Текст книги "Игра Эндера"

Автор книги: Орсон Скотт Кард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Буквально только что я в своих мыслях сравнивала тебя с ним.

– У меня нет ненависти к евреям, Вэл. Я не хочу никого уничтожать. И войны тоже не хочу. Мне нужно, чтобы мир был единым. Разве это плохо? Я не хочу, чтобы мы вернулись к старым временам. Ты читала про мировые войны?

– Да.

– Тогда должна понимать, что может произойти. Или того хуже. Однажды мы проснемся и узнаем, что живем под властью Варшавского договора. Чарующая перспектива, не правда ли?

– Питер, мы дети, разве ты не понимаешь? Ходим в школу, растем…

Она сопротивлялась Питеру, но очень хотела, чтобы он переубедил ее. Да, она хотела этого с самого начала.

Однако Питер еще не догадывался, что победил.

– Если я в это поверю, если приму это, мне придется сидеть в заднем ряду и ждать, смотреть, как одна за другой исчезают возможности, ведь, когда я вырасту, будет уже поздно. Послушай меня, Вэл. Я знаю, что ты думаешь обо мне, как ты ко мне относишься. Я был жестоким, злым братом. Я плохо обращался с тобой, изводил Эндера, пока его не забрали. Но это не от ненависти. Я люблю вас обоих. Мне просто необходимо… управлять, контролировать, понимаешь? Для меня нет ничего важнее власти – это мой дар, я вижу слабые места людей, знаю, как пользоваться этим. Мне даже думать не приходится – все происходит само собой. Я мог бы стать бизнесменом, войти в большую корпорацию, я стал бы интриговать и маневрировать, пока не пробился бы на самый верх. И что получил бы в результате? Ничего. Мне нужно править, Вэл. Мне нужна власть. Но это должна быть власть над чем-то стоящим. Я хочу сделать то, что не удавалось никому. Объединить мир. И если будет новое нашествие, если после того, как мы разберемся с жукерами, придет новый враг, он обнаружит, что мы заселили тысячи планет, что мы ладим друг с другом и что нас невозможно уничтожить. Ты понимаешь? Я хочу спасти человечество от самоуничтожения.

Она никогда не слышала раньше, чтобы Питер говорил так горячо и искренне. Ни намека на ерничество, ни тени лжи в голосе. Он растет. Стал мастером. Или же на самом деле говорит то, что думает.

– Значит, двенадцатилетний парнишка и его младшая сестренка могут спасти мир?

– А сколько лет было Александру Великому? Да я и не собираюсь проделать это за одну ночь. Просто начинать надо уже сегодня. И я начну. Если ты поможешь мне.

– Не верю, что убийство тех белок было всего-навсего частью плана. Думаю, тебе просто нравится это делать.

И тут Питер закрыл лицо руками и заплакал. Валентина решила, что он притворяется, но потом забеспокоилась. Может быть, вполне вероятно, он действительно любит ее и вот сейчас, когда все стоит на кону, наконец открылся перед ней, показал свою слабость, чтобы завоевать ее любовь. «Он пытается дергать за ниточки, но это вовсе не значит, что он неискренен», – думала Валентина. Когда Питер отнял руки, его щеки были мокры от слез, а глаза покраснели.

– Знаю, – сказал он. – И боюсь этого больше всего на свете. Ну, что я и в самом деле чудовище. Я не хочу быть убийцей, просто не могу с этим справиться.

«И это Питер, который никогда не показывал слабости! Ах, какой ты умный, Питер. Ты сберег свои слезы, использовал их, чтобы в нужную минуту тронуть мое сердце. И добился своего. Ибо если хоть сотая доля того, что он сказал, правда, значит Питер вовсе не чудовище, значит я могу удовлетворить собственное стремление к власти, не опасаясь потерять человеческий облик, ведь меня влечет туда же, куда и его». Валентина понимала, что Питер просчитал ситуацию от и до, но верила, что именно поэтому он говорит правду. Он проходил слой за слоем, пока не добрался до доверия, скрытого глубоко-глубоко внутри ее.

