Текст книги "Дневник грешницы"
Автор книги: Ольга Строгова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Подождите, Анна! – Граф, увидев, что я готова встать, установил меня почти умоляющим жестом. – Подождите! Я не говорил, что не могу взять вас!
– Но как же, ведь ваша жена…
Граф снова сделал тот же жест. Потом встал и в задумчивости подошел к окну.
Я, затаив дыхание, ждала.
– Их зовут Ваня и Митя, – сказал наконец граф. – Ване семь лет, Мите недавно исполнилось восемь. Оба большие шалуны. Скажите, с чего бы вы начали свои занятия с ними?
В растерянности от неожиданного экзамена я снова посмотрела на плотно уставленные книжные полки.
«А. С. Пушкин. Сказки». Золотая вязь на темно-алом сафьяновом переплете остановила мой взгляд.
– Мы с ними читали бы вместе «Сказку о царе Салтане» и переписывали в тетрадку особенно понравившиеся места… Еще хорошо было бы им самим сделать рисунки к сказке, карандашами или красками…
Граф повернулся и посмотрел на меня с новым, весьма ободрившим меня выражением.
– Что же касается арифметики, – продолжала я свою импровизацию, – то сначала мы научились бы складывать… то, что им нравится: яблоки, конфеты, орехи… а затем вычитать и делить их поровну.
– А естествознание? – спросил, улыбаясь, граф.
– О, но ведь они только что на дворе играли в снежки! Самое время, – я чувствовала себя все более и более уверенно, – узнать, отчего вода зимой превращается в снег и лед.
– Прекрасно, – кивнул граф, – мне нравится ваша образовательная программа. Идите же, ваши ученики ждут вас.
Говоря так, он смотрел на меня серьезно и даже, как мне показалось, уважительно.
Но все же я должна была спросить:
– А как же… другая гувернантка?
– Ее день был вчера, – молвил граф, подходя ко мне. – Ваш, Анна, сегодня. Нынче вечером мы спросим детей, какая Анна понравилась им больше (ту, которую приняла моя жена, тоже зовут Анной) и с кем они хотели бы остаться.
– Ну что же, это справедливо, – отвечала я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, и пытаясь унять бешеный стук сердца, отозвавшегося на его приближение.
Не помню, как я вышла из кабинета, не помню, как дошла до детской. В моих ушах звучал его голос, пожелавший мне удачи, и я все еще чувствовала его запах – чудесный холодновато-тонкий аромат, – словно я унесла с собой кусочек невидимого облака, невесомый обрывок летнего тумана…
Да, Жюли, да! Ты все давно поняла! Только не спрашивай меня, чего я хочу и на что надеюсь… Для меня видеть его, говорить с ним, находиться с ним под одной крышей – уже величайшее, невообразимое счастье!
Но чтобы это счастье осуществилось, сейчас мне надо взять себя в руки, войти к детям и провести с ними день так, чтобы в выборе между двумя Аннами у них не осталось никакого сомнения.
Однако уже поздно, а мне нужно еще написать папеньке. Но я непременно продолжу завтра, и тогда уж подробно расскажу тебе обо всем: и как я осталась в доме у графа, и о том, что произошло после.
Твоя любящая и исполненная надежд Анна.
29 декабря 1899 г.
* * *
Милая Жюли!
Признаюсь, не могла дождаться вечера, чтобы вернуться к письму и снова, хотя бы мысленно, побеседовать с тобою, мой лучший и любимейший друг! Только тебе я могу подробно и ничего не скрывая описать начало моей новой жизни в качестве честной труженицы.
Да-да, не улыбайся, я знаю, что ты хочешь сказать: что труд для меня привлекателен лишь постольку, поскольку дает возможность находиться рядом с любимым человеком! Ты, разумеется, права, моя разумная, моя трезвомыслящая и понимающая Жюли, но права лишь отчасти.
Проведя всего несколько дней в обществе этих милых детей, для которых я должна стать не только наставницей, но и другом, я поняла, что это занятие мне нравится. Что оно мне подходит.
О, я знаю, конечно же, что не всегда эти дети будут милы и послушны, не всегда их розовые личики будут казаться мне ангельскими, а шалости – безобидными. Я догадываюсь, что труд учителя, а тем более – воспитателя, по большей части тяжел и далеко не всегда благодарен.
