Текст книги "Чаша крови (ЛП)"

Автор книги: Отис Клайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Отис Клайн. Чаша крови

© Otis Adelbert Kline. The Cup of Blood, «Weird Tales», September 1923

 Это случилось вскоре после окончания Мировой войны: мы с Андерсоном решили отправиться в пеший поход по Шотландии.

Поскольку в мои намерения не входит подробное описание всего путешествия, а цель моя – поведать о том, как оно было прервано самым внезапным и леденящим душу образом, я постараюсь как можно короче изложить события, предшествовавшие той роковой, богатой на события ночи в замке Бладмантон.

Позади были две недели приятных странствий: мы ночевали исключительно в палатке под открытым небом. И вот как-то на исходе дня, изнуренные жарой и жаждой, мы брели по улочкам живописной деревушки, когда цепкий взгляд Андерсона выхватил вывеску, сулившую всевозможные прохладительные напитки самого соблазнительного свойства. Мы прибавили шагу и устремились прямо туда; сбросив тяжелые рюкзаки на пол прохладного трактира, мы принялись смывать пыль с пересохших глоток.

Мой фронтовой товарищ мастер со всеми быстро заводить знакомства, так что не прошло и пяти минут, как он уже вовсю болтал со старым Сэнди Макгрудером, сидевшим за соседним столиком. Старик охотно принял приглашение Андерсона пропустить кружку-другую эля, и собеседником он оказался на редкость занимательным.

Пожалуй, в целом мире не сыщется города, деревни или захудалого хутора, где не было бы своей местной достопримечательности или диковины, которую жители с гордостью не выставляли бы напоказ приезжим. В Сан-Антонио вас непременно спросят: «Видали ли вы Аламо?», в Новом Орлеане – «Бывали ли вы на Французском рынке?», в Риме – «Спускались ли вы в катакомбы?». И все в таком духе.

В нашем же случае местной достопримечательностью оказался замок с привидениями. В замке Бладмантон, уверял нас Сэнди, проживают «бормочущие призраки, крикливые совы, а может, и сам Старый Ник[1]1
  Дьявол (шотл.)


[Закрыть]«.

Я уже было вознамерился поспорить о том, существуют ли в природе всякие бормочущие призраки, но Андерсон ощутимо пнул меня под столом по голени и принялся рьяно засыпать старика вопросами. В результате мы услышали удивительную легенду о древних руинах.

Как оказалось, много лет назад замок Бладмантон служил резиденцией сэра Малькольма Блада, лэрда Бладмантона – жестокого, бесчеловечного монстра. Вся округа люто ненавидела и презирала его как за рабское угодничество перед вышестоящими, так и за бездушную тиранию по отношению к тем подданным, коим не посчастливилось родиться в бедности и безвестности.

Но если безжалостного лэрда люди проклинали, то его супругу, прекрасную и кроткую леди Элен, искренне любили и почитали. Она без устали помогала бедным и страждущим; стоило ей узнать, что кто-то пострадал от жестокости её мужа, она тут же спешила загладить обиду и помочь несчастному, насколько позволял её скромный кошелек.

Леди Элен была дочерью одного из северных лэрдов и после свадьбы привезла с собой в Бладмантон двух старых преданных слуг. А слуги, как им и положено, любили посудачить, так что вскоре вся челядь в замке и жители в его окрестностях во всех подробностях знали, при каких безрадостных обстоятельствах заключался этот несчастливый брак.

Поговаривали, что этот брак с человеком, который был старше её более чем вдвое, леди Элен заключила не по своей воле. Ей тогда едва исполнилось восемнадцать, тогда как сэру Малькольму перевалило за пятьдесят. Отец принудил её пойти к алтарю, когда лэрд Бладмантон предложил этот брачный союз как единственное спасение от полного разорения и изъятия земель за долги, которые старик не мог выплатить из-за своего вконец стесненного финансового положения.

