Текст книги "Пять секретов врача-попаданки (СИ)"

Автор книги: Ольга Иконникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Пять секретов врача-попаданки

Пролог

На балу-маскараде я оказалась впервые. И огромный зал с десятками сияющих хрустальных люстр и натертым до блеска паркетным полом произвел на меня неизгладимое впечатление. Дамы в пышных платьях ослепляли бриллиантами и изумрудами, а кавалеры были подчеркнуто вежливы и предупредительны.

И все вокруг были в масках – вот, что радовало меня больше всего. И это позволяло мне – скромной слушательнице курсов сестер милосердия при Свято-Троицкой общине – ощущать себя почти свободно среди всех этих князей и графов.

Я чувствовала себя Золушкой, случайно оказавшейся на королевском балу. И новизна всего происходящего пьянила меня, наполняя каким-то неведомым прежде восторгом.

Теперь я уже жалела о том, что в своей прежней жизни столь мало времени уделяла таким вот невинным развлечениям, целиком и полностью сосредоточившись сначала на учебе, а потом на работе.

Да, это позволило мне добиться немалых профессиональных успехов и заслужить уважение коллег. Я стала первой в России женщиной-судебным медиком. Но не упустила ли я при этом что-то другое, не менее, а может быть, и куда более важное – любовь и семью? И сейчас я не хотела совершить прежнюю ошибку.

– Анна Михайловна, смею ли я надеяться, что вы не откажете мне в этом танце? – князь Муромцев, как и всегда, был умопомрачительно элегантен.

И он был единственным мужчиной на этом балу, который мог легко узнать меня под маской. Потому что на мне были шелковое платье и жемчужные серьги его сестры. В моем собственном гардеробе подходящих для бала нарядов просто не было. И я была благодарна людям, которые позволили мне попасть на этот праздник.

Князь протянул мне руку, и я вложила в нее свою, чуть дрожащую от волнения. И мы понеслись по залу в вальсе. Сначала я немного робела, боясь ошибиться в движении, но потом позволила музыке полностью себя увлечь.

Мне показалось, что танец закончился слишком быстро, и когда оркестр замолчал, я испытала разочарование.

– Может быть, выйдем в сад? – спросил его сиятельство.

И я кивнула. В зале было душно, и мне хотелось глотнуть вечерней свежести на улице.

Мы вышли на крыльцо, обогнули особняк, в котором проходил бал, и оказались в прелестном саду, освещенном светом луны и тусклыми масляными фонарями. Мы пошли по аллее и остановились под большим дубом, что почти полностью скрыл нас в своей тени.

Его сиятельство вдруг взял меня за руку, и хотя я была не сильно искушена в проявлениях чувств, я почему-то сразу поняла, что он сейчас меня поцелует. И не воспротивилась этому.

Его губы были мягкими и пахли смесью корицы и ванили. Должно быть, он совсем недавно, как и я сама, ел те восхитительные пирожные, что подавались в столовой зале.

Вдруг что-то грохнуло, и темное небо озарилось первой вспышкой фейерверка. Я вскрикнула от неожиданности и отшатнулась – в саду стало светло, словно днём, и нас могли увидеть.

– Ровно в полночь маски будут сняты, мадемуазель! У вас есть четверть часа, чтобы удалиться с бала.

Голос князя сейчас показался мне ледяным. Еще несколько минут назад он разговаривал со мной совсем другим тоном.

– Простите, ваше сиятельство, я вас не понимаю, – пролепетала я.

– Мне не хотелось бы, чтобы кто-то знал, что я пригласил на бал девушку, которая не имела права здесь быть в силу своего низкого происхождения. Да вам и самой, полагаю, будет не слишком приятно, когда все станут смотреть на вас как на белую ворону.

Его лицо стало расплываться у меня перед глазами из-за слёз, которые я уже не могла сдержать. Как он мог сказать мне столь жестокие слова после того, как только что меня поцеловал?