– Вэл, если ты мне не поможешь, я просто не знаю, в кого превращусь. Но если ты останешься со мной, будешь моим партнером, моей половиной, ты сможешь удержать меня от… Ну, сама знаешь от чего.

Она кивнула. «Ты лишь притворяешься, что хочешь разделить со мной власть, – подумала она, – но я могу управлять тобой, а ты об этом и не подозреваешь».

– Хорошо. Я помогу.

Как только отец согласился предоставить им свой гражданский допуск, Питер и Валентина начали экспериментировать. Они избегали тех областей, где нужно было называться настоящим именем. Это оказалось нетрудно: фамилию проверяли, только если речь шла о деньгах. Деньги им были не нужны. Им требовалось уважение, и они могли его заработать. В Сети, взяв себе фальшивое имя, они могли изображать кого угодно: стариков, пожилых женщин, ангелов Господних – нужно было только соблюдать определенную манеру письма. Люди будут судить о них только по словам, по их мыслям. В компьютерной Сети все граждане равны.

На первом этапе они использовали подставные имена, а не те псевдонимы, которые, по плану Питера, должны были прогреметь на весь мир. Конечно, участвовать в больших национальных или международных политических форумах их пока не приглашали. Сначала нужно побыть слушателем, чтобы тебя избрали. Поэтому они слушали и учились, читали статьи, написанные известными людьми, следили за дискуссиями и сводками новостей.

А вот на собраниях поменьше, где простые люди могли высказать свое мнение о большой политике, они уже вели себя по-другому. Питер настаивал на том, что поначалу их высказывания должны быть скандальными и провокационными.

– Мы можем узнать, как работают наши статьи, только если получим ответную реакцию. А на тихое блеяние никто и внимания не обратит.

Они пустили фейерверк – и люди отозвались. Замечания, появившиеся в публичных сетях, были сплошь уксус, а те, что приходили по почте авторам лично, и вовсе источали яд. Зато теперь Питер и Валентина поняли, какие аргументы кажутся публике детскими и незрелыми. Они учились.

Когда Питер наконец решил, что они пишут совсем как взрослые, он похоронил псевдонимы. Наступила вторая фаза плана: теперь надо было привлечь общественное внимание.

– Мы должны полностью разделиться, – сказал он. – Будем писать на разные темы. Ни в коем случае нельзя ссылаться друг на друга. Ты будешь работать в сетях Западного побережья, я – на юге. А теперь пошли делать домашнюю работу.

И они занялись домашней работой. Иногда мать и отца беспокоило, что Питер и Валентина почти все время проводят вместе, с компами под мышкой. Но жаловаться было не на что, так как оба приносили из школы отличные отметки и Валентина хорошо влияла на Питера. О да, ей удалось полностью изменить его. В погожие дни Питер и Валентина уходили работать в лес, а если шел дождь, проводили время в маленьких ресторанчиках и крытых парках – там они трудились над своими политическими статьями. Питер очень тщательно формировал обе личности – так, чтобы его идеи были примерно поровну разделены между ними. Но также он сотворил и парочку второстепенных персонажей, чтобы создать видимость «третьей партии».

– У каждого из нас должны появиться свои последователи, – объяснил он.

Однажды, устав писать и переписывать текст и отчаявшись удовлетворить чересчур требовательного Питера, Валентина взвилась:

– Пиши сам!

– Не могу, – спокойно возразил он. – У наших личностей не должно быть ничего общего. Ты забываешь, что потом, когда мы прославимся, кто-нибудь обязательно проведет сравнительный анализ наших текстов. Мы все время должны быть разными людьми.

И она вернулась к своей работе. Ее персонажу Питер дал имя Демосфена, а себя назвал Локком[2]2
  Демосфен (ок. 384 г. до н. э. – 322 г. до н. э.) – древнегреческий оратор. Прославился своими речами, в частности «филиппиками», направленными против Филиппа II, отца Александра Македонского. Именно благодаря ораторскому искусству Демосфена Греция объединилась на борьбу против Македонии. Джон Локк (1632–1704) – британский философ, чьи идеи оказали огромное влияние на развитие политической философии. Его трудами вдохновлялись американские революционеры, позднее воплотив многие политические воззрения Локка в Декларации независимости.