Брак без любви – в лучшем случае вещь трагическая, но когда к нему добавляется отчаяние безнадежной, утраченной любви, он превращается в истинное бедствие. Похоже, именно такая доля и выпала леди Элен: в округе шептались о молодом студенте-богослове, завоевавшем её сердце незадолго до свадьбы, из-за него отец подверг её суровому порицанию. Впрочем, несчастная ни словом, ни делом не выдавала своей печали, оставаясь верной и преданной женой, во всем покорной воле своего лэрда и стремящейся угодить ему во всем. Вопреки тайной скорби, сжимавшей её сердце, она безмолвно и безропотно несла свой крест, день ото дня увядая и бледнея, пока к концу года от неё не осталась лишь тень прежней себя.

Примерно в это же время скончался престарелый приходской пастор, и на его место прислали молодого человека, лишь недавно принявшего духовный сан. Поскольку леди Элен неустанно посвящала себя заботам о страждущих и неимущих, было вполне естественно, что она то и дело сталкивалась с новым пастором в домах его прихожан. И пока она делала всё возможное, чтобы облегчить их земные нужды, он даровал им духовное утешение.

Столь же естественным оказалось и другое. Когда болезнь уже не позволяла ей покидать замок ради её милосердных дел, леди Элен попросила молодого пастора стать её доверенным лицом и раздавать пожертвования от её имени. В этом качестве он стал частым гостем в замке, а поскольку лэрд подолгу отсутствовал, злые языки соглядатаев и сплетников вскоре зачесались, намекая на тайную любовную связь. В конце концов эти наветы дошли и до ушей хозяина.

Сэр Малькольм поначалу наотрез отказывался верить досужим домыслам – до тех самых пор, пока не узнал, что молодой пастор и был тем самым студентом-богословом, когда-то завоевавшим девичье сердце леди Элен. Это открытие вмиг перевернуло всё. Из доверчивого, хоть и сурового супруга он превратился в коварное, лишенное всякой совести исчадие ада.

С этого времени сэр Малкольм неустанно следил за каждым шагом своей жены, проявляя при этом величайшую осторожность, чтобы она ни о чём не догадалась. Однако её поведение всегда было выше всяких похвал, и, если бы не одно несчастное совпадение, он, весьма вероятно, оставил бы свои подозрения и, чего доброго, жестоко отомстил бы клеветникам. Но по роковой случайности в один из дней, когда молодой пастор был в замке, у леди Элен внезапно закружилась голова, и она непременно рухнула бы на пол без чувств, если бы священник не успел подхватить её.

Служанка, находившаяся в тот момент в комнате, поспешила за нюхательной солью, и как раз во время её отсутствия в дверях появился подозрительный лэрд. При виде молодой жены в объятиях воображаемого соперника – даже не заметившего его появления, потому как пастор стоял спиной к двери, – он развернулся и резким шагом направился в свои покои. Ладони его были сжаты в кулаки, а лицо исказила гримаса такой ярости, что слуги, случайно встречавшиеся ему на пути, застывали от ужаса.

Всю ночь он не выходил из своей комнаты, а на следующий день отослал леди Элен погостить к отцу, объявив, что намерен заняться ремонтом и перестройкой замка. Едва она отправилась в путь на север, лэрд уехал в одиночестве и отсутствовал больше месяца. Вернулся он с артелью иностранных рабочих и приказал всем слугам покинуть замок на время работ, так что вся перестройка велась в тайне.

Когда всё было закончено, он лично отвез чужеземцев в Эдинбург и посадил их на корабль, полностью оплатив им путь до родных берегов.

По возвращении он послал за леди Элен и устроил пышный пир в честь открытия обновленного замка. Гости съехались со всех дальних и ближних уголков, и впервые за много лет простым арендаторам дозволили свободно входить в поместье. В начале вечера сэр Малькольм, его супруга и молодой пастор сидели за праздничным столом; их последующее отсутствие никто не замечал почти до полуночи, когда лэрд вновь появился перед гостями – бледный, изможденный и постаревший.

Леди Элен и пастора больше не видели ни в ту ночь, ни после.

