290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Детство в девяностых (СИ) » Текст книги (страница 1)
Детство в девяностых (СИ)
  • Текст добавлен: 3 декабря 2019, 15:30

Текст книги "Детство в девяностых (СИ)"


Автор книги: Оливия Стилл






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Annotation

На дворе – лихие девяностые. Весёлая и в то же время жуткая эпоха. Блеск и абсолютная нищета, невероятная свобода и беспредел. Даше "повезло" расти в эту эпоху, с ранних лет увидев неприглядную изнанку жизни…


Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 1

– Лё-о-ша!!! Лё-о-оша!!! Ты где есть-то, дурак эдакой?! От прости Господи, не повязло, всю жизню мучаюся с самодуром этим чёртовым…

Так у бабы Нюры начиналось каждое утро, не исключая и сегодняшнего дня. С их половины избы всегда доносились её крики, причём голоса самого деда Лёши, как правило, почти не было слышно.

– Дурак!!! Ты пошто стремянку-то взял? Лё-о-ша! Я кому сказала – положь! Ня трожь!!! Положь, тебе говорят!!!

Стоял холодный ещё, но светлый, пахнущий талым снегом, свежевспаханной землёй и едва проклюнувшейся молодой травкой весенний день. Пели, как оглашённые, птицы в палисаднике, орали петухи. Дурманящий весенний воздух кружил голову; хотелось петь вместе с птицами, и бегать, бегать целыми днями по деревне, отыскивать первые цветы мать-и-мачехи на проталинках. Ничего, что кругом лужи и островки грязного снега; ничего, что от пашен тянет навозом. День этот, весенний, авитаминозный, но такой светлый, словно бы напитанный тончайшими паутинками солнечного света и счастья – был бы великолепен, если бы не омрачали его эти бабкины крики, к которым Даша в свои неполные десять лет, впрочем, уже давно привыкла.

– Опять твои воюют… – снисходительно бросила Кристина, Дашина соседка, что жила с матерью и дедом на другой половине избы.

– Они всегда воюют, – сказала Даша, скалывая каблуком старого, облезлого сапога весенний ледок на луже.

– Глупые… – хмыкнула Кристина, – Если бы я могла выйти замуж, никогда бы не кричала так на своего мужа.

– Выйдешь, когда вырастешь…

– Нет, – сказала девочка и тень легла на её худое востроносое личико с белесыми бровями, – На калеках, как я, не женятся. Знаешь, как моя мама говорит: муж любит жену здоровую, брат сестру богатую…

Кристина не ходила сама; мать иногда выносила её на крыльцо, когда убиралась в горнице. Но это бывало крайне редко. Даша всегда с нетерпением ждала момента, когда можно будет увидеться и пообщаться с больной девочкой. Кристина была всего на два года старше Даши, а как много она знала! Сколько книг прочитала – наверно, всю их деревенскую библиотеку. Даша тянулась к ней, как хилые домашние герани бабы Нюры – к жиденькому свету сквозь мутное стекло слепого окошка.

– А я бы женилась на тебе, правда-правда! Ты чудесная. Как жаль, что ты не моя сестра…

Кристина слабо, снисходительно улыбалась.

– Я стихотворение сочинила, – глядя на бегущие в небе облака, поделилась Даша. – Прочесть? – волнуясь и немного стесняясь, спросила она.

– Прочти…

И Даша, всё так же волнуясь и подспудно боясь, что её стихи могут не понравиться, начала:

– Земля дышала, как родная,

И к ней просилися уста,

И лужи, небо отражая,

Казались, что они глаза…

Чуть поодаль возился со своим мотоциклом Дашин двоюродный брат Валерка, подросток лет шестнадцати. На последней строчке он вдруг фыркнул и засмеялся.

– Дурак, чего уши греешь! – крикнула Даша – Что здесь смешного?

– Да чушь потому что! «Казались, что они глаза»… – передразнил Валерка, – Где глаза-то, на жопе, что ли?

– Да ладно тебе, Валер… – с упрёком сказала Кристина, – А стихи хорошие, просто пока не очень грамотные…

– Почему неграмотные? – уязвлённо спросила Даша.

– Ну, «просилися» – это неграмотно…

– Ну да! Дед же с бабкой всё время так говорят? Да и все так говорят – чего же тут неграмотного-то?