[Закрыть]. Любому сразу становилось ясно, что это не реальные имена, а псевдонимы, но это тоже было частью плана.

– Пускай ломают голову, пытаясь угадать, кто мы.

– Но если мы станем по-настоящему знамениты, правительство начнет расследование и по нашему допуску сразу все узнает.

– До того как это случится, мы успеем окопаться в полный профиль. Конечно, люди будут здорово шокированы тем, что Локк и Демосфен всего лишь пара детишек, но, видишь ли, к тому времени они уже привыкнут слушать и слушаться нас. Наш авторитет нисколечко не пострадает.

Затем они стали организовывать для своих персонажей дискуссии. Валентина делала некое заявление, а Питер под вымышленным именем пытался опровергнуть его. Она отвечала точно и разумно, и завязывалась живая дискуссия, в которой демонстрировалось незаурядное мастерство политической риторики. У Валентины был нюх на аллитерацию, ее фразы легко запоминались. Вылизав сценарий, они переносили действие в Сеть, делая разумные паузы в полемике, чтобы создать ощущение спонтанности и естественности. Иногда в их споры влезали посторонние, но Питер и Валентина либо вовсе не обращали на них внимания, либо слегка изменяли программу, подстраиваясь к новой ситуации.

Питер аккуратно записывал самые лучшие реплики, а потом проверял, не вынырнут ли они где-нибудь в другом месте. Это случалось не всегда, но все же многие формулировки повторялись раз за разом в больших дискуссиях в престижных сетях.

– Нас читают, – отмечал Питер, – наши идеи просачиваются в умы.

– Наши фразы.

– Это всего лишь единица измерения. Смотри-ка, мы приобретаем влияние. Нас еще не знают по именам, но уже обсуждают поднятые нами проблемы. Мы определяем повестку дня. Вперед, сестренка, мы пробьемся.

– Может, нам стоит попробовать самим влезть в какие-нибудь большие дебаты?

– Нет. Подождем, пока нас не пригласят.

Они работали уже семь месяцев, когда одна из сетей Западного побережья прислала Демосфену письмо с предложением вести еженедельную колонку на довольно-таки престижном новостном портале.

– Но я не справлюсь с этой работой, – сказала Валентина. – Я даже ежемесячный обзор не потяну.

– Во-первых, это два разных жанра. Во-вторых, потянешь.

– Нет. Я еще ребенок. У меня опыта нет.

– Скажи, что ты согласна, но, поскольку у тебя нет желания сбрасывать маску, они должны платить тебе гонорар не деньгами, а сетевым временем. Выцарапай у них новый допуск на имя их корпорации.

– И если правительство захочет узнать, кто я…

– Ему объяснят, что ты анонимный подписчик Калифорнийской сети. Так мы выведем из игры отцовский допуск. Я только одного не понимаю: почему Демосфена пригласили раньше, чем Локка?

– Потому что талант всегда пробьется.

Это была замечательная, увлекательная игра. Но Валентине совсем не нравилась политическая позиция, навязанная Демосфену Питером. Ее персонаж понемногу стал превращаться в злобного, достаточно параноидального публициста, выступающего против России. Это беспокоило ее еще и потому, что в их тандеме именно Питер знал, как управлять людскими страхами, и ей все время приходилось обращаться к нему за помощью. Зато Локк был умерен, корректен и сопереживал всем и вся. В этом был свой смысл. Будучи созданием Валентины, Демосфен не мог не обладать неким сопереживанием, а Локк, наоборот, играл на страхах людей, только тоньше. Но сложившееся положение дел крепко привязывало Валентину к брату. Она не смогла бросить Питера и использовать личность Демосфена в своих интересах. Просто не знала как. Впрочем, это работало в обе стороны. Питер тоже не мог обойтись без ее советов. Или мог?

– Я думала, ты хочешь объединить мир. Но если я напишу все так, как ты просишь, получится, что я призываю к войне со странами Варшавского договора.

– Да не к войне! Ты требуешь, чтобы они открыли свои сети и прекратили блокировать нас. Свободный обмен информацией. Господи, это же черным по белому записано в законах, принятых Лигой.