Люди судачили, будто влюбленные бежали вместе, но среди слуг ползли пугливые шепотки о том, что ревнивый муж свёл их со свету в каком-то тайном закоулке замка. Один лакей клялся, что в ночь пира, проходя мимо покоев хозяина около одиннадцати часов, услышал женский крик, полный смертельного ужаса. Служанка же, прибиравшая комнату на следующий день, рассказывала, что обнаружила на ковре огромное багровое пятно, а под одним из кресел – серебряную чашу, покрытую коркой запекшейся крови.

То, что лэрд учинил над ними жестокую расправу, казалось, не вызывало ни малейших сомнений, хотя никто не осмеливался ни обвинить его открыто, ни даже задать вопрос по этому поводу.

В полдень после праздничного пира с лэрдом случился удар, и он впал в буйный бред. Старый врач, ухаживавший за ним, объявил, что дни больного сочтены, и в замок срочно вызвали его племянника и наследника, сэра Эрика Блада. Поскольку сэр Эрик в то время находился в Абердине, до его прибытия прошло долгих три дня.

Из всей челяди нашелся лишь один человек, которому хватило смелости сидеть по ночам у постели бредящего хозяина. Старый Стини Макдональд уже целую вечность служил лэрдам Бладмантона; он во всеуслышание заявил, что даже сам Старый Ник не заставит его отступиться от своего долга.

Что именно Стини увидел или услышал в той проклятой опочивальне, не узнал ни один человек. Известно лишь, что около одиннадцати часов той же ночи он выбежал из комнаты, буквально онемев от ужаса, и с тех пор не проронил больше ни единого слова.

Слуги, которым по необходимости приходилось проходить по коридору мимо этой двери, старались миновать её как можно быстрее. Позднее они рассказывали, что из комнаты доносились женские рыдания и стоны, смешивавшиеся с проклятиями и бессвязным бредом лэрда, хотя всем было известно, что в огромной спальне он находился совершенно один.

Когда наконец прибыл сэр Эрик, он сразу направился в покои умирающего, не обращая ни малейшего внимания на страшные рассказы прислуги. Он во всеуслышание заявил, что не боится ни человека, ни чёрта, и если уж умирающий старик способен противостоять неведомой силе в этой комнате, то крепкому мужчине при шпаге и пистолетах и подавно не о чем беспокоиться. Было уже около одиннадцати часов, когда он подошел к постели больного; кучка любопытных, но перепуганных слуг в страхе жалась в коридоре у самой двери.

С появлением племянника лэрд перестал сыпать проклятиями и метаться в бреду и поприветствовал его слабым рукопожатием. Он тяжело, с хрипом ловил ртом воздух, но говорил достаточно разборчиво – его голос долетал даже до тех, кто остался за порогом.

– Ты явился как раз вовремя, племянник, – вымолвил он. – Жизнь едва теплится во мне, а я должен успеть поведать тебе кое-что важное. Всё мое состояние, движимое и недвижимое – земли, деньги, всё без остатка – после моей смерти переходит к тебе. У меня к тебе лишь одна просьба, и касается она погребения моего тела. В большой кладовой, что в самом конце донжона, стоит тяжелый окованный железом сундук. Открой его, внутри ты найдешь свинцовый гроб. Запечатай мои останки в этом гробу и безо всяких молитв и обрядов упокой его в склепе, который я велел возвести подле башни часовни.

Едва эти слова слетели с его губ, как колокол часовни начал торжественно отбивать одиннадцать ударов, и воздух прорезал пронзительный женский вопль, полный невыразимой муки. В то же мгновение старый лэрд откинулся на подушки и испустил дух, а молодой наследник, намертво вцепившись в пистолеты, стал пятиться к двери – ведь крик раздался прямо здесь, внутри комнаты, где, как все ясно видели, не было ни одной женщины.

За этим последовали приглушенные рыдания и стоны, а в стены, пол и потолок словно принялся неистово колотить кто-то невидимый. Слуги поспешили ретироваться, и сэр Эрик, не став медлить, последовал их примеру.