– Неужели, мадемуазель Ларина, вы рассчитывали на что-то другое? – холодно осведомился он. – Я был уверен, что вы изначально понимали правила игры. Между мною и вами непреодолимая пропасть. И вам следует быть благодарной мне за то, что я не воспользовался вашей доверчивостью (или правильнее было бы сказать простотой?) и не обесчестил вас.

Я развернулась и побежала по аллее прочь от него. Я не знала, куда она ведёт. Мне было всё равно. Я только хотела быть от него подальше.

Но самый ужас заключался не в том, что мои чувства были разбиты. Это означало еще и то, что я лишилась работы. Потому что оставаться в его доме после того, что случилось, я уже не смогу. А значит, не только я, но и больной отец, и младшие брат и сестра Анны Михайловны Лариной, в теле которой я оказалась несколько месяцев назад, останутся без средств к существованию.

И во всём этом был виноват именно он – князь Андрей Александрович Муромцев.

Глава 1 (месяцем ранее)

Граф Туманский закашлялся так резко, что я едва успела подхватить его за плечи. Его исхудавшее тело сильно наклонилось вперед, и мне пришлось опуститься возле кровати на колени, чтобы оказаться на одном уровне с ним и промокнуть его губы салфеткой.

– Ваше сиятельство… – выдохнула я.

А мое сердце уже забилось чаще и громче. Потому что меня пронзила внезапная догадка – слишком страшная для того, чтобы оказаться правдой.

Нет, этого не может быть!

Но я уже слишком явственно чувствовала этот запах. Запах чеснока.

При других обстоятельствах он не показался бы мне подозрительным. Многие любят чеснок и добавляют его во всевозможные блюда. Но это был совсем другой случай.

Георгий Николаевич Туманский был болен уже не меньше недели, и его лечащий врач, заподозрив болезнь желудка, прописал ему строжайшую диету. И никому из прислуги не пришло бы в голову добавить эту пряность в предназначенную для хозяина еду. И уж тем более этого не мог сделать сам граф, ибо он сегодня не поднимался с постели.

И ведь все прочие признаки тоже были налицо – слабость, тошнота, выпадение волос.

А то, что на них не обратил внимание доктор Захаров, было совсем не удивительно. Открытие селена тут случилось лишь недавно, и еще мало кто знал, что в больших дозах он ядовит.

Неужели это была не болезнь, а отравление?

От этой мысли мне стало трудно дышать.

– Воды! – прохрипел граф, цепляясь за край одеяла.

– Сейчас, ваше сиятельство!

Я схватила стакан с прикроватного столика и замерла. Теперь уже всё казалось мне подозрительным. Я уставилась на прозрачную жидкость так, словно видела ее впервые. А если яд был в ней?

Я поднесла стакан к губам, принюхалась, сделала несколько глотков. Нет, обычная вода.

Но, напоив больного, я вернулась к своим размышлениям. Я уже не могла делать вид, что ничего не случилось. Если я промолчу, то невольно стану соучастницей убийства.

Я вызвала горничную и попросила ее немедленно сходить за доктором Захаровым. Она испуганно охнула и тут же бросилась выполнять поручение. Кажется, слуги любили хозяина и искренне за него переживали.

Но если мои подозрения правильны, то, значит, есть и тот, кто его ненавидит. Или пытается что-то выиграть от его смерти. И вполне возможно, что в этом замешан и кто-то из слуг, так что доверять я не могла никому.

Его сиятельство, наконец, заснул, но его дыхание было неровным, и лежавшие на одеяле бледные руки нервно дрожали. Я была его сиделкой три дня, и всё это время его самочувствие лишь ухудшалось. Но мне и в голову не приходило, что кто-то мог его намеренно травить.

Василий Петрович Захаров прибыл через час. И в комнату он вошел не один.

