Текст книги "Дочь палача"

Автор книги: Оливер Пётч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Вы думаете…

Куизль кивнул:

– Корни мандрагоры, лучшего средства не бывает. К счастью, я… мы нашли несколько. Они очень редки. Ты не чувствуешь боли, тело засыпает, и страдания земного мира становятся лишь отголосками с далекого берега. Еще мой отец частенько поил таким отваром приговоренных. Правда… – Он задумчиво поскреб темную бороду. – Аконита я в этот раз не пожалел. Хотел, чтобы все выглядело правдиво и закончилось как надо. Немного больше – и Марта уже предстала бы перед Творцом. Ну, хорошо, теперь у нас хотя бы есть немного времени.

– Сколько?

Палач пожал плечами.

– День-два, потом паралич начнет спадать и она снова сможет открыть глаза. И тогда… – Он еще раз погладил Марту по лицу и вышел из камеры, его спина целиком загородила дверной проем. – Тогда, думаю, ей придется очень несладко.

9

Суббота, 28 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра

На следующее утро лекарь и палач сидели в доме Куизля, пили пиво и обдумывали вчерашний день. Всю ночь Симону не давали покоя мысли о бедной знахарке и о том, как у них мало времени. Сейчас он молча потягивал пиво, а палач рядом с ним курил трубку. Думалось ему тем более тяжело, что в комнату то и дело заходила Магдалена, чтобы принести воду или накормить кур под лавкой. При этом один раз она, склонившись прямо возле него, словно бы невзначай она провела рукой по его бедру, и по телу Симона пробежала легкая дрожь.

Куизль рассказал ему, что альраун в лесу нашла его дочь, и симпатия Симона к ней лишь возросла. Девушка эта была не только удивительно красива, но и ума ей не занимать. Жаль, что женщинам закрыт доступ в университет. Симон не сомневался, что Магдалена смогла бы заткнуть за пояс всех этих ученых шарлатанов.

– Еще пива? – спросила девушка, подмигнув, и налила ему, не дожидаясь ответа.

Ее улыбка напомнила Симону, что мир не заканчивался на пропавших детях и самозваных инквизиторах. Он улыбнулся в ответ. Но затем снова погрузился в мрачные мысли.

Вчера вечером ему еще пришлось помогать отцу в осмотре больного. Слугу крестьянина Хальтенбергера свалила ужасная лихорадка. Они наложили ему холодные компрессы, и отец сделал кровопускание. Симону хотя бы удалось уговорить отца дать больному немного сомнительного, по словам старика, чайного порошка, который получали из древесины редкого дерева и который он уже несколько раз использовал при лихорадке. Симптомы болезни напомнили Симону о другом случае, когда у них городе венецианский кучер свалился на мостовую. У мужчины изо рта шел гнилостный запах и все тело покрывали гнойники. Люди стали говорить о французской болезни, и что дьявол наказывал ею тех, кто вел распутный образ жизни.

Вчера Симон тоже охотно предался бы распутной любви. Но во время позднего свидания с Магдаленой в укромном уголке городской стены они только и говорили, что о Марте Штехлин. Девушка тоже не сомневалась, что знахарка невиновна. Он попытался прикоснуться к ее лифу, однако она отстранилась. Когда юноша попытался еще раз, их застукал ночной сторож и отправил домой. Давно уже перевалило за восемь, и молодым девушкам запрещалось показываться на улице. У Симона возникло чувство, что он упустил свою возможность, и не был уверен, что судьба уготовит ему еще одну. Быть может, отец все же прав и ему следует забыть о дочери палача? Симон не знал, было ли у Магдалены к нему какое-нибудь чувство, или же она просто играла с ним.

Куизль этим утром тоже не мог сосредоточиться на работе. Пока Симон пил разбавленное пиво и смотрел в окно, палач смешивал в кашицу сухие травы с гусиным жиром. Время от времени он откладывал все в сторону и принимался заново набивать трубку. Жена Анна Мария копалась на грядках, близнецы шныряли под столом, и при этом несколько раз чуть не опрокинули ступку. Якоб с руганью и проклятиями отправил их в сад. Георг и Барбара вышли, улыбаясь. Они хорошо знали, что отец не мог долго на них сердиться.