Кристина усмехнулась.

– Дед с бабкой – малограмотные люди… Они и в школу только четыре года ходили, пока война не началась. А в книгах, во всех, что я читала, пишется совсем иначе…

Даша уязвлённо замолчала. Она тоже пыталась читать, но Кристинины книги с мелким, убористым текстом без картинок как-то не заходили. Даше больше нравились волшебные сказки – «Алиса в Стране Чудес», например. Или «Незнайка на Луне». Или ещё что-нибудь в этом роде, да только стыдно же это – детское читать, как первоклашка. Раз на каникулах попыталась Даша взять в библиотеке сказки – библиотекарша её прямо при всех «приложила»:

– Ты б ещё «Колобка» взяла. Или «Курочку Рябу». Пора вырасти из детских книжек…

Обиделась тогда Даша на злую библиотекаршу. И эта туда же – «пора вырасти». А если не хочется расти? Если хочется навсегда остаться маленькой?..

– А что хорошего быть всегда маленькой? – отреагировала Кристина, когда Даша сказала ей об этом.

– Ну, как что? Взрослым много хуже – ничего они не любят: ни в салки играть, ни на санках зимой кататься, ни в речке летом купаться. Никогда ничему не радуются, всё делят чего-то. И всё время у них что-нибудь болит.

– Ну, я тоже не могу в салки играть, и здоровья у меня тоже нет, – возразила Кристина, – Так что это не показатель…

Глава 2

Отец Кристины, Иван, был трактористом в бывшем колхозе. Пил не просыхая. Жена его Наталья одна везла на себе и работу, и дом, и больную дочь. Даша смутно помнила его – молчаливый мужчина с угрюмыми глазами и каким-то жёлтым, нездоровым цветом лица.

Однажды вечером, играя у крыльца со своими подружками, Даша украдкой взглянула на него, курившего неподалёку на завалинке. Взглянула – и как оборвалось в ней что-то. Перед ней сидел покойник с восковой маской вместо лица.

– Ты чего? – спросила Дашу игравшая тут же её подружка и одноклассница Светка.

– Не знаю… Мне почему-то показалось, что он мёртвый… – в ужасе прошептала она.

– Значит, и правда скоро умрёт.

– А ты откуда знаешь? – усомнилась Даша.

– Да уж знаю…

Пророчество Светки сбылось в ту же ночь. Утром Ивана нашли на постели мёртвым.

Похороны прошли тихо, как и поминки. Подробностей того, как это случилось, Даше никто не рассказал. Лишь тихие обрывки разговоров взрослых кое-как помогли ей составить картину произошедшего, что было ещё ужасней.

– Рвотой захлебнулся, – говорила баба Нюра соседке-старухе по прозвищу Трещалка, – Повалилси в постель пьяный вдугоря…

– Наталье-то каково теперя будет… Несчастная баба…

Наталья, однако, даже не плакала ни на похоронах, ни на поминках. Сидела с каким-то непроницаемым, каменным лицом.

«Бедная Кристина, – думала Даша, – Каково ей-то узнать, что папа умер… Если бы мой папа умер, я бы, наверное, сама умерла бы от горя…»

Родителей Даша видела нечасто. Они жили и работали в Москве; вроде как копили на квартиру. Сначала долгое время собирали на кооператив, даже стояли в очереди. Но кооперативы лопнули; деньги обесценивались не по дням, а по часам. Тогда они вложили свои накопления в хвалёный тогда банк «МММ» под астрономический процент. Пирамида рухнула, деньги помахали ручкой, а мечта о своём жилье снова отодвинулась на неопределённый срок.

Даша мало что понимала из этих разговоров взрослых. Баба Нюра, по скудоумию своему, винила во всём Дашиного отца, называла его почему-то «пентюх босой». Почему босой? Милый, добрый папа, он всегда привозил Даше её любимые ириски «золотой ключик», катал её на закорках. Даша любила его больше, чем маму – мама всегда хмурая, нервная, чужая какая-то. А баба Нюра, как ни странно, почему-то всегда благоволила именно к маме.