И что с того? Многое ведь будет зависеть от меня самой.
Однако же обо всем по порядку.
Когда я вошла к детям, они уставили на меня свои любопытные глазенки. Хоть сердце мое и трепетало от предстоящего испытания, внешне я была совершенно спокойна.
Я предложила им альтернативу – заняться сейчас чтением и письмом, а арифметикой и французским после обеда. Они переглянулись и предложили начать с рисования. Я согласилась, но с тем условием, что к рисованию прибавится французский, а уж после обеда будет и арифметика, и письмо.
Не буду подробно описывать тебе первое наше занятие; скажу лишь, что я немного схитрила – рассказала им по-французски сказку о золотых яблоках и попросила их нарисовать, после чего мы занялись-таки подсчетом этих самых яблок.
За обедом я снова увидела графа. Его племянники по английскому обычаю обедали вместе со взрослыми. Меня усадили между ними, а напротив меня, между двумя обедавшими у графа гостями, уже сидела другая Анна. Она откровенно рассматривала меня с самым холодным и недружелюбным выражением узкого, желтоватого, немолодого уже лица – видно, ей было уже известно об условии графа.
Ее сиятельство графиня Мирослава Тодоровна, как и полагалось хозяйке дома, восседала напротив мужа, на противоположном конце стола. Она снова была в черном платье; как я узнала позже, черное она носила всегда.
Она поздоровалась со мной сдержанно и сразу же, отвернувшись, заговорила о чем-то с одним из гостей.
Гость этот был местный священник о. Паисий – сухонький, тихий, благостный на вид старичок с редкими седыми волосиками на маленькой розовой, как у младенца, голове и в бороде.
За все время обеда графиня беседовала почти исключительно с ним. Лишь однажды она отвлеклась, чтобы сделать замечание Мите, стащившему с поставленного на стол сладкого пирога засахаренную вишню. За эту проделку он был лишен сладкого вообще и обиженно зашмыгал носом – видно было, что он очень любил засахаренные вишни. Граф слегка нахмурился, но ничего не сказал. Я незаметно сжала под столом Митину ладошку, и он, бросив на меня благодарный взгляд, успокоился.
Другой гость, к которому преимущественно обращался граф, был земский доктор Немов – плотный мужчина огромного роста, даже выше графа, не говоря о том, что раза в полтора шире в талии.
Несмотря на фамилию, доктор был весьма говорлив, и к тому же вольнодумец. Слушая, как он своим звучным басом рассуждает о теории Дарвина, графиня бросала на него косые взгляды; отец Паисий с кротким и скорбным видом разводил сухонькими ручками. А другая Анна, Анна Леопольдовна, глядя на графиню преданными глазами, негодующе поджимала свои и без того тонкие губы.
Как ты понимаешь, Жюли, именно ее, Анну Леопольдовну, я изучала за обедом с особенным вниманием.
При этом я пыталась быть объективной. Но у меня не очень хорошо получалось.
Я совершенно не представляла себе, как такая сухая, желчная, даже не пытавшаяся казаться дружелюбной женщина могла быть гувернанткою для маленьких детей. Но, может, наедине с детьми она становилась другой?
Очень скоро я получила ответ на этот вопрос.
После обеда мужчины, опять-таки на английский манер, перешли в курительную.
Графиня Мирослава уплыла к себе. Следом за ней, чопорно вздернув голову, проследовала Анна Леопольдовна. Детей увела Наташа.
Я осталась в столовой одна.
Не зная еще обычаев этого дома, но предполагая, что нынче для всех время послеобеденного отдыха, я решила в одиночку, на свой страх и риск, побродить по дому.
Мне было известно уже, что кабинет графа находится в том же крыле, что и моя «самая лучшая комната для гостей», а детская – в противуположном. Мне было любопытно узнать, где комнаты графини (не рядом ли с мужниными) и куда поселили Анну Леопольдовну.
Я поднялась на второй этаж и, немного поразмыслив, свернула налево, в сторону детской.