Вовсе не желая этого, Валентина заговорила голосом Демосфена, хотя мнения, которые она высказывала, никак не могли принадлежать ему.

– Всем известно, что с первого дня существования Лиги страны Второго Варшавского договора рассматриваются как единое целое, к которому применяются эти самые законы. Международный поток информации беспрепятственно поступает туда. А вот характер обмена информацией между участниками Варшавского договора есть их собственное внутреннее дело. И только на этом условии они согласились, чтобы Америка стала Гегемоном Лиги.

– Ты защищаешь позицию Локка, Вэл. Доверься мне. Ты должна призывать к роспуску Варшавского договора. Тебе нужно разозлить массу народа. А потом, когда ты «начнешь понимать» необходимость компромисса…

– …Меня перестанут слушать и развяжут войну.

– Вэл, поверь, я знаю, что делаю.

– Почему я должна тебе верить? Ты вовсе не умней меня, и в подобных делах у тебя тоже нет опыта.

– Мне тринадцать, а тебе – десять.

– Почти одиннадцать.

– И я знаю, все работает.

– Ладно, будь по-твоему. Но эту чушь про «свободу или смерть» я писать не буду.

– Будешь как миленькая.

– В один прекрасный день нас поймают, и у многих возникнет логичный вопрос: Демосфен – это же маленькая девочка, откуда в ней такая жажда крови? Спорим, ты расскажешь им, как заставлял меня писать все это?

– Слушай, малышка, может, у тебя просто месячные?

– Ненавижу тебя, Питер Виггин.

Хуже всего было то, что ее колонку начали перепечатывать местные сети и отец начал читать ее писанину вслух за столом.

– Наконец-то появился парень, который умеет думать, – говорил он и цитировал в доказательство несколько наиболее ненавистных Валентине пассажей. – Мы будем дружить с этими русскими гегемонистами, пока не разделаемся с жукерами. Но после победы… Не оставлять же нам половину цивилизованного мира на положении прислужников Русской империи, не так ли, дорогая?

– Дорогой, по-моему, ты воспринимаешь все это слишком серьезно, – отвечала мать.

– Мне нравится этот Демосфен. Ну, направление его мыслей. Удивляюсь, почему он не появляется в главных сетях. Я искал его выступления во время последних дебатов о международных отношениях. Знаешь, он не участвовал.

У Валентины пропал аппетит, и она вышла из-за стола. Вскоре за ней последовал Питер.

– Итак, тебе не нравится лгать отцу, – сказал он. – Ну и что? На самом деле ты не лжешь ему. Ведь он не знает, что ты Демосфен, да и Демосфен говорит вовсе не то, что ты думаешь. Две эти лжи отменяют друг друга. Самоуничтожаются.

– Неудивительно, что постулаты Локка отдают сволочизмом. При таких-то логических построениях.

Но ее раздражало не то, что она солгала отцу. Ее больше волновал тот факт, что отец во всем соглашался с Демосфеном, а ей казалось, что к ее персонажу могут прислушиваться только глупцы.

Через несколько дней Локку предложили вести колонку в новостной сети Новой Англии – чтобы противопоставить его спокойную позицию растущей популярности Демосфена.

– Неплохо для ребятишек, у которых всего восемь волос в паху на двоих, – сказал Питер.

– От еженедельной колонки до мирового господства длинный путь, – напомнила Валентина. – Такой длинный, что никто еще не прошел его до конца.

– Ошибаешься. Кое-кто прошел. Не этим путем, но похожим. В своем первом выступлении я собираюсь сказать пару гадостей о Демосфене.

– Идет. Но Демосфен не будет замечать существования Локка.

– До поры до времени.

Теперь они зарабатывали достаточно и пользовались отцовским допуском, только если им срочно требовалась какая-нибудь проходная фигура. Однажды мать заметила Питеру, что они с сестрой слишком много времени проводят в сетях.

– А Джек все работал и не играл – и невеселым мальчиком стал… Помнишь стишок?

Питер притворился, что у него задрожали руки.