– И неуж во всей Москве мужик тебе стоющий не попалси? – говорила она украдкой маме, когда та приезжала, – Такого-то пентюха, валенка эдакого бесталанного ты и в деревне у себя могла найти…

Мама молча хмурилась. А потом они с папой опять уезжали в свою Москву, обещая в следующий раз забрать и её тоже. Но Даше в Москву не хотелось. Страшно было, да и отвыкла она от родителей.

Однажды Даша спросила маму, почему они не родят ей братика или сестрёнку. На что та досадливо отмахнулась:

– Нам второго ребёнка не потянуть. И так едва концы с концами сводим…

И это было правдой. В свои десять лет Даша уже слишком хорошо знала, что такое голод. Голод, который мучает по ночам, на уроках в школе, когда, вместо того, чтобы сосредоточиться на том, что объясняет у доски учительница, все мысли вертятся только вокруг куриной ноги с рисом или капустном пироге.

Впрочем, она была не одинока: в их классе много кто так голодал. Конечно, младшеклассникам в государственной школе был положен завтрак, состоящий из хлеба и молока, но Даше и от этого легче не становилось: молоко она не любила и не пила, а хлеба ей практически никогда не доставалось. Едва только учительница вносила в класс поднос с нарезанными кусками серого хлеба, ватага голодных, словно зверята, мальчишек, дерясь, наваливалась на поднос и в одну секунду растаскивала хлеб. Иногда под таким ярым натиском поднос переворачивался, и весь хлеб рассыпался по полу; и тогда дети тоже бросались на пол, устраивали куча-малу, валтузя друг друга и выдирая друг у друга куски из рук и изо рта. Учительница, истеричная мадам лет тридцати пяти, не в силах справиться и навести порядок, бессильно всплескивала руками и визжала:

– Дэбильные дети! Дэбильные!!!

Почему «дэбильные», а не «дебильные», никто не мог понять. Впрочем, училку эту никто и не боялся. Все знали, что она может только орать, а реально сделать ничего не сделает. Кто реально мог сделать, так это физрук, военный в отставке, который без лишних слов наводил порядок в строю, лупя мальчишек по спине длинной каучуковой линейкой. Девочек он не трогал, но по тому, как орали, как резаные, мальчишки, и по синим рубцам, вздувавшимся почти мгновенно на их спинах и руках, Даша могла догадаться, что бил он больно.

Глава 3

Покончав вечером дела, старики частенько сидели на половине деда Игната: у него одного в доме был радиоприёмник. Даша крутилась там же, дабы, улучив момент, прокрасться в горницу к Кристине.

По радио передавали новости. Даша по малолетству мало что понимала из слов диктора. А вот для стариков радио и новости были основным источником раздражения. Прослушав очередную порцию вечерних новостей, дед Игнат и дед Лёша долго плевались и ругались на Ельцина и Горбачёва, называя их «сволочами», «кровопийцами», которые «довели страну» и «разорили народ».

– Дед, а что такое «инфляция»? – как-то спросила Даша у деда Игната.

– Инфлякция-то? Это вот, что Ельцин и Горбачёв устроили, сволочи, ни дна бы им, ни покрышки! – распалился дед, – Сидят там у себя в Кремле, народ грабят, морды отрастили себе, кровопийцы! А людям зарплаты на заводах не плотют, и пенсии не плотют по полгода! Вот заводы-то и встали! Нету товару – и цены взвинтили! От оно, что такое, инфлякция-то!

– Да, ёлки-мОталки! – пробасил, характерно «окая» по-вологодски, дед Лёша, – ЭтО кОгда такое былО, чтоб в СоветскОм сОюзе так жили!.. Копейки всё стоилО-то, кОпейки!..

Пахнув из сеней холодом, в избу вошла Наталья. Повесила холщовую сумку на гвоздь и, не снимая ватника, тяжело села на лавку, кладя на колени свои большие, раздавленные работой, мозолистые руки.

– В магазине шаром покати, – с досадой вздохнула она, – И когда это кончится!..

– Когда Ельцина убьют, тогда и кончится! – пробормотала Даша со своей табуретки.

– Чепухи-то не мели, – строго одёрнула её Наталья.

Но Дашу уже было не остановить. Семена гнева перед правительством, посеянные в ней стариками, упали на благодатную почву. Взволнованная, она побежала в горницу к Кристине.