От скуки Симон листал потрепанный фолиант, который палач раскрыл на столе. Лекарь вернул ему две книги, и теперь жаждал новых знаний. Лежавший перед ним пухлый том не мог дать таковых. «Materia medica» Диаскорида до сих пор считалась основной для медицинской науки, хотя ее автор, греческий врач, жил еще до пришествия Христа. По ней учили и в университете в Ингольштадте. Симон вздохнул. У него было чувство, что люди топчутся на месте и ничему не научились за столько веков.

И все же его удивляло, что у палача имелась подобная книга. В сундуке и шкафу у Куизля хранилось с дюжину фолиантов и бесчисленное множество пергаментов, среди которых имелись как записи бенедиктинской монахини Хильдегард из Бингена, так и новые работы о движении крови или расположении органов в теле. Среди них был даже новый экземпляр «Заметок по анатомии и хирургии» Амброзия Парэ в немецком переводе. Симону с трудом верилось, чтобы у кого-нибудь в Шонгау имелось больше книг, чем у палача. Даже у судебного секретаря, которого считали самым просвещенным в городе.

Пока Симон листал работу греческого автора, он все раздумывал, почему они с палачом не могли просто взять и пустить дело знахарки на самотек. Быть может, именно нежелание принимать все как данность, эта жажда докопаться до истины и связывала их. И известная доля упрямства, подумал Симон, усмехнувшись.

Внезапно палец его замер над страницей. Рядом с рисунком человеческого тела стояло несколько алхимических символов. Один из них изображал треугольник с завитком снизу.

В книге говорилось, что это знак серы.

Симон знал его еще со студенческой скамьи, но только сейчас вспомнил, где видел его в последний раз. Это был символ, который ему показал Андреас Данглер, тот самый, который его приемная дочь София рисовала в грязи на заднем дворе.

Симон пододвинул книгу Куизлю, который все еще размельчал травы.

– Вот знак, про который я вам говорил! Который рисовала София, теперь я вспомнил его! – воскликнул он.

Палач покосился на рисунок и кивнул:

– Сера… ею воняет дьявол и его подруги.

– И что, если она в самом деле?.. – спросил Симон.

Куизль пожевал трубку.

– Сначала символ Венеры, теперь знак серы… Странно все это.

– Откуда этот знак известен Софии? – не унимался Симон. – Только от знахарки. Должно быть, она рассказывала о нем ей и остальным детям. Может, она и в самом деле обучала их колдовству… – Он вздохнул. – Жаль, нельзя ее расспросить об этом, по крайней мере, не сейчас.

– Вздор, – проворчал палач. – Из Штехлин ведьма, как из меня колдун. Дети могли увидеть знак у нее дома, в книге, на горшочке, на флаконе… где там еще, я не знаю.

Симон покачал головой.

– Сера еще может быть, – сказал он. – Но вот знак Венеры, символ ведьм? Вы сами говорили, что не видели у нее таких знаков. А если бы увидели, сочли бы ее ведьмой, или как?

Палач продолжал месить травы в ступке, хотя они давно уже превратились в зеленую кашу.

– Штехлин не ведьма, и все на этом, – прорычал он. – Лучше подумать, как найти дьявола, который разгуливает по городу и похищает детей. София, Клара, Йоханнес – все пропали. Где вот их искать? Я уверен, если мы отыщем их, то найдем и ключ ко всей этой загадке.

– Если они еще живы, – пробормотал Симон.

Потом юноша опять задумался.

– София видела дьявола у реки, когда он расспрашивал про маленького Кратца, – сказал он наконец. – Потом мальчика нашли мертвым. Человек был высок, в плаще и шляпе с пером, а поперек лица шрам. Кроме того, у него, судя по всему, была костяная рука – и это тоже видела девочка…

Куизль перебил его:

– Служанка в трактире Земера тоже видела в зале человека с костяной рукой.

– Верно, – сказал Симон. – Несколько дней назад, с ним было еще несколько человек. Служанка говорит, что они выглядели как солдаты. Потом они поднялись наверх и с кем-то встретились. С кем?