На следующий день он исполнил распоряжения покойного и при этом столкнулся со странным и неожиданным происшествием. Как раз в тот момент, когда свинцовый гроб опускали в усыпальницу, её крышка с громким грохотом захлопнулась, и перепуганные носильщики выпустили из рук ремни, закреплённые на кольцах гроба.

Молодой лэрд приказал открыть усыпальницу и достать ремни, но когда крышку подняли, оказалось, что и гроб, и ремни бесследно исчезли. Все решили, что здесь не обошлось без происков самого дьявола, ибо склеп был сложен из цельного камня, без единой трещины, в которую можно было бы просунуть даже острие меча. С того дня ни лэрд, ни его слуги не желали иметь с замком Бладмантон ничего общего.

В тот же день они всем скопом покинули замок и нашли временный приют в домах арендаторов, пока молодой лэрд не отстроил себе новую крепость, ближе к деревне.

Мы допивали уже по пятой кружке эля, когда Сэнди закончил свой рассказ.

– И вы хотите сказать, что с тех пор в замке никто не жил? – спросил Андерсон.

– С тех самых пор ни одна живая душа там порога не переступала, – ответил Сэнди, – но сколько еще ходит легенд о путниках да охотниках, что проходили мимо замка в ночи и слышали страшные звуки да вопли, от которых кровь стынет в жилах и мертвые восстать готовы.

– Мне до смерти хочется взглянуть на эти старые руины, – сказал Андерсон.

– Давай сходим и осмотрим их, – предложил я.

Андерсон с грохотом поставил кружку на стол.

– Придумал! – воскликнул он. – Мы отправимся туда и заночуем! Вот это будет приключение. Только представь: разбить лагерь под стенами замка, набитого призраками! Может, удастся кого-нибудь увидеть, а может – услышать их вой.

– Моя повозка ждёт снаружи, – сказал Сэнди, заметно разомлевший от выпитого эля. – Я подброшу вас, успеете осмотреть руины до заката. Но послушайте совета старого Сэнди Макгрудера: разбивайте палатку в другом месте. Что до меня, я бы не остался на ночь в тени стен замка Бладмантон даже за всё серебро эдинбургских банков.

Мы закинули рюкзаки на спины и пошли за стариком на улицу, где у полуразвалившегося шарабана стояла тощая, длинноногая и шелудивая кляча. Наша колымага угрожающе заскрипела, едва мы забрались внутрь, и мы покатили вперед, с грохотом и тряской прокладывая путь по пыльной дороге.

Так мы проехали мили четыре, после чего свернули на узкую тропу, ведущую сквозь густую тенистую чащу. На крутом повороте перед нами внезапно выросло величественное сооружение – величественное вопреки полуразрушенным башням, оголенным остовам дозорных вышек, обвалившимся навесным бойницам и искрошенным временем крепостным зубцам и амбразурам. Замок стоял частью на склоне холма, частью на ровном дне долины. Извилистая дорога вывела нас прямо к потайной задней двери, к которой была прислонена подгнившая лестница, и повела дальше – к косогору как раз напротив подъемного моста, где из земли бил родник с чистой, искрящейся водой.

– Ну вот, – сказал Сэнди, спрыгивая с телеги с поразительной для его лет ловкостью. – Как говаривал ваш генерал Першинг у гробницы Лафайета: «Мы здесь».

– Идеальное место для лагеря! – воскликнул Андерсон, и мы разом спрыгнули на землю.

Мы принялись наперебой просить Сэнди провести нас по замку и показать места, о которых он рассказывал, но старик наотрез отказался.

– Я в это дурное, обжитое призраками место не сунусь, даже если бы мне отдали все земли нашего прихода, – отрезал он. – И если у вас на уме то же самое, заклинаю вас: поберегитесь. Пускай вы и были бравыми солдатами и разбили врага наголову, помните – у человека бывают такие враги, которых пулей да штыком не одолеть.

– Если ты намекаешь на Его Сатанинское Величество и его бесенят, – с улыбкой отозвался Андерсон, – то лично я охотно рискну. Мне уже доводилось воевать в рядах «Дьявольских псов»[2]2
  Прозвище морских пехотинцев США, данное им немцами.