– Я знаю, кто виноват во всём! Ельцин и Горбачёв, сволочи, ни дна бы им, ни покрышки!!! – выпалила Даша, невольно копируя деда Игната.

– А может, не так уж они и виноваты? – задумчиво и спокойно произнесла Кристина.

– Ну да! А кто же ещё?..

– Может, они как лучше хотели… А получилось, как всегда…

– Ой ли?

– Перестройка – это ведь что-то вроде революции, – терпеливо пояснила Кристина, – А революция, это почти всегда разруха. Как ремонт в доме. Наступает бардак и хаос, но все понимают, что это временно, и это так надо, чтобы потом было ещё лучше…

И Даша, окончательно сбитая с толку, не нашла, что ответить.

Глава 4

Зима в тот год была исключительно длинной и трудной. Продовольствие в сельпо завозилось с перебоями – хлеб же к концу февраля и вовсе перестали поставлять. Все сидели на одной пшёнке и гороховом пюре, от которого скручивало живот. Кристине становилось всё хуже – уж не могла она, как бывало, подолгу сидеть с книгой и болтать с Дашей; всё чаще ей хотелось прилечь и поспать.

И вот, как-то раз, посреди этой всеобщей обречённости и разрухи, в их захудалую деревенскую школу приехали американцы. Это событие было подобно разорвавшейся бомбе. Настоящие, живые американцы – и к ним, да не просто так, а с гуманитарной помощью.

На большой перемене голодных, оборванных деревенских детишек, среди которых была и Даша, собрали в актовом зале школы, и какие-то две стриженые американские тёти сначала обошли всех детей, кладя перед каждым большую картонную коробку, в которой – дети уже знали – была еда. Потом, после этой процедуры, тёти вышли на сцену актового зала, и одна из них, подойдя к микрофону, начала говорить речь на ломаном русском языке:

– Ми все знать, как пльохо дьети жить в русской деревня. Россия переживает крайзис в наши дни… И ми, американское комьюнити, приехать сюда с целью ньемного помочь голодающим русским дьетям и их родителям. Позднее в ваших корьобка ви найдёте еда, и также Библия… Знакомы ли ви с Библия, дети?

Дети озадаченно молчали. Они не были знакомы с Библией, и по правде говоря, их больше интересовала еда в коробках, а не Библия.

Американка говорила ещё что-то об Иисусе Христе, что принял распятие за наши грехи, о том, что Бог любит всех нас, но Даша мало что запомнила из этой лекции. Кое-как дождавшись конца, дети, словно стая голодных галчат, кинулись распаковывать свои коробки.

Внутри оказались пакеты с мукой, сахар, крупа, какие-то консервы, жестяные банки, на одной из которых было написано «Cola-cao», а на другой нарисованы какие-то медведи и печенья. Также, помимо всего прочего, в коробке лежали шоколадные батончики. Даша вытащила один из них, в чёрной обёртке, с иностранной надписью красными буквами.

– Ма… я… г… Маяг… – по складам прочитала она.

– Марс! Балда! – презрительно свистнул Серёжа Мухин, один из её одноклассников.

Даша разорвала обёртку. Шоколадный батончик поразил её своим каким-то светлым цветом и ароматом. Она жадно откусила кусок – вкус был настолько изумительный и волшебный, что ей казалось, что ест она не шоколад, а что-то сказочное, словно и впрямь с Марса прилетевшее.

Вечером она получила поистине волшебный ужин из коробки с «гуманитарной помощью». Наивкуснейшая манная каша, сваренная из американской крупы, съелась в одно мгновение: а «кола-као» из жестяной банки могло сравниться разве что с божественным нектаром. Ароматное печенье из банки с медвежатами таяло во рту; а суп, сваренный из пластикового стакана с лапшой, зелёным горошком, кукурузой и кусочками сои был на вкус не менее божественен.

– Счастливые американцы! – с набитым ртом пробубнила Даша, уплетая за обе щёки кудрявую лапшу, – Они, наверно, всё время это едят… Нам бы так.

– А ты не завидуй, – походя, бросила баба Нюра, – Говно они едят, американцы-те. И консервы ихния – один трахмал…

– Ну уж, и говно, – насупилась девочка.

– Конешно, говно. А то не говно, что ль? Какфекты ихния – говно и есть. Я вон попробовала, так зубы разболелись, что силы моей нету!..