– Ну, если ты считаешь, что я должен остановиться, – пробормотал он, – думаю… Думаю, что справлюсь с собой. В этот раз у меня все получится.

– Нет-нет, – запротестовала мать. – Я вовсе не хочу тебя останавливать. Только… будь осторожен, вот и все.

– Я очень осторожен, мама.

Ничего не произошло, ничего не изменилось за прошедший год. Эндер был уверен в этом, но откуда тогда такой кислый привкус во рту? Он все еще лидировал в личном зачете, и никто уже не сомневался в заслуженности его результата. В девять лет он стал взводным в армии Фениксов, командовала которой Петра Акарнян. Он продолжал вести свои ежевечерние практические занятия, на которые мог прийти любой залетный. Правда, вместе с тем их посещали элитные солдаты, специально направляемые туда командирами. Алай командовал взводом в другой армии, что не мешало им с Эндером оставаться друзьями. Шен взводным не стал, но это его вовсе не тревожило. Динк Микер наконец согласился на повышение и сменил Носатого Рози на посту командира армии Крыс. Все хорошо, все просто прекрасно, лучше не придумаешь…

Отчего же так ненавистна жизнь?

Он вошел в неизменный ритм игр и тренировок. Ему нравилось обучать ребят из своего взвода, а они были готовы идти за ним в огонь и в воду. Его уважали все, на вечерних занятиях к нему обращались с почтением. Туда приходили командиры – изучать его методы. В столовой другие ребята подходили и спрашивали разрешения присесть рядом. Даже учителя были вежливы.

От всего этого ему хотелось кричать.

Эндер следил за мальками армии Петры, за новичками, только что покинувшими свои группы, смотрел, как они играют, как передразнивают своих командиров, когда уверены, что их никто не видит. Еще было товарищество старых друзей, тех, кто провел рядом годы в Боевой школе. Они тоже шутили и смеялись вместе, вспоминали прежние бои, давно покинувших школу командиров и солдат.

Но с его старыми друзьями не было ни смеха, ни воспоминаний. Только работа. Возбуждение от хорошо проведенной игры, но не более того. Сегодня он подумал об этом во время вечерней тренировки. Эндер и Алай обсуждали тонкости маневрирования в открытом космосе. Шен подошел, послушал пару минут, а потом схватил Алая за плечи и закричал:

– Работаем сверхновую! Работаем сверхновую!

Алай расхохотался, а Эндер смотрел, как они вместе вспоминают то самое сражение, когда их спас этот маневр, как они обошли старших и…

А потом они вспомнили, что Эндер все еще стоит рядом.

– Извини, Эндер, – сказал Шен.

«Извинить… За что? За дружбу?»

– Знаете, я ведь тоже был там, – сказал Эндер.

И они снова извинились. Вернулись к делу. Вернулись к уважению. И Эндер понял, что им даже не пришло в головы включить его в свой смех, в свою дружбу.

«Но с чего бы они решили, что я хочу быть с ними? Разве я смеялся? Разве я присоединился к ним? Я просто стоял и наблюдал, будто учитель.

Вот кто я для них. Учитель. Легендарный солдат. Но никак не один из них. Не тот, кого можно обнять и прошептать на ухо: „Салам“. Это осталось в прошлом, в мире, где Эндер казался жертвой. Где он был уязвим. А теперь я очень хороший, профессиональный, всеми уважаемый, но совершенно одинокий солдат».

Пожалей себя, маленький Эндер. Лежа на койке, он одним пальцем отстучал на клавиатуре слова: «БЕДНЫЙ ЭНДЕР». Потом посмеялся над собой и быстро стер их с экрана. Да кто угодно в Боевой школе, любой мальчишка, любая девчонка, с радостью поменялся бы с ним местами.

Он вызвал на экран свою фэнтези-игру. Как обычно, миновал деревушку, которую построили гномы на холме, выросшем из тела Великана. Очень неплохо получилось, кстати. Ребра загибались как раз в нужном направлении, и расстояние между ними было достаточным, чтобы вставить окна. Грудную клетку разделили на ряды комнаток, а вдоль позвоночника шел длинный коридор. Тазовые кости образовывали теперь трибуны стадиона, а между ногами Великана паслось стадо общинных пони. Эндер понятия не имел, чем занимаются гномы, но они не трогали его, когда он проходил через деревню, и он тоже не хотел их беспокоить.