Комнаты на втором этаже располагались не анфиладой, как на первом, а по одну юго-восточную сторону коридора, имевшего вид буквы «п» с очень длинною перекладиной. С другой стороны коридор освещался из больших, с редким переплетом, окон. Граф, видимо, очень ценил столь редкий и слабый в наших северных широтах дневной свет. Что же касается тепла, то его с избытком давал калорифер.
Повернув еще раз налево и обогнув стоявшую напротив окна огромную напольную вазу с каким-то пышно разросшимся, в глянцевых темно-зеленых листьях, растением, я услышала шорох и обернулась.
За вазой, прямо на полу, сидел Митя и держал на коленях тарелку с остатками сладкого пирога. Во рту у него торчал черенок от вишни.
Он испуганно глянул на меня и попытался спрятать тарелку за спину.
– Не надо, уронишь, – сказала я.
Митя прожевал вишню и деликатно выплюнул черенок и косточку в кулак. Я присела рядом с ним.
– Ну и откуда ты это взял? – спросила я. – Стащил на кухне?
– Вот еще! – сердито возразил Митя. – Мне Анна Леопольдовна дала.
– Лгать нехорошо. – Я отобрала у него тарелку. – Тем более наговаривать на других.
– Ничего я не наговариваю! – воскликнул Митя, провожая тарелку тоскливым взглядом. – Она сама мне дала, потихоньку от всех! Еще наказала никому не говорить – ни Ване, ни дяденьке, ни тетеньке!
Я укоризненно посмотрела на него и встала. Митя тоже поднялся на ноги, тяжело вздохнув, как маленький старичок, и уныло поплелся к себе в детскую.
Ни секунды не сомневаясь, что он все выдумал, я отнесла тарелку вниз, в столовую, где суетящиеся с уборкой слуги ничего не заметили.
А вечером, Жюли, – вечером меня ожидал сюрприз.
После ужина дети были отведены в кабинет графа. О произошедшем в кабинете я узнала от Наташи, которая по собственной воле, безо всяких просьб и намеков с моей стороны, осталась подслушивать под дверью.
Она прибежала ко мне вся красная от волнения и запыхавшаяся и выпалила, что их сиятельства ожидают меня в кабинете. Когда же я поднялась и сделала шаг к двери, она схватила меня за руку.
– Барышня, не спешите!..
– Почему? Разве дети еще не выбрали?
– Выбрали-то они выбрали, но… Анну Леопольдовну они выбрали тоже! Ох, погодите, дайте отдышаться!..
Я налила ей стакан воды из графина. Хитрая девушка вовсе не испытывала трудностей с дыханием, но ей хотелось, чтобы я в полной мере оценила ее усилия.
– Когда Алексей Николаевич спросили детей, с кем они хотели бы заниматься…
Тут Наташа сделала паузу. Я прижала руки к груди. В отличие от Наташи мне не нужно было притворяться взволнованною.
– …то Ваня ответил, что ему больше нравитесь вы, барышня, а Митя… Митя сказал, что Анна Леопольдовна. Еще и добавил – оттого, что Анна Леопольдовна добрая.
– Вот как… добрая…
– Да. А потом их сиятельства послали меня за вами, а Машу – за Анной Леопольдовной. Вот! Потому я и спешила, чтобы упредить вас!
Наташа явно ожидала, что я сделаю ей еще немало вопросов. Или что сразу стану благодарить деньгами или подарками. Вместо этого я глянула на себя в зеркало, заложила за ухо выбившуюся из скромного «учительского» пучка прядь и, молча кивнув Наташе, отправилась к графу.
Детей в кабинете уже не было. Зато там была Анна Леопольдовна. Она сидела, чопорно выпрямив спину и сложив на коленях тощие желтоватые ручки, на самом краешке стула рядом с графиней, свободно раскинувшейся в венских креслах и поигрывающей своими золотыми часиками.
Граф сидел за письменным столом и рассеянно перелистывал уже знакомый мне фолиант с египетскими иероглифами. Увидев меня, он встал и своей изящной, тонкой в запястье, с длинными музыкальными пальцами рукой, смугло-золотистый тон которой еще более подчеркивала снежная белизна манжеты, сделал приглашающий жест.
Обе дамы не удостоили меня ни приветствием, ни даже взглядом.