– От такие-то как ты Родину и продали, – прогудел со своей табуретки дед Игнат, – За говно-то за энто американское…

Однако Даша всё равно продолжала втайне надеяться, что американцы приедут ещё раз, и снова привезут изумительные яства в коробках с «гуманитарной помощью». Но американцы больше не приезжали.

– Они и не приедут, – убеждённо сказала ей Кристина, когда та поделилась с ней своей мечтой.

– Почему? – разочарованно спросила Даша.

– Так… Молния не бьёт два раза в одно место. Это ещё чудо, что их вообще в нашу глухомань каким-то ветром занесло…

– А ты любишь американцев?

Кристина слегка задумалась.

– Не знаю…

– Ах, вот хорошо было бы, если б золотую рыбку поймать! – воскликнула Даша, – Я б тогда три желания загадала. Первое: чтоб тебя моей сестрой сделали, второе – чтоб приехали папа с мамой… А третье: чтоб приехали американцы и привезли нам каждому по огромной-преогромной коробище с вкусностями, вот такущей, величиною с дом!

И Даша энергично развела руки в стороны, показывая размер коробки. Кристина расхохоталась.

– Да ты ж её не съешь – лопнешь…

– Не лопну – я не враз же всё съем! Буду каждый день есть помаленьку… Может, и на целый год хватит…

– А у меня мечта, – сказала Кристина, – Чтобы я стала здоровая, и могла бы ходить в школу и помогать маме по дому… А ещё в лес очень хочется… за земляникой… Последний раз я там ещё до болезни была…

– Так, Даша, опять ты тут, – окликнул её голос тётки Натальи, – Ты уроки к завтрему выучила? Иди учи, а то двойку получишь…

И Даша со вздохом пошла учить уроки.

Глава 5

Как только наступало лето, в деревне начиналась жизнь.

Жизнь кипела на улицах, на огородах, в каждом дворе. Избы гудели как пчелиные ульи. Из города приезжали к старикам дети, привозили внуков на каникулы. Приезжали и к Ромашовым, и к Лукашовым, и к Лепанычевым. Днём улица оглашалась пронзительными детскими визгами – играли в лапту, в испорченный телефон, в салки и жмурки, а к тарзанке на дубу, обычно пустующей, выстраивалась кишащая очередь. Вечером же, когда детей загоняли по избам спать, улица меняла свой тембр: ломкие юношеские голоса подростков с весёлым матерком и рокот их мотоциклов прорезали вечернюю тишь. Когда же заря сменялась голубыми сумерками летней ночи, к звонкому эху молодёжных гулянок добавлялись приглушённые тунц-тунц, доносящиеся из сельского клуба.

Иногда Даша, лёжа под пологом в сенях, могла по неясным, еле уловимым ритмам угадать, что это была за песня: «I like to move it move it» или «Gut gut super gut». В такие моменты её охватывала жгучая зависть к тем счастливцам, что танцевали сейчас под эти ритмы и цветомузыку в этом самом крутом заведении на свете. И тогда она не хотела уж больше оставаться маленькой, и страстно желала хоть чуть-чуть подрасти… ну, хотя бы лет до четырнадцати, как Лариска. Больше не надо, двадцать лет – это уж совсем взрослая тётя.

Вышеупомянутая Лариска тоже приезжала на лето к бабе Нюре со своими родителями: тётей Людой и дядей Лёней. Приезжал и дядя Слава, Валеркин папа, и незамужняя тётя Валя, мамина сестра-близнец. В избу порой набивалось столько народу, что негде было спать. Детям стелили в сенях под пологом; а они и рады были убраться подальше от взрослых, чтобы можно было беспрепятственно болтать, драться подушками и шалить аж до первых петухов.

Под утро, когда деревню окутывал сырой молочно-белый туман, а пастух, щёлкая кнутом и матерясь, гнал коров на выпас, подростки возвращались с ночных гулянок с насквозь прокуренными в клубе волосами и одеждой. Лариска ныряла в полог к Даше, даже не смыв помаду и потёкшую дешёвую тушь с ресниц и, блестя воспалёнными от сигаретного дыма и бессонной ночи глазами, будила её и посвящала в подростковые свои тайны.