Скатившись с вершины бедра на площадь, он миновал ее и очутился на пастбище. Пони робко попятились от него. Он не стал их преследовать. Эндер больше не понимал, как работает эта игра. В прежние времена, когда он еще не достиг Конца Света, игра состояла из поединков и загадок: победи противника – или он убьет тебя; придумай, как обойти препятствие на пути к заветной цели. Но теперь никто на него не нападал, никаких сражений не было – он мог идти куда угодно, никаких препятствий у него на пути не возникало.

Кроме одного – там, в комнате, в башне замка за Концом Света. Единственное опасное место во всей дурацкой игре. И Эндер – сколько он клялся себе, что больше туда не сунется! – постоянно возвращался в эту комнату, убивал змею, потом оказывался лицом к лицу со своим братом и, что бы дальше ни делал, каждый раз умирал.

Вот и сегодня все произошло точно так же. Он попытался воспользоваться лежавшим на столе ножом, чтобы расковырять известку и вытащить камень из стены. Но как только ему удалось высвободить камень, окна вдруг исчезли и в отверстие хлынула быстро прибывающая вода. Некоторое время вышедшая из-под контроля фигурка пыталась удержаться на поверхности, но потом захлебнулась, и Эндер утонул. И все это время Питер Виггин пристально следил за всем происходящим из глубины зеркала.

«Я в ловушке… – думал Эндер, – в ловушке по ту сторону Конца Света, и мне не выбраться оттуда». И тогда он наконец осознал, откуда этот кислый привкус, сводивший рот и заставлявший забыть о всех успехах, о всем достигнутом. Это был привкус отчаяния.

Когда Валентина подошла к школе, у дверей стояли люди в форме. Ну, не у самих дверей, а чуть в сторонке, как будто ожидая, когда некая важная персона, зашедшая внутрь, закончит свои дела. Они были в мундирах Международного флота – эту форму знали все, кто когда-либо смотрел видео, рассказывающее про сражения с жукерами. В будничный школьный день вторглась героическая романтика, и среди школьников царило приятное возбуждение.

Вот только Валентине было не до романтики. Во-первых, появление солдат снова навело ее на мысли об Эндере. Во-вторых, она испугалась. Недавно кто-то опубликовал исключительно злобную рецензию на выступления Демосфена. И буквально только что и рецензия, и объект нападок обсуждались на открытой конференции в сети международных отношений – кто-то из известных людей защищал Демосфена, кто-то из не менее известных призывал вывести его на чистую воду. Больше всего задело Валентину замечание одного англичанина. Он писал: «Демосфен не может сохранять свое инкогнито вечно, хочет он того или нет. Он разозлил слишком многих разумных людей и потрафил слишком многим глупцам, а потому не сможет долго прятаться под своим – надо отдать ему должное – исключительно точным псевдонимом. Или он сам снимет маску, чтобы возглавить силы глупости, которые призвал под свое знамя, или эту маску сорвут его враги, дабы понять причины болезни, породившей столь извращенное и злое сознание».

Питеру конференция доставила огромное удовольствие, но это было понятно. А вот Валентина испугалась. Она боялась, что жесткие выступления Демосфена разозлили людей, достаточно могущественных, чтобы выследить ее, Валентину. Конституция запрещала американскому правительству вторжение в личную жизнь, но ведь был еще Международный флот. А теперь солдаты этого флота явились зачем-то в Западную Гилфордскую среднюю школу. Не морских же пехотинцев они тут собираются вербовать.

Поэтому она совсем не удивилась, когда, включив комп, увидела ползущее по экрану послание:

ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ОТКЛЮЧИТЕСЬ И ПРОСЛЕДУЙТЕ В КАБИНЕТ ДОКТОРА ЛАЙНБЕРРИ.