[Закрыть] и бок о бок с «Адскими леди»[3]3
  Прозвище шотландского пехотного полка Британской армии «Чёрная стража». Оно появилось во время Первой мировой войны среди германских солдат, которые противостояли этому формированию.


[Закрыть].

– Да пусть приходит хоть сам Вельзевул, – подхватил я, – и прихватит с собой парочку своих мерзких прихвостней. Что до призраков, мне прямо-таки любопытно послушать их вопли. Право, вряд ли на свете найдется что-то более занимательное, чем тварь без легких и голосовых связок, способная истошно орать.

Сэнди печально отвернулся.

– Эх, бедные вы, неразумные ребята, сами не ведаете, о чем так легкомысленно толкуете. Не сомневаюсь, вам придется дорого заплатить за каждое слово. Но раз уж вы не собираетесь возвращаться со мной, мне пора в путь – ночь-то скоро опустится.

Старик наотрез отказался брать деньги за помощь, так что мы от всего сердца поблагодарили его и весело распрощались. Он укатил, и его повозка еще долго громыхала по извилистой тропе.

Я принялся было разворачивать палатку, но Андерсон перехватил мою руку.

– Подожди, Арт, – сказал он, – у меня есть идея.

Я вопросительно взглянул на него.

– Нет никакой необходимости ставить палатку сегодня ночью, – продолжил он.

– Ах вот какая у тебя идея? Смотри, от таких великих мыслей тебе скоро шляпа мала станет. Что касается меня, я собираюсь спать под брезентом. В воздухе пахнет дождём, да и…

Андерсон посмотрел на меня с легкой обидой.

– Если бы ты соизволил выслушать меня до конца, а не делать столь чертовски поспешных выводов, то, возможно, передумал бы. Кто вообще говорил про сон под открытым небом? Я собирался предложить переночевать под крышей.

– Ты имеешь в виду – в замке? – В моем голосе промелькнула странная нотка… назовем ее тревогой, выдавшая внутреннее неприятие, в котором я сам себе еще толком не отдавал отчета.

– Конечно, если ты боишься…

– Кто боится? Да ты сам наложил в штаны, чурбан ты эдакий.

Он рассмеялся.

– Хороши же мы – берем друг друга на слабо, точно пара школьников. Я прекрасно знаю, что в этом старом замке бояться совершенно нечего, да и ты это знаешь. Зато мы не вымокнем до нитки. Ты заметил ту тяжелую гряду туч на севере? Надвигается мощная буря, и на этом склоне нас гарантированно зальет, с палаткой или без.

– Ну, ладно, давай хотя бы поджарим яичницу с беконом, прежде чем идти внутрь, – уступил я. – Я так голоден, что мой желудок, поди, уже к спине прилип.

– Ой, брось. Приготовим все внутри. Там наверняка полно каминов, и не думаю, что у нас возникнут проблемы с дровами.

Мы подхватили вещи; Андерсон пошел первым, и мы осторожно ступили на шаткий, просевший подъемный мост. Глубокий ров почти пересох, так как нижняя насыпь обрушилась, но далеко внизу струился тонкий ручей, питаемый родником, бьющим на склоне холма. Мы миновали внешний двор и вышли во внутренний, где четкий стук наших сапог по стертым каменным плитам жутковатым эхом отдавался от окружающих стен. Мой спутник огляделся с видом человека, для которого осмотр феодальных замков – дело повседневное, и направился к высокой арочной двери справа от нас.

– Жилые покои лэрда должны быть в этой части здания, – авторитетно заявил он.

Преследуемые по пятам гулким эхом пустого замка, мы пересекли коридор, прошли через огромную комнату – судя по всему, банкетный зал, – и свернули в следующий коридор. Андерсон заглядывал почти в каждую дверь, мимо которой мы проходили. Наконец он шагнул в одну из комнат, более просторную и богато убранную, чем остальные, и я последовал за ним.