– Идём мы с девчонками из клуба: я, Ирка Ромашова, Лидка… И Володька за нами увязался. Пойдём, говорит, Лар, ко мне на сушилы… Я такая, ага, счаз! Ху-ху тебе не хо-хо? Ты бы видела, какое у него было… пиписное лицо!

Последняя фраза, получившаяся экспромтом, так нравится Лариске, что она не может удержаться, чтобы не произнести её снова.

– Пиписное лицо! – говорит она и хрюкает в подушку от смеха.

Даше становится даже немного жалко этого Володьку. Хороший ведь, добрый парень. Всегда помогает то на огороде, то вёдра с водой им притащит. А Лариска помыкает им, как хочет. То кота своего заставит на поводке выгуливать. То вот теперь «пиписным лицом» его называет. Впрочем, последнее обстоятельство роняет Володьку в глазах Даши ниже плинтуса. И простое и доброе лицо этого стриженного под «ёжик» деревенского парня, после этих слов в Дашином воображении, действительно, становится похожим на унылую мокрую пиписку.

– А давай над ним прикольнёмся: завернём гусиную какашку в фантик от конфеты, и угостим его! – предлагает она.

– Давай, только не гусиную, а овечью. Овечья больше на драже похожа. Так он не отличит…

Наболтавшись и нахихикавшись вдоволь, девочки засыпали в шестом часу утра. А в восемь уже стучала по сеням своим посохом сердитая баба Нюра.

– Вставайте, неслухи! Всё бы вам в лёжку лежать…

Поёживаясь от холода сеней, шлёпали босиком к умывальнику, бежали во двор по малой нужде. В огороде так свежо было, такое горячее солнце играло бликами на росе!

– Дашкя! – окликал её через забор сосед, старик Журавлёв, по кличке Февраль, – А помнишь, как я тебя учил: «А вот она, а вот она»?

– Не-а, – сказала Даша.

– Стишок забыла?

– Какой стишок?

– Ну, как же… Встал я рано, в пять часов, нет резинки от трусов…

– А дальше?

– А вот она, а вот она, на хуе намотана! – протяжно гаркнул Февраль.

Даша захихикала.

– А что ты ещё знаешь? – спросила она.

– А в магазине есть селёдка, хошь бери, хошь не бери…

– И по пизде пойдёт чесотка, а по жопе волдыри! – радостно подхватила Даша.

– Ты чему, дурак, малолетку учишь?! – напустилась на него вышедшая в огород тётка Людмила.

– Дык ведь это… Уму-разуму учу, – оправдывался Февраль.

– Я те дам «уму-разуму»! С утра уж набрался?

И, сурово Даше:

– А ты марш давай в избу, нечего тут…

Глава 6

За завтраком, как обычно, ели овсяную кашу и творог, пили какао. Даша и Лариска сидели за столом в числе последних. Обе они терпеть не могли осклизлую, противную кашу и кислый творог, но больше есть было нечего. Тогда Лариска придумала способ: затолкать в рот кашу вперемежку с творогом и, не проглатывая, запить всё это какао. В результате получалась такая бурда, что её вообще невозможно было проглотить.

– Пыпывай, – гугнила Лариска, суя палец в какао Даше.

– Пыпысное лицо, – отвечала Даша с кашей во рту.

Лариска прыснула от смеха, и всё её «изобретение» размазалось по столу.

– Эт-то что ещё такое?! – заругался на неё дед Игнат. – А ну, бери тряпку и вытирай!

Лариска недовольно пожала плечиками, однако встала и вытерла со стола.

– Девка на выданье, – гудел дед, ложась на диван, – А всё баловством занимаешься. Мать тебя разбаловала, а выдрать бы тебя раз, и будешь знать! Взять бы хворостину хорошую, юбку задрать, да как ни на есть…

Лариска обиженно зашмыгала носом, но не успела она ничего возразить, как в кухню вихрем влетела тётя Валя:

– Доедайте скорее, сейчас идём купаться на озеро!