Палач выскреб из ступки пасту и наложил ее в горшочек, который завязал куском кожи.

– Терпеть не могу, когда в городе солдаты, – проворчал он. – От них одни неприятности. Пьют, грабят, разрушают…

– Кстати, о разрушениях, – вспомнил Симон. – Шреефогль рассказал мне позапрошлой ночью, что разрушен не только склад. Кто-то побывал и на стройке приюта в тот же вечер, там камня на камне не осталось. Это что, тоже аугсбургцы?

Куизль небрежно махнул рукой:

– Едва ли. Им этот приют только на руку. Они все-таки надеются, что к нам тогда никто и заезжать не станет.

– Ну, тогда, может, это несколько извозчиков, которые боятся подхватить заразу, когда будут проезжать мимо, – возразил Симон. – Торговый маршрут все-таки недалеко от дороги на Хоэнфурх проходит.

Якоб сплюнул:

– Я и в Шонгау знаю достаточно народу, кто по тому же поводу в штаны кладет. Приют хочет церковь, а патриции против, и именно из-за страха, что торговцы будут объезжать наш городок стороной.

Симон покачал головой:

– Но ведь такие приюты есть и во многих больших городах. Даже в Регенсбурге и Аугсбурге…

Палач пошел в комнатку, чтобы поставить горшочек в шкаф.

– Наши торгаши, – закричал он оттуда, – это шавки трусливые! Некоторые из них приходят ко мне с завидным постоянством. Чума разразится в Венеции, а они уже трепещут!

Вернулся он, неся на плече дубинку из лиственницы и ухмыляясь.

– В любом случае, надо бы посмотреть на этот приют поближе. У меня такое чувство, что столько событий за столь короткое время просто не могут быть совпадением.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – сказал Куизль и потряс дубинкой. – Может, там и тот дьявол поблизости шатается… Давно хотел этому сатане башку проломить.

Он протиснул свое могучее тело в дверь и вышел под апрельское солнце. Симон поежился. Наверное, хорошо, если палача Шогнау боится сам сатана.

Строительная площадка находилась возле дороги на Хоэнфурх, на расчищенном участке леса, не более чем в получасе ходьбы от города. Симон часто видел здесь рабочих, когда проходил рядом. Они успели уже заложить фундамент и возвести кирпичные стены. Лекарь припомнил, что в прошлый раз видел, как поставили деревянные леса и стропила на крышу. Тогда же почти достроили несущие стены небольшой часовенки поблизости.

Симон подумал о богослужениях последних месяцев, на которых священник во время проповеди с гордостью сообщал о продвигающемся строительстве. Церковь давно уже лелеяла мечту построить приют для больных. Ведь забота о бедных и убогих – ее исконное призвание. Кроме того, крайне заразные больные были опасны для всего города. До сих пор их отправляли в Аугсбург, в тамошнюю больницу. Но аугсбургцам хватало и своих прокаженных, потому в последнее время они с большой неохотой принимали чужаков. Впредь священники Шонгау не желали идти ни к кому на поклон. Новая больница должна была стать символом независимости города, хоть в совете строительство мало кто поддерживал.

Теперь на некогда взлелеянной площадке мало что уцелело. Большинство стен рухнули, словно что-то в них врезалось со всего разгона. Стропила смотрели в небо обгорелым остовом, подмостки раскурочены либо сожжены. В воздухе стоял запах сырого пепла. В придорожной канаве застряла одинокая телега, груженная досками и бочками.

В углу расчищенной площадки находился колодец, сложенный из камня. На краю его сидела группа рабочих, которые растерянно смотрели на груду развалин. Работа целых недель, если не месяцев, псу под хвост. Строительство кормило этих людей каждый день, и теперь их будущее стояло под вопросом. Церковь пока еще не сообщала, что будет делать дальше.

Симон поприветствовал строителей коротким кивком и прошел в их сторону несколько шагов. Те с подозрением разглядывали его и продолжали жевать хлеб. Вероятно, лекарь потревожил их за едой, и они не желали тратить и без того короткий отдых на болтовню.