Я неторопливо расположилась на стуле напротив Анны Леопольдовны, поближе к графу. И лишь тогда он заговорил.
– Анна Владимировна, вы приняты.
Я вздохнула и улыбнулась ему.
– Вы будете заниматься с детьми арифметикой, естествознанием, танцами, живописью и музыкой. А Анна Леопольдовна станет преподавать чтение, письмо, французский и английский языки…
– И Закон Божий, – внушительно добавила графиня.
– Да. И Закон Божий.
«Да ради Бога!» – мысленно воскликнула я. Какая разница, кто и что будет преподавать?!
Главное – я принята! Я остаюсь в его доме! Он, конечно же, неравнодушен ко мне, раз принял такое решение, – ведь никакой нужды сразу в двух гувернантках для детей не было и быть не могло.
– А историю? – спросила я вслух, вспомнив свою любимую науку. – Кто будет преподавать им историю?
– Историю буду преподавать я, – спокойно ответил граф; он-то, в отличие от меня, прекрасно владел собой. – Но, возможно, Анна Владимировна, мне и в этом понадобится ваша помощь.
Ах, Жюли, возвращаясь из кабинета графа я не шла к себе, а летела… И уже нет нужды объяснять тебе почему.
Но Анна-то Леопольдовна какова?!
30 декабря 1899 г.
* * *
«В этом суть всякого воспитания, – усмехнулась Ирина Львовна, отложив в сторону распечатку и с удовольствием потягиваясь. – Кнут и пряник. Подкуп, лесть и угрозы. Тебе, моя милая Аннет, придется еще многому научиться. Но в одном ты права – он к тебе неравнодушен. Остальное лишь вопрос времени».
Время же у Анны было. Судя по дате рождения вашей с графом дочери Елизаветы, которой суждено полвека спустя стать бабушкой Карла, еще около трех месяцев.
А вот у меня… Три дня? Семь?
Сегодня мы возвращаемся в Москву. Там Карл, с присущей ему энергией, примется за поиски оставшихся писем и, без сомнения, скоро их найдет.
После чего уедет к себе на родину.
Или – тоже уедет, но… не сразу.
Ирина Львовна, сдвинув брови, посмотрела на себя в зеркало гостиничного трюмо.
«Если бы все решала внешность или, скажем, молодость, шансов у меня не было бы никаких», – честно сказала себе она.
К счастью, для Карла эти обстоятельства не являются определяющими – иначе разве он сошелся бы с сорокашестилетней Аделаидой? Разве потом женился бы на ней? Правда, она ждала его ребенка… Но женился он не только потому, что порядочный человек. А потому, что испытывал к Аделаиде определенные чувства.
Может, и сейчас еще испытывает, хотя… Четыре года разницы в возрасте и три года брака должны были сделать свое дело. «Что ж делать? Жена стареется, а ты еще полон сил» – так, кажется, писал Лев Толстой?
Впрочем, на это лучше не рассчитывать.
А на что можно рассчитывать?
Ну, он испытывает к ней, Ирине Львовне, глубокую и искреннюю симпатию. Она эта знает. Она это чувствует. Пусть даже он думает, что симпатия эта чисто братская.
Затем – он умеет видеть то, что находится за внешней оболочкой. А за довольно-таки невзрачной, если не считать темно-зеленых глаз, внешней оболочкой Ирины Львовны скрывается для опытного исследователя много неожиданного и интересного.
Взять хотя бы то, что она – писатель. Женщина-литератор. И не просто писатель, а личный его, Карла Роджерса, биограф.
И поэтому – тут Ирина Львовна радостно улыбнулась – «то, что нам мешает, нам поможет»!
Его порядочность. Его честность. Его верность данному слову.
Мы ведь заключили пари.
Которое он неизбежно проиграет. И ему придется платить.
А уж она, Ирина Львовна, сделает все, чтобы расплата стала для него не тяжким бременем, а удовольствием… причем легким, безопасным и тайным для всех. А там… там – мы посмотрим.
Ирина Львовна подмигнула своему отражению в трюмо и взяла в руки очередной лист.