– Похоже, это хозяйская спальня, – сказал он, сбрасывая рюкзак на пол. – Уф! Ну и затхлостью же здесь прет, и пылища кругом. Давай расстелем палатку прямо на полу перед камином. Так у нас будет хоть какое-то чистое место, чтобы поесть и поспать.

В камине оставалось немного недогоревших до конца углей и головешек; мы сгребли их в кучу, и вскоре в нем весело затрещало пламя. Мы условились, что я займусь ужином, пока Андерсон сходит наружу и поищет еще дров.

Когда кофе уже вовсю булькал, а бекон аппетитно скворчал, я принялся расхаживать по комнате, разглядывая её в колеблющемся отсвете костра. Хмурые сумерки стремительно сменялись ночной тьмой, и окна по обе стороны от камина, ничуть не добавляя света, казались лишь тусклыми серыми пятнами на стене.

Самым приметным предметом в покоях была огромная кровать под балдахином, в которой, если верить слухам, лэрд Бладмантон уснул вечным сном. Даже сквозь толстый слой покрывавшей их пыли было видно, что тяжелые занавеси сделаны из богатой ткани. С одной стороны они были отдёрнуты, а смятая постель подтверждала рассказ Сэнди о том, как поспешно бежали отсюда сэр Эрик и его слуги. Из остальной мебели здесь обнаружились три стула, красиво украшенный резьбой стол и два массивных сундука. Что до самой комнаты, то потолок здесь был балочным, обшитые панелями стены местами украшали выцветшие гобелены, а грубый дощатый пол, покрытый грязным, изъеденным молью ковром, уныло и жалобно скрипел при каждом шаге.

Я вернулся к камину, расставил наши оловянные тарелки, чашки, разложил столовые приборы, разбил яйца в горячий жир, вытопившийся из бекона, и пошёл звать Андерсона. Я громко окликнула Андерсона в коридоре, но мне ответило лишь мое собственное эхо.

«Что могло его задержать?» – задумался я.

Он должен был вернуться максимум минут через десять, ведь до внутреннего двора, где дров было навалом, идти всего ничего, а его не было уже добрых двадцать минут. Я прошел по темному коридору, пересек банкетный зал и, кое-как добравшись до внешнего перехода, шагнул через арочный проем во двор. Андерсона нигде не было видно.

– Джек! – громко крикнул я. – Эй, Джек!

Испуганная сова, шумно хлопая крыльями, вылетела из ниши позади меня, пока я тщетно вслушивался, надеясь уловить хоть какой-то ответный крик. Я отлично знал: будь Андерсон в пределах слышимости, он обязательно отозвался бы, так что теперь я был глубоко озадачен и не на шутку встревожен. Он отличался на редкость любопытным нравом, и бог весть, что могло с ним стрястись. Я поспешил к потайной двери в стене, ожидая увидеть его лежащим на дне рва, но луч моего карманного фонарика высветил лишь заросшие сорняками склоны, замшелые стены и отблески журчащего далеко внизу ручейка.

Казалось, ничего не оставалось, как обследовать замок сверху донизу, и я приступил к выполнению задания с мрачным предчувствием беды, от которого было невозможно избавиться

Осмотрев каждую комнату и коридор на уровне внутреннего двора, я поднялся по ненадёжным ступеням полуразрушенной башенки и начал планомерные поиски на верхних ярусах и крепостных стенах, освещая фонариком все темные уголки и отвесные парапеты в тех местах, где, как мне казалось, мог сорваться мой импульсивный друг.

Когда я стоял на самой верхней площадке главной башни, гроза, уже какое-то время зловеще погромыхивавшая вдали, накинулась на замок со всей яростью разбушевавшейся природы. Потоки дождя обрушились на развалины и в мгновение ока промочили меня до нитки. Ветвистые молнии то и дело вспыхивали над башнями, надстройками и шпилями, а каменный пол под моими ногами содрогался при каждом ужасающем раскате грома.

Я поспешил укрыться в темной комнатке внутри башни и, пока снаружи свирепствовала стихия, попытался разогнать нависшие над душой тучи дурных предчувствий относительно судьбы друга, призвав на помощь свет разума. Я ведь проверил каждый дюйм в самом замке и вокруг него, но не обнаружил ни единого следа моего пропавшего спутника!