– Скверно выглядит, – воскликнул Симон, пока подходил. Палач следовал за ним, чуть отставая. – Уже знаете, кто это сделал?

– Тебе-то что? – один из рабочих сплюнул перед ним. Симон узнал в нем одного из тех, что двумя днями ранее пытались ворваться к знахарке в тюрьму. Мужчина смотрел поверх его плеча на Куизля. Палач улыбался и покачивал дубинкой из стороны в сторону.

– Привет, Йозеф, – сказал он. – Как жена? Уже лучше? Помогло мое средство?

Остальные работники с удивлением повернулись к плотнику, которого в городе назначили прорабом.

– У тебя жена заболела? – спросил один из них. – Ты нам ничего про это не говорил.

– Это… ничего страшного, – проворчал Йозеф и в поисках помощи воззрился на палача. – Просто легкий кашель. Так ведь, господин Куизль?

– Верно, так. Будешь столь любезен, Йозеф, покажешь нам, что тут и как?

Йозеф Бихлер пожал плечами и двинулся в сторону порушенных стен.

– И показывать-то особо нечего. Идемте.

Палач с лекарем пошли за ним, а остальные вернулись, перешептываясь, к колодцу.

– А что с его женой? – спросил Симон.

– Она не хотела больше с ним спать, – ответил Куизль и стал осматриваться вокруг. – Он попросил знахарку приготовить ему любовный напиток, но та отказала ему. Считает, что это колдовство. Тогда он обратился ко мне.

– И вы ему?..

– Иногда вера лучше любого напитка. Вера и немного разведенной в воде глины. С тех пор он пока не жаловался.

Симон ухмыльнулся, но потом покачал головой. Человек хотел увидеть, как знахарку обвинят в колдовстве и сожгут, но при этом выпрашивал у нее колдовские зелья.

Тем временем они добрались до фундамента больницы. Стены, некогда высотой в человеческий рост, местами были разрушены до основания, повсюду на земле лежали камни. Сложенные доски разбросали, а затем подожгли. В некоторых местах еще поднимался дым.

Йозеф Бихлер, взглянув на разрушения, перекрестился.

– Это все дьявол, не иначе, – прошептал он. – Тот самый, что детишек погубил. Кто другой мог так стены разгромить?

– Дьявол или несколько сильных мужчин с бревном, – сказал Куизль. – Вон с тем, например. – Он указал на толстый ствол березы с обрубленными сучьями, который лежал недалеко от северной стены. От леса к площадке, и от нее к стенам тянулся след. Палач кивнул. – Они использовали его вместо тарана.

Они шагнули через остатки стен внутрь постройки. Основание подвала во многих местах было разломано, словно кто-то похозяйничал здесь с киркой. Каменные плиты сдвинули в сторону, повсюду лежали осколки кирпичей и комья глины. По углам подвала землю вырыли по колено в глубину, так что в случае чего стены могли просто провалиться. Выглядело все даже хуже, чем после нашествия шведов.

– Кто мог сотворить такое? – прошептал Симон. – Это даже не саботаж, это какая-то слепая ярость разрушения.

– Странно, – сказал Куизль, пожевывая погасшую трубку. – Собственно, чтобы саботировать строительство, достаточно поломать стены снаружи. А здесь…

Плотник тревожно взглянул на него.

– Говорю же, это дьявол… – прошипел он. – Только у дьявола хватит силы на такое. Он и часовню рядом смял кулаком так, будто та из пергамента.

Симон поежился. Близился полдень, солнце разогрелось, но туман разогнать не могло – он все еще вился густыми клубами над просекой. Всего в нескольких метрах от стройки начинался лес, но видны были лишь силуэты деревьев.

Куизль тем временем снова вышел наружу через арку ворот и начал что-то выискивать перед восточной стеной. Наконец он остановился и закричал:

– Здесь! Отчетливые следы. Их было четверо или пятеро.

Внезапно он наклонился и что-то поднял с земли. Это оказался черный кожаный мешочек, не больше детского кулачка. Палач развязал его, заглянул внутрь, а затем и понюхал. По губам пробежала улыбка.