* * *
Милая Жюли, теперь, когда ты знаешь о главном, то есть о том, как определилось мое ближайшее будущее, я хочу рассказать тебе кое-что об Алексее. Точнее, о том, как они познакомились с Мирославой и как болгарская княжна сделалась женою русского офицера.
Обо всем этом мне сообщила Наташа, опять-таки – без особых просьб с моей стороны. Мне стоило лишь намекнуть, и она немедленно выложила все, что знала сама и о чем болтали другие слуги.
Наташа, видимо, пользовалась особым расположением камердинера графа «Якова Осипыча», или, по-настоящему, – Якуба ибн Юсуфа. Этот Якуб ибн Юсуф был по происхождению не турок, а босниец, из янычар. В янычарские полки, оказывается, принимали мальчиков, увезенных с покоренных турками земель; то есть сначала их обращали в мусульманство, обучали военному делу, а уж потом они вливались в «непобедимое войско пророка». Причем, если я правильно поняла Наташу, делали это по собственной воле. А может, у них, навсегда оторванных от родителей и родной земли, просто не было другого выбора?
Впрочем, Якубу было проще – он мусульманин от рождения.
…Ах, Жюли, как велик и многообразен мир! Какой счастливец Алексей, что ему удалось побывать не только в Азии, но и на других континентах!..
Однако об этом после. Вернемся к Якубу ибн Юсуфу, ибо знакомство Алексея с Мирославой (просто рука не поднимается писать – с женой!) произошло при его непосредственном участии.
Но, разумеется, все случилось совсем не так, как описывала в своем романе г-жа Шталль.
* * *
Начать с того, что в янычарских полках царила очень жесткая, чтобы не сказать жестокая, дисциплина.
Янычарам нельзя было жениться. Они всегда были бедны и питались впроголодь. Их времяпрепровождение, когда не было боевых действий, заключалось в бесконечных тренировках и военных учениях. Таким образом в них поддерживались боевой дух и неукротимая ярость к врагу.
Тем же правилам подчинялся и гарнизон, занявший во время последней Русско-турецкой войны болгарский городок Видин. Начальник гарнизона Мустафа-паша поселился в доме местного князя Тодора. Сам князь с женой и дочерью вынужден был ютиться во флигеле для прислуги.
Этот Мустафа-паша, в отличие от своих солдат и офицеров, имел право жениться. Но не имел права брать свой гарем с собой, в зону боевых действий. А поскольку он был мужчина далеко не старый, по выражению Наташи, «в самом соку», то очень скоро начал испытывать определенные неудобства.
Разумеется, турки не церемонились с населением покоренных земель. По первому знаку к Мустафе-паше приволакивали плачущих местных девушек, а их отцы и братья, пытавшиеся сопротивляться, подвергались немедленной мучительной казни. Не все янычары одобрительно относились к подобному поведению своего начальника; некоторые, и в их числе Якуб, считали, что это унижает янычарскую честь и бросает тень на безгрешное зеленое знамя воинов пророка.
Но они молчали. Слишком глубоко в их крови жило безоговорочное подчинение власти.
И лишь когда Мустафа-паша приказал посадить на кол четырнадцатилетнего мальчика, младшего брата очередной жертвы неукротимого турецкого сладострастия, пробравшегося в сад княжеского дома и пальнувшего в пашу из старого отцовского ружья, но, разумеется, промахнувшегося, янычары возроптали. Ну накажи мальчишку плетьми, ну сожги его дом, ну пристрели его, в конце концов, или заруби ятаганом – все-таки он совершил покушение на жизнь самого паши, – но истязать-то зачем?
– Кто это сказал? – грозно спросил Мустафа-паша, велев янычарам стать в строй. – Кто? Пусть этот неверный немедленно выйдет сюда!
– Я, – помедлив, отозвался Якуб и сделал шаг вперед.
– Ты, – спокойно повторил начальник гарнизона. – Значит, это ты. Что ж, закон тебе известен. Ты сам выбрал место и время своей встречи с Аллахом, да простит он тебе все твои грехи. Эй, кто-нибудь, повесьте его на во-он том дереве!
Повешение считалось для янычара позорной казнью. Из строя послышался глухой угрожающий ропот.
Якуб поднял руку. Ропот стих.
– А что будет с мальчишкой, паша?