Сначала я увидела в дверях Валерию Сергеевну Порошину, доводившуюся князю Туманскому племянницей. Девушка бросила на меня взволнованный взгляд и воскликнула:

– С дядюшкой что-то случилось? Почему вы вызвали врача, но не позвали нас? Если ему стало хуже, мы имеем право это знать!

Она находилась в том возрасте, в котором жестокое светское общество уже могло записать ее в старые девы. За то время, что я находилась в этом доме, я успела заметить, что мадемуазель Порошина была резка и не слишком приятна в общении. Но, возможно, она была таковой лишь тогда, когда дело касалось слуг, к каковым она наверняка относила и меня саму.

– Мадемуазель Ларина, извольте ответить на вопрос Валерии Сергеевны! – потребовала от меня ответа и другая женщина – Татьяна Николаевна, младшая сестра графа.

А вот она была старой девой с уже большим стажем. Так и не выйдя замуж, она полностью посвятила себя заботе о брате. И теперь, когда он не мог управлять своим домом и слугами, она взяла эту обязанность на себя.

Я растерянно посмотрела на доктора, а он подбодрил меня взглядом. Он относился ко мне с большой симпатией, и именно ему я была обязана тем, что оказалась в этом доме и получила работу, за которую хорошо платили. А деньги мне сейчас были особенно нужны.

Но я не знала, могу ли я сказать о своих подозрениях вслух.

– Я предпочла бы поговорить с вами наедине, Василий Петрович!

– Какие тут могут быть секреты, мадемуазель? – возмутилась Татьяна Николаевна. – Мы тоже имеем право это знать!

– Ну же, смелее, Анна Михайловна! – сказал Захаров.

Я набралась храбрости и выпалила:

– Мне кажется, доктор, что это не болезнь желудка, а отравление!

После моих слов в комнате установилась такая тишина, что стало слышно движение стрелки на больших напольных часах, что стояли в углу.

– Отравление? – услышала я вдруг незнакомый мужской голос. – Что за чушь вы несете?

А спустя секунду я увидела и его обладателя. Это был высокий широкоплечий мужчина лет тридцати, одетый с тем безукоризненным вкусом, который сразу выдавал в нём аристократа. Его лицо было поразительно красиво. Всё портила лишь некоторая надменность, которую он и не пытался скрыть.

– Простите, ваше сиятельство! – бросился мне на выручку доктор Захаров. – Мадемуазель Ларина еще недостаточно опытна в этих делах.

Его сиятельство? Значит, это тот самый князь Муромцев, племянник графа Туманского, приезда которого ждали все обитатели этого дома.

– Недостаточно опытна? – брови князя взмыли вверх. – Но не вы ли, доктор, уверяли меня, что найдете для дяди лучшую сиделку?

– Простите меня, ваше сиятельство, но мадемуазель Ларина подает большие надежды. Она лучшая слушательница курсов сестер милосердия, на которых я преподаю. И я подумал, что…

Но князю, кажется, не было никакого дела до того, что подумал доктор Захаров.

– Итак, мадемуазель, вы имеете наглость полагать, что графа Туманского отравили? – он смотрел на меня с холодным презрением. – И чем же именно? Мышьяком? Сурьмой?

– Селеном, ваше сиятельство!

Доктор недоуменно нахмурился. А вот всем остальным в этой комнате название этого вещества, кажется, ни о чём не говорило.

– Вы пытаетесь убедить нас, мадемуазель, что женщина может что-то смыслить в медицине? – усмехнулся князь. – А между тем нам прекрасно известно, что эта область знаний слишком сложна для женского ума. Неужели вы могли заметить что-то, чего не заметил сам доктор? Или точнее было бы сказать «нафантазировали»?

Мои щеки запылали. Слышать это снова, уже здесь, было унизительно.

– И кого же именно вы намерены обвинить в отравлении, мадемуазель? Татьяну Николаевну? Мадемуазель Порошину? Или, может быть, меня? – голос его звенел от гнева.