Валентина провела пять минут в нервном ожидании у дверей директорского кабинета, пока доктор Лайнберри не открыла дверь и не провела ее внутрь. Последние сомнения рассеялись, когда Валентина увидела, что в одном из удобных кожаных кресел сидит полный мужчина в форме полковника Международного флота.

– Вы Валентина Виггин, – сказал он.

– Да, – прошептала она.

– Я полковник Графф. Мы уже встречались.

Встречались? Когда это она имела дело с представителями Международного флота?

– Я пришел поговорить о твоем брате. Это очень личная беседа, и прошу держать ее в секрете.

«Значит, влипла не только я, – подумала она. – Они добрались до Питера. Или это что-то новенькое? Одна из его безумных выходок? Но вроде бы Питер образумился и больше не…»

– Валентина, ты, кажется, боишься меня. Для этого нет причин. Садись, пожалуйста. Уверяю, с твоим братом все в порядке. Он оправдал все наши ожидания.

И только теперь, с трудом подавив вздох облегчения, она поняла, что они пришли из-за ее младшего брата, не старшего. Ну да, точно, это, должно быть, тот самый офицер, что уводил Эндера. Значит, это не наказание по ее душу, это просто маленький Эндер, который исчез так давно и который не имеет ни малейшего отношения к нынешним планам Питера. «Тебе повезло, Эндер. Ты ускользнул прежде, чем Питеру удалось втянуть тебя в заговор».

– Как ты относишься к своему брату, Валентина?

– К Эндеру?

– Ну конечно.

– А как я могу к нему относиться? Я не видела его и не слышала о нем с того времени, как мне исполнилось восемь.

– Доктор Лайнберри, прошу прощения, но, может, вы оставите нас?

Директор недоуменно уставилась на Граффа.

– Впрочем, нет, спасибо. Я думаю, наша беседа с Валентиной окажется более плодотворной, если мы поговорим на свежем воздухе. Подальше от микрофонов, которые установил в этом кабинете ваш заместитель.

Впервые в жизни Валентине довелось быть свидетелем того, как доктор Лайнберри потеряла дар речи. Полковник Графф приподнял большую картину, висевшую над директорским креслом, и вытащил из стены звукочувствительную мембрану и маленький передатчик.

– Дешевка, – поморщился Графф. – Но работает прилично. Я думал, вы знаете.

Лайнберри взяла «жучка» и тяжело опустилась в кресло. Графф сжал руку Валентины, и они вышли.

Завернув за угол, они направились на футбольное поле. Солдаты следовали чуть поодаль, разделившись и образовав огромный круг, чтобы обеспечить максимальную защиту.

– Валентина, нам нужно, чтобы ты помогла Эндеру.

– Как?

– Мы ничего толком не знаем. И надеемся, что ты поможешь нам найти выход из положения.

– И в чем же дело?

– Это часть проблемы. Мы не знаем.

Валентина не смогла сдержать смех.

– Я не видела его три года! Все это время он провел с вами.

– Валентина, мое путешествие на Землю и обратно стоит больше, чем твой отец может заработать за всю жизнь. Я не для того прилетел сюда, чтобы просто поболтать.

– Один король увидел сон, – сказала Валентина, – но забыл какой. И тогда он приказал мудрецам под страхом смерти растолковать его. И только Даниил смог объяснить ему, в чем дело, потому что был пророком.

– Ты читаешь Библию?

– В этом году мы проходим классику, переведенную на английский. Я не пророк.

– Если б я мог, я рассказал бы тебе все, что знаю про Эндера. Но это займет часы, а возможно, и дни. И потом мне придется изолировать тебя в одиночной камере до конца войны, потому что все это строго секретно. Но кое-чем я все-таки могу с тобой поделиться. У нас в школе есть одна хитрая компьютерная игра… – И он рассказал ей про Конец Света, запертую комнату и лицо Питера в зеркале.

– Но ведь это компьютер, а не Эндер поместил туда портрет. Почему бы вам не спросить машину?

– Потому что она не знает.

– А я, по-вашему, должна знать?

– Уже второй раз Эндер заводит игру в тупик. Приходит к задаче, не имеющей разумного решения.

– А первую он решил?

– Не сразу.