– Я накажу его плетьми, – пожал плечами паша, – а потом…
Но тут он осекся. Он все же был далеко не глуп и обладал чутьем на возможные неприятности.
– А потом отпущу, – наконец сказал он. – Но ты, Якуб ибн Юсуф, все равно за свое неповиновение будешь лишен жизни. Однако я склонен проявить милосердие и заменить повешение расстрелом.
Якуб благодарно склонил голову. Янычары снова заворчали, но уже удовлетворенно – все было решено по справедливости.
Чтобы не пачкать кровью каменную стену бывшего княжеского дома, а ныне резиденции паши, Якуба отвели к глинобитному флигелю для слуг. Тому самому, где коротал свои горькие часы бывший видинский князь с женой и единственной дочерью Мирославой.
Князь с семейством, разумеется, наблюдали за происходящим из окна. Сообразив, что неверная пуля, отклонившись от тела обреченного янычара, запросто может пробить хлипкую стену и ранить кого-нибудь из находящихся внутри, князь выскочил наружу и моляще вздел руки перед охранявшим дверь турецким воином. Тот, презрительно усмехнувшись, чуть повел ружьем в сторону, и князь облегченно удалился к плетню. Следом поспешила его супруга.
А вот дочь не пошла за родителями.
Сверкая черными глазами из-под низко повязанного, закрывающего не только лоб, но и щеки крестьянского платка, она вышла вперед и стала перед Якубом.
– Вы не можете убить его! – к ужасу родителей и удивлению всех собравшихся воскликнула она. – Разве не сказано в Коране: «Прощай побежденным врагам твоим?!» А он ведь вам даже не враг!
Янычары переглянулись. Вроде бы в Коране ничего такого не говорилось. А может, и говорилось – воины были не особые охотники до чтения.
Сам паша оказался в замешательстве. Впрочем, оно длилось недолго.
– Уведите его, – приказал он двум своим охранникам. – Пока. А ты, девушка, – тут его короткий, поросший черными волосами и унизанный драгоценными перстнями палец указал на княжну, – иди сюда!
Княжна, гордо выпрямившись в своих крестьянских одеждах, осталась на месте. Тогда паша кивнул еще двоим своим охранникам. Упирающуюся княжну живо приволокли к паше и заставили опуститься на колени. Паша нагнулся и, сопя, собственными руками развязал платок на ее голове.
Его взору предстало нежное, как весенний анемон, лицо под иссиня-черными вьющимися кудрями, которые свободно рассыпались по округлым плечам.
Паша восхищенно цокнул языком, но тут же и завопил от боли – своими ровными жемчужными зубками княжна укусила его за палец.
Паша грязно выругался и другой рукой ударил ее по лицу.
Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы к паше не подбежал еще один из воинов и не доложил, согнувшись к самому его уху, о приезде русских парламентеров.
Паша недовольно засопел. За важными делами сегодняшнего беспокойного дня он совсем забыл о последней директиве начальства – всеми возможными способами удержать перемирие с русскими по меньшей мере до священного дня пятницы. Это значит – еще четыре дня, мысленно загнул пальцы паша. Выходит, пока нельзя отдать приказ вздернуть этих неверных, осмелившихся явиться сюда в самый неподходящий момент! Придется их выслушать.
Паша тяжело вздохнул и приказал отвести девушку в дом и запереть в его спальне.
А провинившегося янычара покамест посадить в погреб.
Остальные солдаты, сказал он, свидетели произошедшего конфликта, останутся сегодня без вечернего плова. Так сказать, в назидание и вразумление. Что-то еще… а, да! Малолетнего поганца, устроившего стрельбу в саду, хорошенько выпороть (только заткните ему рот, чтобы не орал!) и… нет, не отпустить. Тоже посадить… куда-нибудь. Что за дом у этого князя, даже тюрьмы порядочной нет! В общем, придумайте что-нибудь.
И да, не забудьте вознести хвалу Аллаху за то, что у вас такой мудрый и милосердный начальник!
* * *
Эти неверные как будто знали, что Мустафа-паша получил приказ о перемирии. Во всяком случае, держались они так, словно прибыли сюда по приглашению самого паши выпить ледяного щербета и поиграть в нарды.