– Отличный табак, – сказал он Симону и плотнику, которые подошли поближе, затем растер бурые волокна в крошки и еще раз потянул носом. – Но не здешний. Слишком хорош. Что-то похожее я как-то встречал в Магдебурге. Они, должно быть, за него торговцев, как свиней, резали.

– Вы были в Магдебурге? – тихо спросил Симон. – Вы никогда об этом не рассказывали.

Быстрым движением палач сунул мешочек в карман плаща и, оставив без внимания вопрос Симона, двинулся в сторону часовни. Здесь их также ждала картина разрушения. То, что когда-то называлось стенами, теперь превратилось в разрозненные кучи камней. Якоб забрался на одну из них и осмотрелся вокруг, не прекращая думать о найденном мешочке.

– Здесь такой табак никто не курит! – крикнул он своим спутникам.

– Откуда вам знать? – резко спросил его плотник. – Это проклятая трава всегда воняет одинаково.

Куизль оторвался от своих размышлений и сурово глянул на Йозефа. Стоя на груде камней, окруженный туманом, он напоминал Симону великана из легенды. Палач указал на плотника пальцем.

– Это ты воняешь, – воскликнул он. – Твои зубы и пасть. А эта… как ты говоришь, трава, вот она пахнет! Она оживляет сознание и пробуждает тебя от грез! Аромат ее заполняет весь мир и возносит тебя к небесам, позволь тебе сказать! Для холопов, таких как ты, табак все равно слишком хорош. Его привозят из Нового Света и делают не для таких, болванов.

Прежде чем плотник успел что-нибудь ответить, вмешался Симон и указал на кучу бурой влажной земли прямо возле часовни.

– Смотрите, здесь тоже следы! – крикнул он.

Действительно, на земле там и тут отпечатались чьи-то подошвы. Бросив последний яростный взгляд на Йозефа, Якоб спустился и принялся изучать отпечатки.

– Следы сапог, – сказал он наконец. – Солдатских сапог, это уж точно. Таких я повидал достаточно… – Тут он громко присвистнул. – А вот это интересно… – и показал на хороший отпечаток, немного стертый со стороны пятки. – Этот человек хромает. Чуть подволакивает ногу и не может наступать твердо.

– Дьявол тоже косолапый! – прошипел Йозеф.

– Не выдумывай, – проворчал Куизль. – След косолапого даже ты узнал бы. Нет, он хромал. Возможно, его ранили на войне, и пуля застряла в ноге. Ее потом вытащили, а вот нога так и осталась онемелой.

Симон кивнул. В бытность свою сыном полевого хирурга он успел насмотреться на подобные операции. Отец ковырялся в ранах длинными тонкими щипцами до тех пор, пока не вытаскивал свинцовую пулю. Потом раны часто начинали гноиться или наступала гангрена, и солдаты умирали. Иногда все складывалось благополучно, и человек возвращался в строй – только лишь затем, чтобы в следующий раз лежать перед ними с простреленным животом.

Палач указал на кучу мокрой глины.

– Для чего она здесь? – спросил он.

– Мы ей обмазываем стены и пол, – ответил плотник. – Глину взяли из ямы у кирпичной мастерской за Кожевенной улицей.

– Этот участок принадлежит церкви, так? – спросил в свою очередь Симон.

Йозеф кивнул.

– Старый Шреефогль, этот чудак, завещал его церкви, в прошлом году, прямо перед смертью. И сынок его теперь оказался в глупом положении.

Симон вспомнил позавчерашний разговор с Якобом Шреефоглем. Тот рассказывал лекарю все в точности так же. Бихлер ухмыльнулся и что-то выковырял из зубов.

– Недурно он насолил Шреефоглю-младшему, – сказал он.

– Откуда тебе это известно? – спросил Симон.

– Я работал раньше на старика, на гончарной фабрике. Они там чуть ли не в волосы друг другу вцепились. Затем старик заявил, что отдаст эту землю церкви, чтобы здесь построили больницу, и что на небе это ему зачтется. А потом послал сына к черту.

– И что же сын?

– Ругался на чем свет стоит, тем более что хотел здесь еще один цех поставить. А теперь все церкви досталось.