– Тогда дайте ему время – и он решит вторую.

– Не уверен, Валентина. Твой брат – очень несчастный маленький мальчик.

– Почему?

– Не знаю.

– Не много же вы знаете, как погляжу.

Какую-то секунду казалось, что толстяк рассердится. Вместо этого он решил рассмеяться.

– Да уж, не очень. Валентина, почему Эндер все время видит в зеркале лицо Питера?

– Сама не понимаю. Это глупость.

– И почему же?

– Потому что если и есть на свете полная противоположность Эндера, так это Питер.

– Объясни.

А вот как раз на это Валентина не могла ничего ответить. Подробные ответы на расспросы о Питере могли навлечь большую беду. Валентина знала достаточно об окружающем мире, чтобы понимать: правительство не воспримет затею Питера как серьезную угрозу своему существованию. Зато оно вполне может посчитать Питера ненормальным и отправить в клинику – лечиться от мании величия.

– Ты собираешься солгать мне, – сказал Графф.

– Я не собираюсь больше с вами разговаривать, – ответила Валентина.

– Боишься. Почему?

– Не люблю, когда меня расспрашивают о семье. Давайте оставим мою семью в покос.

– Валентина, я сейчас делаю все возможное, чтобы оставить твою семью в покое. Я пришел к тебе, чтобы не тестировать Питера и не мучить расспросами твоих родителей. Я пытаюсь решить наши проблемы здесь, на месте, и прошу помощи у человека, которого Эндер любит больше всех и которому он больше всех верит, возможно, у единственного человека, которому он верит. Если мы не сможем разрешить проблемы подобным образом, нам придется взяться за твою семью, и тогда мы будем действовать по своему усмотрению. Я пришел к тебе не с пустяками и так просто не уйду.

Единственный человек, кого Эндер любит и кому доверяет… Гремучая смесь боли, стыда, сожаления… Теперь она была сестрой Питера, тот стал центром ее жизни. «Для тебя, Эндер, я всего лишь зажигаю огонь в день рождения. А для Питера исполняю его заветные желания».

– Я всегда думала, что вы плохой. И тогда, когда вы приходили забрать Эндера, и сейчас.

– Не притворяйся маленькой глупой девочкой. Я видел результаты твоих ранних тестов, а сейчас в Америке не наберется и сотни университетских профессоров, способных соперничать с тобой.

– Эндер и Питер ненавидят друг друга.

– Знаю. Ты сказала, что они противоположны. Что ты имела в виду?

– Иногда Питер просто отвратителен.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Он злой. Просто злой, и все.

– Валентина, хотя бы ради Эндера, расскажи мне, что такого злого он делает.

– Часто угрожает людям, что убьет их. Нет, не всерьез. Но когда мы с Эндером были маленькими, мы оба боялись его. Он говорил, что убьет нас. Вернее, обещал убить Эндера.

– Кое-что у нас есть в записях.

– Да, вы видели по монитору.

– И это все? Расскажи о Питере побольше.

И она рассказала, что происходило во всех школах, в которые ходил Питер. Он никогда не бил других детей, но мучил их. Выискивая, чего они больше всего стыдятся, рассказывал об этом людям, чьего уважения они искали. Узнавал тайные страхи и использовал их.

– Он и с Эндером так поступал?

Валентина покачала головой.

– Уверена? Неужели у Эндера не было слабостей? Он ничего не боялся и не стыдился?

– Эндеру нечего было стыдиться.

И девочка заплакала, заплакала от собственного стыда: она предала Эндера и забыла его.

– Почему ты плачешь?

Валентина опять покачала головой. Она не могла объяснить, каково это – думать о младшем брате, таком хорошем, которого она так долго защищала, а потом вспомнить, что теперь она союзница Питера, его рабыня, беспомощная марионетка в его замыслах. «Эндер никогда не поддавался Питеру, а я переметнулась, стала его частью. Эндер никогда бы не согласился на такое».

– Эндер никогда не уступал, – сказала она.

– Чему?

– Питеру. Он не хотел походить на Питера.

Они молча шли вдоль штрафной площади.

– А разве Эндер мог стать похожим на него?