Русских было двое: чернявый штабс-капитан средних лет и совсем молодой, лет 19–20, белобрысый поручик. Несмотря на разницу в возрасте и чинах, юноша держался со своим спутником на равных. К тому же он говорил по-турецки – неважно, разумеется, с сильным славянским акцентом, но все же вполне понятно. Его спутник предпочитал отмалчиваться и лишь иногда кивал или, наоборот, отрицательно качал головою.
Узнав, что молодой человек у себя на родине также является пашой (на языке неверных это называется граф), Мустафа-паша полностью сосредоточил свое внимание на нем.
Молодой русский граф держался спокойно и с большим достоинством. Предложение о перемирии до среды он высказал таким тоном, словно не сомневался в том, что оно будет с радостью принято. Мустафа-паша, которому необходимо было увеличить срок по меньшей мере вдвое, пожал плечами и снисходительно обронил, что у воинов Аллаха в перемирии вообще нет нужды и что они готовы атаковать неверных прямо сейчас. Но уж если у русских возникла такая необходимость… Он, Мустафа-паша, начальник видинского гарнизона, готов рассмотреть их просьбу на следующих условиях…
Тут паша многозначительно поднял глаза к небу. Русский штабс-капитан чуть заметно усмехнулся.
– В таком случае мы вынуждены отказаться от нашего предложения, – очень вежливо и спокойно заявил поручик. – Военные действия под Видином будут немедленно возобновлены.
И встал. Следом за ним поднялся на ноги и молчаливый штабс-капитан.
– Эй, – несколько встревоженно воскликнул Мустафа-паша, – эй, погодите, куда вы? У нас в Османской империи так дела не делаются! Надо же посидеть, поговорить… обсудить!
Он махнул рукой, и слуги внесли на веранду подносы с кофе и щербетом и три кальяна.
– А у нас в Российской империи дела делаются именно так, – возразил молодой русский.
Но штабс-капитан отрицательно качнул головой, и оба снова уселись на ковер. Молодой взял себе чашку кофе; пожилой сунул под длинные висячие усы яшмовый чубук кальяна.
– Не желаете ли партию в нарды? – любезно предложил Мустафа-паша.
Штабс-капитан, которому поручик перевел предложение паши, только развел руками.
– В «баккара» я бы с ним сразился, – тихо сказал он по-русски. – Или, еще лучше, в «красное и черное». А в эти их бусурманские штуки…
– Конечно, откуда неверным знать эту божественную игру, – лицемерно вздохнул паша.
– Почему бы и нет, – безмятежно перебил его поручик. – В «длинные» нарды будем играть или в «короткие»?
Паша воззрился на него в искреннем изумлении.
– В «длинные», разумеется, – сказал он. – «Короткие» – игра простолюдинов. А на что будем играть? У вас есть с собой золото?
Русские переглянулись и отрицательно покачали головами.
– Ну, ничего, – великодушно заявил паша, – можем сыграть на вашу лошадь. Или на ваше оружие. Или, – тут он слегка напрягся, – на условия перемирия.
– А что поставите вы? – спросил русский.
Мустафа-паша не успел ответить. К его уху снова нагнулся бегом поднявшийся на веранду воин и доложил, что запертый в погреб Якуб ибн Юсуф только что предпринял попытку бежать. Но, выбравшись из погреба, побежал не в горы или, скажем, окрестные леса, а прямо к княжескому дому. К той самой его стороне, куда выходили окна спальни паши.
Правда, спальня располагалась на втором этаже и до земли было довольно далеко, но запертую в спальне княжну это не остановило. Ее никто не удосужился обыскать – может, янычары полагали ниже своего достоинства, а может, и просто побоялись дотрагиваться до новой фаворитки начальника.
И напрасно – у княжны был при себе маленький острый кинжальчик. Этим кинжальчиком она вскрыла нехитрый замок, на который запиралась оконная решетка, после чего сдернула с кровати драгоценное стамбульское покрывало, привязала его к ножкам стоявшего у окна тяжелого кресла и вознамерилась таким образом спуститься вниз, прямо в руки подбежавшего Якуба.
Тут-то их обоих и схватили.