Я обратила внимание на то, что после того, как заговорил он, все остальные предпочитали молчать, сразу позволив ему взять всё в свои руки.

– Я могу всё объяснить!

– Это ни к чему! – резко оборвал меня он и повернулся к доктору. – Василий Петрович, я полагаю, что девице со столь буйной фантазией не место на курсах сестер милосердия. Столь важным делом должны заниматься женщины с холодным рассудком, умеющие выполнять то, что им велят. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга, господин Захаров?

– Но вы не можете мне запретить посещать курсы, ваша светлость! – воскликнула я.

Эти курсы были единственной возможностью хоть как-то найти себя в медицине. Здесь еще не было женщин-врачей. И я надеялась, что после их окончания смогу применять на практике те знания, что я принесла сюда из другого века.

– Отчего же не могу? – возразил он. – Я один из тех, кто является попечителем этих курсов, и полагаю, я имею право решать, кто именно обучается на них за счет моих средств.

Глава 2

Я закусила нижнюю губу, чтобы не разрыдаться в его присутствии. Я еще совсем не знала, но уже почти ненавидела этого человека. Он ворвался сюда и готов был растоптать всё то, что было мне дорого.

– Андрей Александрович, прошу вас, проявите милосердие, – поспешил вмешаться Захаров. – Отец Анны Михайловны болен, и у нее на попечении младшие брат и сестра. Если вы запретите ей посещать курсы сестер милосердия, они останутся без средств к существованию!

Доктор и сам был еще весьма молодым человеком, но, в отличие от князя Муромцева, он умел сострадать и не считал зазорным проявлять доброту.

И это проявление доброты тронуло меня куда сильнее, чем жестокость князя, и я отвернулась, скрывая слёзы.

– Ну, что же, ради ни в чем неповинных детей я готов забыть о словах мадемуазель Лариной и не стану настаивать на ее исключении из числа слушателей курсов, – голос князя чуть потеплел. – И я надеюсь, это послужит ей уроком, и она научится думать, прежде чем что-то говорить. Но вместе с тем я прошу вас, Василий Петрович, найти для моего дяди более опытную сиделку.

С этими словами он развернулся и вышел из комнаты. Вслед за ним, хмыкнув, удалилась и мадемуазель Порошина. А вот сестра графа Туманского задержалась.

– Мне бы хотелось знать, доктор, есть ли надежда на выздоровление моего брата? Быть может, стоит пригласить докторов из столицы? Да, я знаю, что вы уже два года как являетесь его лечащим врачом, и он всегда вам целиком и полностью доверял, но вы еще так молоды, что помощь более уважаемого коллеги может оказаться полезной.

У меня запылали щеки – теперь уже от обиды за Василия Петровича. А вот сам он ответил Туманской с поразительным спокойствием.

– Я нахожу это весьма разумным, ваше сиятельство. И я сегодня же напишу своему учителю, академику Буяльскому, который консультирует в Мариинской больнице.

Татьяна Николаевна кивнула и тоже оставила нас.

– Простите, Василий Петрович, что поставила вас в неловкое положение, – тихо сказала я. – Я и подумать не могла, что это приведет к таким последствиям.

– Вам не за что извиняться, Анна Михайловна, – возразил он. – Вы всего лишь сделали то, что и должны были – проявили заботу о своем пациенте. Врачи не должны отбрасывать никаких предположений, каковые у них возникли.

Мне польстило, что он включил меня в сообщество врачей, но я прекрасно понимала, что этим он всего лишь хотел меня подбодрить. На самом деле женщин-врачей тут еще не было. Более того – для женщин были закрыты двери всех университетов, и даже те самые курсы сестер милосердия, которые я сейчас посещала, появились всего несколько лет назад.

– К тому же Татьяна Михайловна права – мне следует посоветоваться с более опытным коллегой, и я буду счастлив, если вмешательство другого доктора сможет поставить его сиятельство на ноги.