Симон хотел еще что-то спросить, но его заставил обернуться жуткий треск. Это был палач. Он перескочил груду досок и теперь мчался по дороге к окраине леса. Там Симон разглядел еще одного, практически невидимого в тумане, человека. Тот, сгорбившись, убегал между деревьями в сторону берега.

Симон оставил растерянного плотника и бросился поперек площадки. Так он надеялся перерезать путь беглецу. Их разделяли считанные метры, когда они достигли леса. Справа до него донесся треск веток. Симона догонял палач, пыхтя и размахивая дубинкой.

– Беги за ним, а я обойду справа, чтобы не улизнул по полям, – прохрипел он. – А ближе к высокому обрыву мы его нагоним.

Вокруг замелькали толстые еловые стволы. Убегающего Симон уже не видел, но пока еще слышал. Впереди то и дело ломались ветки, топот шагов по усыпанной иглами земле быстро удалялся. Время от времени лекарю казалось, что он видит между деревьев неясный силуэт. Мужчина, или кто там был впереди, бежал сгорбившись и как-то… странно. Симон чувствовал, как дышать становилось все тяжелее, во рту появился металлический привкус. Он уже давно не бегал так долго и быстро – насколько ему припоминалось, с детства. Симон привык сидеть в комнате, читать книги и попивать кофе, а бегу никакого внимания не уделял. Не считая нескольких случаев, когда приходилось удирать от разгневанных папаш миленьких горожанок. Но и с тех пор прошло немало времени.

У человека впереди было преимущество против Симона, и хруст ветвей становился все тише. Справа до него неожиданно донесся треск. Это, должно быть, Куизль, словно вепрь, перескакивал через поваленные деревья.

Несколькими мгновениями позже Симон достиг дна долины. Перед ним круто вверх поднимался откос, а где-то за ним начинался берег реки. Вместо елей здесь росли низкие кустарники с переплетающимися ветвями, которые едва давали пройти. Симон попытался перескочить через них, но тут же отскочил с руганью. Не заметив, схватился за куст ежевики, и в ладонь впились мелкие шипы. Он прислушался, но слышал теперь только хруст веток позади, а потом увидел, как приближается палач. Куизль перескочил гнилое бревно, наконец остановился возле лекаря и спросил:

– Ну и?…

Он тоже задыхался после преследования, хотя и не так сильно, как лекарь. Симон покачал головой и согнулся пополам, в боку нещадно кололо.

– Думаю, мы его упустили, – прохрипел он.

– Проклятье, – выругался Куизль. – Я уверен, это один из тех, что разгромили стройку.

– Зачем же он тогда вернулся? – спросил Симон, до сих пор не отдышавшись.

Якоб пожал плечами.

– Может, хотел проверить, прекратилась ли стройка. Может, еще зачем-то. Может, просто хотел отыскать свой хороший табак… – Он ударил дубинкой по кривой ели. – В любом случае, он, должно быть, чертовски силен, если забрался туда. Не каждый с этим справится.

Лекарь тем временем уселся на поросшее мхом бревно и усердно выдергивал занозы из ладони. Вокруг его головы кружило бесчисленное множество комаров в поисках подходящего места, чтобы насытиться кровью.

– Отсюда вот он и пропал, – сказал он, яростно отмахиваясь от комаров.

Палач кивнул и прошел несколько шагов. Внезапно он остановился и показал на землю. Перед ним лежало выкорчеванное дерево, и земля на том месте, где прежде в нее вгрызались корни, была влажной и глинистой. Прямо посередине глубоко отпечатались подошвы сапог. Левый был менее четким и стертым возле каблука.

– Хромой, – прошептал Куизль. – Это точно один из тех солдат.

– Но зачем им было разрушать больницу? И как это все связано с убитыми детьми? – спросил Симон.

– Скоро мы это выясним, – пробормотал Якоб.

Взгляд его снова обратился к верхнему краю обрыва. На какой-то миг ему привиделась там человеческая фигура, но потом все опять заволокло туманом. Куизль достал из кармана мешочек с табаком и принялся на ходу набивать им трубку.