Уж в чем я был уверен, так это в том, что он не сбежал, бросив меня, – Андерсон был не из таких. Что же тогда с ним случилось? Мне приходили на ум лишь два возможных объяснения: либо он вернулся к нашему лагерю и, никого там не застав, сейчас сам ищет меня, либо кто‑то… или что‑то… расправилось с ним.

Поскольку второе предположение казалось совершенно нелепым, мне оставалось лишь одно логичное решение – вернуться в хозяйскую спальню и ждать друга там.

Я спустился по раскачиваемой ветром башенке, с боем прорвался сквозь бушующие во дворе потоки дождя и с помощью фонарика без особых приключений добрался до комнаты. Андерсона там не было, как не было и никаких признаков его возвращения. Яичница с беконом превратились в угольки, кофейник полностью выкипел, а от костра осталась лишь горстка тусклых красных углей.

Поставив почерневшую кухонную утварь на каминную полку, я подбросил остатки своих скромных дровяных запасов на тлеющие угли, раздул пламя и встал поближе, чтобы обсушить промокшую одежду. Все мысли о голоде полностью испарились – моё внимание было целиком поглощено таинственным исчезновением друга и тем тревожным положением, в котором я оказался. Один-одинешенек в огромном, темном, сыром средневековом замке, где не было ни одной живой души, кроме сов и крыс, и который в народе твердо считался обителью воющих и бормочущих призраков.

Не то чтобы я по-настоящему боялся – во всяком случае, не в тот момент, – но должен признать, что какое-то подобие страха закралось мне в душу, когда я мысленно вернулся к рассказу Сэнди Макгрудера и подсознательно связал его с пропавшим без вести Андерсоном.

Я говорю «подсознательно», потому что разумом я ни за что не желал признавать существование призраков. К тому же я рассуждал так: даже если они и существуют – некие развоплощенные сущности, чьи тела состоят из чего-то не более осязаемого, чем свет или, скажем, пар, – они чисто физически не способны производить шум или двигать материальные предметы. А уж мысль о том, что подобное существо могло похитить моего товарища, и вовсе казалась полнейшим абсурдом!

Буря постепенно утихла, сменившись ровным, мерно шуршащим дождем; громыхало теперь лишь изредка. Так продолжалось около часа, после чего всё стихло окончательно, и единственным живым звуком оставался редкий стук капель, срывавшихся с карнизов и крепостных зубцов. Наступившая относительная тишина действовала на редкость угнетающе.

Последние остатки моих дров превратились в крошечную горстку тлеющих углей, и я понимал, что скоро погаснут и они – от силы через полчаса. Комнату уже окутал густой полумрак, в котором от окружающих предметов остались лишь блеклые, причудливые очертания.

Мне показалось – или я действительно заметил, – что занавеси на кровати лэрда под балдахином слегка шевельнулись. В то же мгновение звук, раздавшийся, судя по всему, прямо у меня за спиной, заставил меня резко обернуться, словно я был загнанным в угол зверем, и каждый волосок на голове встал дыбом. Казалось, что кто-то ползет или скользит по полу; это явно происходило внутри комнаты, однако в том месте, откуда он доносился, я видел лишь обшитую панелями стену да пыльный ковер.

Я попытался взять себя в руки.

«Должно быть, крысы или какая-то другая живность роется в сундуках, – подумал я. – Соберись, старина. Помни, никаких призраков не…»

Мой внутренний монолог был прерван другим звуком – звуком, от которого кровь застыла у меня в жилах. По своему характеру он был отчетливо человеческим: глубокий, прерывистый, похожий на всхлип вздох – так вздыхает человек, только что очнувшийся от кошмарного сна или отходящий от наркоза после операции. Я схватил ржавые каминные щипцы и, затаив дыхание, замер в ожидании того, кто или что сейчас появится.