– Но что же насчет отравления селеном? – спросила я.

Мне не давал покоя этот вопрос. И поскольку в любой день меня могли прогнать из этого дома, я не могла отложить его на потом.

Захаров улыбнулся.

– Не понимаю, как вам вообще пришла в голову эта мысль? Признаться, я и сам узнал о селене лишь недавно.

Он бросил на меня пытливый взгляд, и я еще больше смутилась.

– Я прочитала об этом в медицинском журнале. Там описывались ровно те же симптомы, что имеют место у графа Туманского. И запах чеснока! Я почувствовала его сегодня так явственно, что…

– Обычно это бывает свойственно самим пациентам, – перебил меня Василий Петрович, – перекладывать услышанные от кого-то симптомы на самих себя. Что же касается чеснока, то, уверен, это объясняется тем, что кухарка нарушила мои распоряжения и добавила эту приправу в пищу хозяину. Из лучших, разумеется, побуждений. У простого народа чеснок – лекарство от всех болезней.

Меня не устроило такое объяснение и чрезвычайно огорчило то, что доктор Захаров даже не посчитал нужным мою версию обсуждать. Оставалось надеяться лишь на то, что он не станет торопиться с приглашением новой сиделки, и у меня еще будет время, чтобы понаблюдать за тем, что ест и пьет граф Туманский.

– Василий Петрович, вы же наверняка захотите дождаться пробуждения Георгия Николаевича? – спросила я. – Могу ли я, пока вы здесь, отлучиться на пару часов домой?

– Да-да, разумеется. Не беспокойтесь, я вас дождусь.

Я поблагодарила его и пошла в соседнюю комнату, которую выделили мне для временного проживания – чтобы я всегда была подле графа Туманского. Я сняла то платье, которое носила, когда находилась рядом с больным, и надела то, в котором выходила на улицу.

Врачи этого времени еще не уделяли должного внимания вопросам стерильности. А до выводов доктора Пирогова о том, что заражение ран часто вызывается руками хирурга, было еще несколько лет. Но я-то это уже знала. И хотя у графа Туманского не было открытых ран, излишняя предосторожность помешать не могла.

Я вышла из особняка его сиятельства, никем не замеченная, и зашагала в сторону Конюшенной улицы, на которой находился дом Лариных, которые за эти несколько месяцев стали мне почти родными.

Глава 3

На самом деле Лариным принадлежал не весь двухэтажный дом, а только одна квартира, расположенная на первом этаже. Зато неподалеку от дома был сад, который по весне привел меня в восторг пышным цветом сирени. И вы этом саду я с удовольствием гуляла с младшими братишкой и сестренкой настоящей Анны Михайловны Лариной.

Да, на самом деле ею я не была. И это был мой главный секрет. Я оказалась на ее месте несколько месяцев назад, в суровую морозную зиму.

Очнулась я тогда ночью в чужой постели и долго не могла понять, как я сюда попала. Поверить в такое странное перемещение было решительно невозможно, и первый день я была уверена, что просто сошла с ума.

И я пребывала в каком-то странном полусне – до тех пор, пока меня не вывел из него плач голодного ребенка. Я встала с кровати и вдруг ясно поняла, что не могу позволить себе бездействовать. Потому что оказалось, что от меня тут зависели целых три человека.

Михаил Ефимович Ларин много лет проработал учителем в начальной школе для мальчиков. Супруга его, мать Анны, умерла при третьих родах, так что поднимать детей ему пришлось одному. И он делал всё, что мог. Но его учительской зарплаты едва хватало на еду и одежду.

Заботясь о детях, он порой забывал о себе, что и сказалось на его здоровье. И в ту пору, когда я оказалась в семье Лариных, Михаил Ефимович тяжело заболел и попал в больницу, так что младшие дети остались на попечении Анны.