– У него, по крайней мере, неплохой вкус, у этого дьявола, – сказал он. – В этом его не попрекнешь, собаку эдакую.

Дьявол стоял на краю обрыва и, спрятавшись за буком, смотрел на две маленькие фигурки внизу. Рядом лежал большой валун. Возникла мысль столкнуть его вниз. Камень в падении зацепил бы другие, и лавина из обломков, щебня и ветвей скатилась бы с горы и погребла под собой тех двоих. Бледная костлявая рука потянулась к глыбе, но в этот миг один из преследователей, который покрупнее, неожиданно повернулся в его сторону. Какое-то мгновение дьявол смотрел ему в глаза. Видел ли и палач его самого? Он снова прижался к дереву и отказался от своего намерения. Этот человек был слишком силен и слишком ловок. Он бы услышал лавину и отскочил в сторону. Мелкий врачишка его не заботил. Сопляк, которому он при первой же возможности вспорет глотку в темном переулке. А вот палач…

Не следовало ему возвращаться туда. Не при свете дня. Ведь ясно было, что рано или поздно они решат и строительную площадку проверить. Но он потерял мешочек с табаком, который смог бы дать им зацепку. Кроме того, не давало покоя одно подозрение, поэтому он решил лично убедиться, что все в порядке. Вот только остальным знать об этом не обязательно. Они ждали, что дьявол придет и выдаст им жалованье. Если строители снова возьмутся за работу, они придут и снова все разгромят, таков был уговор. Но дьявол хитер, он сразу подумал, что за всем этим кроется нечто большее. Вот и вернулся. И очень злило, что в то же самое время явился это мелкий шпик с палачом. Но они его не догнали. Он просто попытается еще раз, но уже ночью.

Остальным он велел разыскивать девочку, но те повиновались крайне неохотно. Они пока еще слушались его, потому что боялись и привыкли к его командованию. Но возражали все чаще. Они не понимали, насколько важно было устранить детей. Расправились в самом начале с мальчишкой – и решили, будто остальные так сразу и наложат в штаны. Они не понимали, что дело следовало довести до конца. Под угрозой оказался весь договор, и на кону стояли их деньги! Эти грязные никчемные жабята думают, что им удалось от него сбежать. Шайка сорванцов, шумливых поросят, которым непременно нужно перерезать глотки, чтобы умолкли эти звуки в голове.

Пронзительный звон колоколов, плач женщин, высокий душераздирающий рев младенцев…

Глаза снова застил туман, и пришлось крепко ухватиться за ствол дерева, чтобы не скатиться по склону. Он прикусил губу, пока не почувствовал на языке кровь – только тогда разум прояснился. Первым долгом нужно устранить девчонку, потом сопляка, потом палача. С палачом будет труднее всего, это достойный противник. И затем он снова спустится к строительной площадке, убедится, что все в порядке. Он был уверен, что торгаш от него что-то скрывал. Но никто не может обмануть дьявола. А если кто-то попытается – дьявол умоется его кровью!

Он вдыхал запах земли и нежных цветов. Все хорошо. С улыбкой на губах он пошел вдоль края холма и вскоре скрылся в лесу.

Когда Симон и Якоб Куизль вернулись в Шонгау, все вокруг уже обсуждали появление таинственного человека. Йозеф Бихлер и другие рабочие побежали прямиком на рыночную площадь и каждому рассказывали о пришествии дьявола. Все переговаривались и шушукались по ларькам вокруг амбара, ремесленники из мастерских у площади побросали работу и собрались на площади. Над городом нависло напряжение. Симон чувствовал, что еще немного, и терпение горожан лопнет. Неосторожное слово, резкий окрик – и народ прорвется в тюрьму и собственноручно сожжет Штехлин.

Под подозрительные взгляды торговок и ремесленников лекарь с палачом прошли в городскую церковь, самый большой в городе дом Божий. Внутри на них повеяло холодом. Симон оглядел высокие колонны, поднял взгляд к не пропускающим свет окнам и на ветхий хоровой балкон. В темных боковых нефах горело несколько одиноких свечей, их пламя бросало мерцающий свет на пожелтевшие фрески.