Не церемонясь более, беглецов крепко связали и на всякий случай заткнули рты. Сейчас оба лежат на скотном дворе под присмотром троих солдат и ждут решения своей судьбы.
– Якуба расстрелять, девчонку вернуть назад и привязать к кровати, – забывшись, громче чем следовало приказал Мустафа-паша.
Повернулся к гостям и встретился с пристальным взглядом русского.
– Это так, рабочие моменты, – небрежно махнул рукой паша. – Так что, ставите своего коня?
– Пожалуй, – согласился тот. – Ставлю своего коня против вашего янычара.
Мустафа-паша подумал, что ослышался. Или что его повар Шекер-ага подмешал сегодня в табак для кальяна добрую порцию гашиша.
Но ведь русский паша не притрагивался к кальяну…
– Того самого, которого вы приказали казнить, – подтвердил граф. – Как его… Якуб, кажется.
При этих словах пожилой штабс-капитан быстро залопотал что-то по-русски, но граф несколькими словами успокоил его.
– Ну, раз вы хотите уйти отсюда пешком, то… – Мустафа-паша пожал плечами и взял в руки серебряный стаканчик для игральных костей – зар.
* * *
Некоторое время на веранде стояла тишина, нарушаемая лишь звуками катящихся зар, передвигаемых по палисандровой доске шашек и азартными возгласами Мустафы-паши:
– Шеш-беш! Ах, велик Аллах! Шеш-чар! [2] 2
Шеш-беш, шеш-чар – названия букв, выпадающих комбинаций при игре в нарды: 6:5, 6:4.
[Закрыть]
Паше везло. Он без труда обыграл русского графа, зары которого выбрасывали в лучшем случае чари-сэ [3] 3
Чари-сэ – 4:3.
[Закрыть], да к тому же он несколько раз вынужден был пропускать ход.
– Продолжим? – довольно усмехнулся Мустафа-паша, приказав отвести выигранного у русского вороного жеребца в свою конюшню. – Только на старую кобылу вашего спутника я играть не буду. А вот на вашу саблю – пожалуй. Или на условия перемирия?
– На саблю, – подумав, сказал русский. Отстегнул ее и положил на ковер рядом с собой.
При виде этого пожилой штабс-капитан подавился кальянным дымом и закашлялся. Граф участливо похлопал его по спине и снова вполголоса произнес несколько непонятных для турок слов. Штабс-капитан возмущенно дернул усом, но возражать не стал.
Вторая игра закончилась так же, как и первая. И с тем же результатам – паша одержал быструю и убедительную победу.
– Хвала Аллаху, милостивому и милосердному к правоверным! – Паша поднял обе ладони и набожно огладил свое круглое, желтоватое, как дыня, лицо и крашенную хной бороду. – Хорошая сабля! Унесите в мою оружейную.
Несмотря на две неудачи подряд, русский граф отнюдь не выглядел обескураженным.
– Сыграем еще? Но теперь уж точно на условия перемирия! – предложил паша.
Штабс-капитан взвыл и схватил молодого русского за руку:
– Граф, опомнитесь! Поручик, я запрещаю вам…
– Ничего, – отмахнулся тот. – Бог троицу любит.
И любезно перевел свои слова для навострившего уши паши.
– Хорошо сказано! – восхитился паша. – Троица! Значит, с вас – три лишних дня перемирия!
– Согласен, – кивнул русский. – Три лишних дня перемирия. Против вашего янычара Якуба.
«Сдался вам этот сын шакала», – усмехнулся про себя паша. Впрочем, не зря сказано: «Кого Аллах хочет наказать, того лишает разума».
И трясущимися от радостного нетерпения руками снова выметнул кости.
* * *
– Э… – выдавил паша полчаса спустя, когда вороной жеребец и сабля вернулись к своему владельцу. – Э… это случайность! Сыграем еще!
Штабс-капитан безнадежно махнул рукой и потянулся за кофе. Молодой граф, наоборот, отставил в сторону чашечку и взял в руки стаканчик для костей. Наступила его очередь метать заки. И его очередь выигрывать.
– Этого просто не может быть! – воскликнул паша еще через двадцать минут. – А может, тебе помогает сам шайтан?