Мне было трудно судить мою предшественницу, поскольку большую часть того, что я знала о ней, я знала по ее собственным воспоминаниям, которые нахлынули на меня внезапно. И в этих воспоминаниях Анна Михайловна была девицей на удивление избалованной и своенравной.

Ее чрезвычайно удручало скромное положение их семьи, она стыдилась своих простых нарядов и не стеснялась требовать от отца того, чего он не мог ей дать при всем своем желании.

Чтобы не ударить в грязь лицом перед подружками, она захотела отметить свое восемнадцатилетие с шиком, устроив дома праздник, на который у ее семьи не было средств. И чрезвычайно любящий ее Михаил Ефимович пошел у нее на поводу и потратил отложенные на покупку дров деньги на угощение для ее гостей да на наряд, в которой ей показалось не стыдным перед этими гостями появиться.

Мне было неизвестно, впечатлил ли гостей такой праздник, но вот о его печальных последствиях я знала слишком хорошо. Денег на покупку дров не осталось, и когда начались морозы, в квартире Лариных стало холодно, и остатков поленьев едва хватало на то, чтобы на небольшой кухонной печурке приготовить еду.

А пустоголовая девица даже не понимала, что всё это случилось из-за ее каприза, и сожалела только о том, что из-за полного отсутствия средств она не могла с другими девушками поехать в Петербург на премьеру спектакля в Александрийском театре.

Впрочем, ее мне тоже было жаль – ведь своим поведением она навредила и себе тоже. Из-за постоянного холода в квартире заболел не только Михаил Ефимович, но и сама Анна. И ее хрупкий организм болезни не выдержал.

А почему в ее теле вдруг оказалась я, я и сама не понимала. Возможно, потому что в этой квартире в то время были еще двое маленьких детей, которые тоже умерли бы от холода или голода.

И я очнулась именно тогда, когда услышала плач шестилетнего Павлуши. Я заставила себя встать с кровати и осознать те новые реалии, в которые я попала.

Помимо мальчика, в квартире была еще и десятилетняя Лидия, и она тоже стояла у моей кровати и со страхом смотрела на меня. Наверно, Анна была без сознания какое-то время, и дети сильно напугались.

Раздумывать было некогда, и я впряглась в работу. Перво-наперво требовалось истопить печь, ибо в квартире было так холодно, что я едва могла пошевелить пальцами. В сарае, который находился на заднем дворе и принадлежал Лариным (а память услужливо подсказала мне это) я нашла запылившуюся старую мебель и без раздумий пустила ее на дрова. В отличие от белоручки Анны я умела обращаться с топором.

В доме была крупа и картошка. И пусть картошка была перемерзлой и сладковатой, мы ели ее с удовольствием. А потом я отнесла к ростовщику те вещи, без которых мы могли обойтись. И первым к ростовщику отправилось то самое платье, которое было куплено на восемнадцатилетие Анны. Заложила я и золотую цепочку, доставшуюся ей от матери. Я подумала, что куда лучшей памятью, чем сама цепочка, будет здоровье Павлуши и Лиды.

Когда Михаил Ефимович вернулся из больницы, он не узнал свою дочь. Вернее, он не сомневался, что я была именно Анной, но обнаружил такие перемены в ее характере, что прослезился от умиления.

Работать в полную силу он уже не мог. Но мы были благодарны школе за то, что ему позволили вести хоть какие-то уроки.

Поскольку на его жалованье уже невозможно было обеспечить семью, я твердо решила сама найти работу. Поначалу эта мысль привела его в ужас, но я убедила его, что постараюсь найти что-то, вполне достойное для барышни из хорошей семьи. А так как в прошлой жизни я была врачом, и те знания и опыт мирно соседствовали в моем новом теле со знаниями настоящей Анны Лариной, то я подумала, что лучше всего будет вновь пойти в медицину.

Вот только это оказалось куда сложнее, чем я думала.