Лучшие свои времена видел не только Шонгау, но и церковь Вознесения Девы Марии. Немало прихожан полагало, что если не транжирить деньги на богадельню, а отремонтировать церковь, пользы это принесло бы несравнимо больше. Особенно ветхой выглядела колокольня. В ближайших трактирах горожане в самых мрачных красках обрисовывали, что произойдет, если башня эта рухнет во время мессы.

Сейчас, в субботу и ближе к полудню, на скамейках молились лишь несколько пожилых женщин. Время от времени одна из них вставала и направлялась в исповедальню справа и через некоторое время выходила, бормоча и перебирая четки худыми пальцами. Куизль сел на самую дальнюю скамью и сталь рассматривать старух. Когда те его увидели, они принялись молиться еще исступленнее и, проходя мимо него, жались к стене главного нефа.

Палачу в церкви были не рады. Сидел он неизменно в заднем левом ряду, и причастие получал всегда последним. Тем не менее, Якоб и сегодня не сдержался и наградил женщин особенно дружелюбной ухмылкой. А они только крестились и как можно скорее покидали церковь.

Симон дождался, пока последняя из них освободила исповедальню, и сам вошел внутрь. Сквозь узкое зарешеченное деревянными рейками окошко до него донесся мягкий голос городского священника Конрада Вебера:

– Да помилует тебя всемогущий Бог, и, простив грехи твои, приведет тебя…

– Святой отец, – прошептал Симон, – я пришел не исповедоваться, а только узнать кое-что.

Латинские речи умолкли.

– Кто ты? – спросил священник.

– Я Симон Фронвизер, сын лекаря.

– Я редко вижу тебя на исповеди, хотя до меня и доходят слухи, что у тебя есть немало причин поступать иначе.

– Ну, я… я исправлюсь, святой отец. Я прямо сейчас и исповедуюсь. Но сначала мне нужно узнать кое-что о больнице. Правда, что Шреефогль-старший уступил вам участок земли у дороги на Хоэнфурх, хотя уже и пообещал его сыну?

– А почему ты спрашиваешь?

– Погром у приюта. Я хочу разузнать, кто за этим стоит.

Священник надолго замолчал. Потом, наконец, прокашлялся.

– Люди говорят, это был дьявол, – прошептал он.

– А вы, вы сами верите в это?

– Ну, дьявол может являться во множестве обличий, в том числе и человеческом. Через несколько дней Вальпургиева ночь, и нечистый совокупится с несколькими безбожницами. Говорят, прежде ведьмы устраивали на этом участке шабаши…

– Кто говорит?

Конрад Вебер подумал, прежде чем заговорить дальше.

– Люди так рассказывают. Там, где сейчас строят церквушку, в прежние времена колдуны и ведьмы творили свои непотребства. Давным-давно там уже стояла часовня, но она разрушилась и пришла в упадок, как и предыдущий приют. Над этим местом, судя по всему, висит злое заклятие… – Голос священника перешел в шепот. – Там нашли древний языческий алтарь. Нам, к счастью, удалось его разрушить. У церкви тем более были основания построить в том месте новую больницу и часовню. Зло должно отступить, когда на него изливается свет божий. Мы там всю землю окропили святой водой.

– Видимо, без толку, – пробормотал Симон.

Потом стал расспрашивать дальше:

– Шреефогль-старший успел уже завещать этот участок сыну? Его включили в наследство?

Священник прокашлялся.

– Ты еще помнишь старого Шреефогля? Этого… чего уж таить, упрямого старика. Он пришел однажды в мой дом, вне себя от бешенства, и сказал, что сын его ничего не смыслит в делах и что он немедленно хочет передать церкви земельный участок у дороги. Мы исправили его завещание, и Пробст выступил свидетелем.

– И вскоре он умер…

– Да, от лихорадки, я сам соборовал его. Еще на смертном одре он говорил о том участке, что он доставит нам еще много радости, и мы сможем извлечь из него немало пользы. Сына своего он так и не простил. Последним, кого он захотел увидеть, стал не Якоб Шреефогль, а Маттиас Августин. Оба дружили еще с тех пор, как начали заседать в совете и знали друг друга с детства.