Щипцы придали мне уверенности, и я решительно обыскал комнату, заглядывая за гобелены, проверяя углы и заглядывая под мебель. Твердо убедив себя в том, что это была всего лишь галлюцинация, вызванная самовнушением, я вернулся к расстеленному брезенту и раскатал одеяло – к этому моменту я был совершенно измотан и отчаянно нуждался в сне.

С раннего детства у меня вошло в привычку заводить часы каждый вечер перед сном. Автоматически я покрутил колесико между большим и указательным пальцами и одновременно бросил взгляд на циферблат. До одиннадцати оставалась ровно одна минута. В ту же секунду мне в голову хлынули воспоминания о том, как старый Сэнди поминал одиннадцать часов. Вместе с ними вернулось прежнее чувство леденящего ужаса и навязчивая, интуитивная уверенность, что в этой комнате я не один. Затаив дыхание, я следил, как тонкая стрелка стремительно отсчитывает секунды.

Одиннадцать часов наступили и прошли без каких-либо происшествий. В четверть двенадцатого я уже начал дышать свободнее и как раз собирался стянуть сапоги, мысленно ругая себя за беспочвенный суеверный страх, когда это началось – утробный, леденящий кровь вопль, полустон-полукрик, переросший затем в глухие, жалобные стенания, словно кто-то мучился от невыносимой боли или предсмертной агонии.

Затем я снова услышал тот самый скользящий звук, а также громкие удары, которые, казалось, исходили от стен и потолка комнаты. В тот же момент мой огонь погас, и я остался в полной темноте.

Чувство, охватившее меня в ту секунду, трудно описать словами. Те, кто хоть раз страдал от ночных кошмаров, поймут, что я имею в виду. Если вкратце и насколько я вообще способен это объяснить: тебя словно намертво стягивают невидимые, неподатливые обручи, обладающие прочностью закаленной стали. К этому примешивается ощущение смертельного страха – куда более ужасного, чем тот, что испытываешь перед лицом реальной, видимой опасности.

Я словно прирос к месту, не в силах пошевелить даже пальцем. По мере того как продолжались потусторонние звуки, казалось, что невидимые путы на моей груди сжимаются всё сильнее, так что дышать становилось почти невозможно.

Я сделал колоссальное, отчаянное усилие, чтобы разрушить это оцепенение, пошевелиться, закричать. Результатом стал лишь булькающий, нечленораздельный звук – я бы ни за что не признал в нем собственный голос. Затем перед глазами на миг вспыхнули мириады сверкающих искр, и нить моего сознания спасительно оборвалась.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я пребываю в уверенности, что найдутся те, кто сочтет меня трусом и дураком, но я твёрдо решил не скрывать правды и ничего не приукрашивать, стараясь выставить себя героем. Сравнительно немного людей сталкивались с непостижимым один на один и в полной темноте, и потому лишь немногие смогут мне посочувствовать – лишь немногие по-настоящему поймут ужас того мгновения.

Для меня нет страха более ужасного, чем страх перед неизвестностью. Полагаю, даже осознание неизбежности скорой смерти показалось бы пустяком по сравнению с ним. И учтите, я никогда не был суеверным – и ни разу, даже втайне от самого себя, не признавал существования потусторонних сил.

То обстоятельство, что я пролежал в каталептическом оцепенении в той комнате до самого рассвета, возможно, спасло мне жизнь. И я точно уверен, что это, по крайней мере, уберегло мой рассудок.

Когда я очнулся, розовое сияние зари, льющееся из двух окон, мягко озаряло комнату. Пугающие ночные звуки рассеялись вместе с темнотой. Я вспоминал о них так, как вспоминают дурной сон. Более того, когда я мысленно вернулся к пережитому при дневном свете, сама мысль о том, что это могло быть чем-то большим, нежели просто кошмар, показалась мне глупой.

Я продрог до самых костей и решил сначала разжечь огонь в камине, а затем возобновить поиски моего пропавшего товарища. Я понимал, что дрова во внутреннем дворе слишком отсырели, поэтому обыскал несколько соседних комнат – во всех них тоже были камины – и нашел достаточно сухого топлива.