Каша и творог тут же были съедены со сверхзвуковой скоростью. Купание на озере – что может быть круче? Вот правда что, озеро это находилось далековато. Чтобы попасть туда, надо было идти часа два полем по жаре; затем столько же лесом по песчаной дороге. Даша и Лариса завидовали детям из Гаврино – небольшой деревушки, что стояла прямо на берегу того озера. Вышел из дома – и купайся сколько хочешь, хоть вовсе из воды не вылезай. А тут, пока туда дойдёшь, все мозги расплавятся. Да пока обратно – язык на плече. Да ещё, пока идти будешь, грузовик какой-нибудь проедет мимо, окатит облаком пыли из-под колёс с головы до ног – считай, будто и не купались.

Тем не менее, озеро стоило того. Большое, чистое, прозрачное, окружённое соснами и россыпью агатовых ягод на черничниках, оно стоило даже десяти часов ходьбы. Тем более, что ближайшая к деревне речка, мелкая и грязная, истоптанная копытами скота, что водил пастух на водопой, не шла с этим озером ни в какое сравнение.

Лариска любила петь по дороге на озеро. У неё был прекрасный слух и вокальные данные. А сколько разных песен она знала – и нашей, и зарубежной эстрады. Даша зачарованно слушала её и думала, что никогда не сможет петь, как Лариса, но не испытывала при этом ни зависти, ни унижения – в эти минуты она наслаждалась песней и искренне восхищалась своей двоюродной сестрой.

– Смотри,

Какое небо,

Небо

Меняет цве-ет…

Даша невольно задрала голову, глядя на ярко-голубое небо, подёрнутое лёгкой дымкой перистых облаков. Казалось, оно тоже зачарованно слушало Лариску. И всё, что было под куполом этого неба – и эта пыльная дорога, и золотистое ржаное поле, сбрызнутое кое-где синими искорками васильков, и далёкие тёмно-зелёные островки леса, и даже замершие в неподвижном жарком воздухе стрекозы над осокой и камышами – казалось, так и замерли, растворяясь в этом ослепительно-солнечном, безмятежном летнем деньке, и в этом девическом голосе, серебристым эхом звенящим над полями:

– Посмотри, какое лето!

Посмотри, какие дни!..

А Даша шла рядом, и, забыв обо всём, сама растворялась в песне, жадно ловя каждый звук, и всеми фибрами души вбирая в себя счастье и этого жаркого лета, и этого яркого, радостного июльского дня…

Глава 7

Впрочем, к концу пути было уже не песен. Путники еле плелись по пыльной дороге, изнемогая от жары и усталости.

– Ну, Лар, что ж ты не поёшь? – бодро спросила тётя Валя.

– Я пить хочу, – прошелестела та.

– В лесу у озера родник есть. Там и попьём, – сказал дядя Лёня, её отец, моложавый, подтянутый мужчина лет сорока. Поход, казалось, нисколько не утомил его, в отличие от его шурина, дяди Славы, что шёл красный, как рак, тяжело дыша.

– Твою дивизию! – выругался дядя Слава, споткнувшись о корягу, – Лучше б с Колюстиком на машине поехали…

– На машинах безногие пускай ездят, – отрезал дядя Лёня.

В лесу было прохладно и сумрачно. Девочки и тётя Валя шли следом за мужчинами, осторожно ступая по ковру из бурых игл, осыпавшихся со старых елей, иссохшие ветки которых так и норовили попасть в глаза. Миновав ельник, они вышли на опушку леса и, перейдя по бревну ручей, нырнули в заросли клещевины. Пройдя немного по узкой тропинке, они почувствовали влажный запах плесени и папоротника.

– Значит, родник где-то рядом, – решила Лариска.

Она не ошиблась. Вскоре они подошли к маленькой бревенчатой избушке с крестом на крыше. Внутри неё горела лампадка. На полках вдоль стен стояло множество икон, а вместо пола в избушке был колодец со святой водой.

Даша жадно принялась пить чистую, вкусную воду, с которой не может соперничать никакая газировка на свете. Напившись и налив немного воды в пластиковую бутылку, путники двинулись дальше. Идти стало немного легче, да и недалеко до озера осталось.

– Я чувствую запах озера, – сказала Лариска. – Оно близко.

– Да вот оно! – воскликнула Даша, увидев впереди голубой просвет между редеющими деревьями, откуда ветер доносил восторженные визги купающейся ребятни.

С удвоенной энергией девочки рванули вперёд, стаскивая с себя одежду на бегу. Они стремительно выбежали из леса, и их взорам открылась огромная, сверкающая на солнце водная гладь.

– Побежали купаться! Кто быстрее, – крикнула Лариска, и девочки с разбегу ринулись в воду, подняв за собой тысячи хрустальных брызг…

– О, клёво! Колесниково! – окликнули с озера, едва завидев девочек. Это были местные девчонки из ближней деревни, Сима и Фая, с которыми Даша и Лариса познакомились здесь в прошлый раз.

– Фаина, Фаина!

Фаина, Фаина, Файна-на! – радостно пела Даша, прыгая в воде у берега.

Чего только не выделывали девчонки в воде! Их трюкам позавидовал бы любой акробат. Они кидали друг друга с плеч, ныряли, кувыркались, проплывали друг у друга между ног. Накупавшись и нанырявшись до розовых слоников в глазах, девочки вылезли на берег, где их ждал скромный обед. Расстелив покрывало на траве, тётя Валя вынула из рюкзака картошку, запечённую «в мундире», молодой лук, огурцы, яйца вкрутую, чёрный хлеб. Всё это тут же было съедено с преогромным аппетитом и запито водой из родника.

Из леса раздался рёв мотоциклов. Трое парней-подростков во главе с Валеркой пришвартовались у берега.

– О! Ты как здесь? – окликнул его дядя Слава.

– Раков ловить будем, – деловито сказал Валерка.

– Да какие тут раки, с этого берега? Это вам в заводь надо, с другой стороны, – дядя Слава поднялся с покрывала, – Поехали, покажу…

– Зачем вы ловите раков? Неужели вы не понимаете, что они чистят воду в озере? Вам что, одной рыбы мало?! – неожиданно встряла Лариска.

Один из подростков притормозил и обернулся в её сторону. Даша и Лариса никогда раньше не видели здесь этого парня. Он был смуглый и темноволосый, с тонкими, южными чертами лица. Его контрастная внешность резко выделялась на фоне белобрысых и одинаково безликих деревенских пацанов. Очевидно, он был нездешний: приехал из города к кому-то из Валеркиных друзей.

– Это чё, «Гринпис», что ли? – ухмыльнулся он.

Лариска растерялась и молча стояла, глядя на него во все глаза.

– Гринпис, Гринпис! Проваливай! – пришла Даша на выручку сестре и подняла палку с земли.

Парень хмыкнул и, заведя мотоцикл, уехал вслед за товарищами. Лариска же, однако, не оценила Дашиного жеста.

– Чего ты лезешь, а? Чего ты везде лезешь?! – напустилась она на неё.

У Даши на глаза навернулись слёзы.

– Я же тебя защищала…

– Ты глупая малолетка. Общайся со своими сверстниками, ясно? Не ходи за мной!

Лариска резко развернулась и побежала к воде. Даша, размазывая кулаком слёзы по лицу, побежала следом.

– Не плыви за мной! Я же сказала!

Лариска агрессивно лягнула по воде ногой, обрызгав Даше лицо.

Плача от обиды, Даша вылезла на берег и побрела назад к покрывалу, где остались только тётя Валя и дядя Лёня. Полная тётя Валя, нагнувшись, собирала в целлофановый пакет остатки пищи; короткий ситцевый сарафан её задрался почти что до самого верха, частично обнажая круглые ягодицы и наполовину выскочившие из корсажа полные груди.

– Ух ты, какое богатство, – пробормотал дядя Лёня, запуская руку ей под сарафан.

– Лё-оня! – взвизгнула тётя Валя и засмеялась: очевидно, он её щекотал. – Ну, Лё-онь! Ну, перестань! Дети увидят, Людке доложат…

– Людка – плоскодонка: доска два соска, – презрительно бросил он.

– Что ж ты на ней тогда женился, а не на мне?.. – сказала Валя и оборвалась, заметив рядом Дашу. Она отпрянула от дяди Лёни, нервно одёргивая сарафан; лицо её пошло пунцовыми пятнами.

– Ты… Ты… – напустилась она на Дашу, и вдруг крикнула: – Чего ты тут крутишься? Что ты всё вынюхиваешь?!

– Ничего я не вынюхиваю, я шла одеваться…

– Нет, вынюхиваешь! Что, интересно, да? Интересно?! Иди давай отсюда!

Это было уже слишком. Даша развернулась и стремглав бросилась в лес.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю