Текст книги "Трижды одинокий мужчина"

Автор книги: Ольга Баскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Возможно, он ошибался, – успокоил Вадим сам себя. – У Даши в роду нет медиков, все поэты да писатели. Откуда же в ней такие способности?

Эта женщина обязательно родит ему сына – будущего врача. В этом он не сомневался.

Получив благословение матери и Виктора, молодые расписались и поселились у Аладьиной.

– С детьми не торопитесь, – посоветовала им Анна Андреевна, мать Даши. – Сейчас такое трудное время.

Хомутовы не спорили. Они думали: впереди еще целая жизнь. Окончив институт, молодые люди получили назначение в одну больницу и принялись заниматься тем, о чем мечтали с детства.

– Я рад за тебя, – говорил Вадиму часто захаживающий к нему Виктор. – Вот видно, счастливая семья.

– Ты прав.

Молодой врач не мыслил без жены дальнейшей жизни. О том, что они могли не встретиться, страшно было подумать.

Беда нагрянула, как всегда, неожиданно. Поселившись в более просторной квартире, имея хорошую работу, супруги задумались о детях. Даша отправилась к гинекологу, заметив, что их попытки не дают результата.

– Вы первый раз?

– Да.

Юркая пожилая дама уложила ее на кресло.

– Какие жалобы?

– Вот уже год я не могу забеременеть.

– Это неудивительно. У вас страшное воспаление. Наверное, в свое время вы халатно относились к легкой одежде в мороз и к промокшим ногам.

Девушка нахмурилась. В годы разрухи и Гражданской войны приходилось кочевать по городам, носить лохмотья, бегать по лужам и снегу в старых прохудившихся сапогах. Кто думал тогда о подобных пустяках? Неужели за это придется расплачиваться теперь?

– И ничего нельзя сделать? – она с надеждой посмотрела на врача. Та пожала плечами:

– Попробуем вас полечить. Однако никакой гарантии.

Вернувшись домой в слезах, Даша все рассказала мужу. Тот пал духом. О том, чтобы оставить жену, не было и речи.

– Поедем в Москву и Питер, – решил он.

Старые связи Виктора помогли попасть к лучшим докторам столицы. Они подтвердили диагноз.

– Это не окончательное бесплодие, – успокаивали супругов. – Судьба может оказаться к вам благосклонной.

Родить ребенка – это превратилось для супругов в навязчивую идею. Даша отыскала молитвы, которым учила ее бабушка, и стала украдкой посещать церковь, молясь Богородице. Наверное, она и пожалела несчастную женщину. Хомутова забеременела.

– Чудо! – констатировала врач, когда они поделились с ней радостью. – Но учтите: не больше одного.

Игнат родился в снежном морозном январе. Крепенький, здоровенький, весом четыре килограмма, он сразу стал главным в доме. Разработавший целую систему воспитания ребенка, Вадим Петрович отказался от нее: не дай бог, с малышом что-нибудь случится! Он ведь у них единственный! На их счастье, Игнаша почти не болел.

Его детство пришлось на тридцатые годы. Газеты кричали о коллективизации и индустриализации. Всюду устраивали показательные суды над врагами народа. Где-то в российской и украинской глубинках вымирали от голода целые деревни. Хомутовых миновала страшная участь репрессированных. Наверное, ни у кого не поднялась рука оклеветать и уничтожить лучших в городе врачей. Как главный врач больницы, Вадим Петрович получал хорошие пайки, имел машину, на которой вывозил семью на дачу каждые выходные. Детство Игната можно было назвать счастливым.

Когда сын подрос, Хомутов-старший стал водить его с собой на работу.

– Придет время – ты заменишь меня, – говорил он мальчику.

В пять, семь, десять лет Игнаша и не мыслил себя на другом поприще. Продолжить дело родителей, да еще такое благородное, было верхом его мечтаний. Однако уже в одиннадцать он стал сторониться родителей, стараясь уклониться от семейных мероприятий.

– Я лучше посижу дома, а вы поезжайте на дачу.

Уединившись в своей комнате, ребенок писал стихи. Он не рассказывал отцу и матери, чем занимается в их отсутствие, – боялся гнева. Уже в таком юном возрасте Игнат понимал: папа видит его только врачом. Попытаться пойти против него не приведет ни к чему хорошему.

В отрочестве все проблемы кажутся решаемыми. Хомутов-младший подумал: что, если он достигнет успехов на поэтическом поприще? Возможно, тогда его честолюбивый папа благословит его? В тринадцать лет втайне от родителей он записался в литературную студию при университете. Его стихотворные попытки высоко оценили сразу.

– Очень хорошо, – читая поэму мальчика, констатировал один из известных в городе поэтов, Аркадий Лещинский. – Один из твоих дедушек был, кажется, Аладьин?

Игнат улыбнулся.

– Вы его знали?

– А как же? Талантище! Дочери своей он дар не передал. Мать у тебя, насколько я знаю, в медицину подалась. Зато ты взял за двоих, – обернувшись к стоящей рядом писательнице Феодоре Аксеновой, он заметил:

– Публикуем его в очередном номере нашего альманаха. Ты прочти, прочти!

Аксеновой стихи тоже понравились.

– Представляешь, – сказала она, положив мальчику руку на плечо, – родители откроют первую страницу – а там твоя фамилия. Даже если они не успеют приобрести очередной выпуск, авторам мы даем его бесплатно.

Эти слова не наполнили Хомутова-младшего ни гордостью, ни радостью. Он чувствовал: увидев литературные попытки сына, Вадим Петрович все загубит на корню.

– Я хотел бы показать им сразу несколько номеров, – сказал он Аксеновой, – потом, когда напечатаюсь несколько раз.

– Почему же? – удивилась женщина.

Он потупился:

– Есть причины.

– Ну, смотри.

Когда подобных альманахов накопилось достаточное количество, мальчик приготовился к разговору с родителями. Несколько дней он вынашивал план, как сказать об этом, но его желанию помешала война. С первых же ее дней отец и мать направились в военкомат, надеясь попасть на фронт, однако власти города назначили их начальниками двух госпиталей, где родители и трудились до конца Великой Отечественной. Виктора забраковали: давала знать старая рана. Кроме того, отряды милиции, которые он сформировал, нужны были в городе. Вадим продолжал ходить в школу, находившуюся в вырубленном в скале бомбоубежище. Здесь было оборудовано два класса, огороженных один от другого географической картой. Дневной свет сюда не проникал. Нередко выключали освещение, и занятия шли при свечке или в темноте. Во время бомбежек убежище наполнялось взрослыми, и тогда письменные работы заменялись устными. Учителя строили свой рассказ так, чтобы было интересно и взрослым. С улицы доносились гулкие разрывы бомб, вздрагивала земля. Какая же нужна была выдержка учителя, простой девушки-комсомолки, чтобы сохранить спокойствие и передать его ученикам и людям, укрывшимся от снарядов.

От ужасов войны дети взрослели не по дням, а по часам, в свободное время помогая фронту: ухаживали за ранеными, собирали бутылки для зажигательной жидкости, которыми потом бойцы отбивали танковые атаки, цветной металлолом (его очень недоставало работающим предприятиям), старшие школьники бесстрашно тушили «зажигалки» во время вражеских налетов. Игнат с друзьями часто приходили в госпиталь, интересуясь, не нужна ли сегодня раненым их кровь. Врачи нередко прибегали к помощи добровольных доноров.

Родному городу Хомутовых повезло. Гитлеровцы не дошли до него, ограничиваясь воздушными налетами. Голодный, наполовину разрушенный, но все же свободный, Приреченск продолжал жить своей жизнью. В грозные военные дни лучшим другом Игната стала толстая тетрадь в клеенчатой обложке. Мальчик не расставался с ней, в короткие часы затиший записывая стихотворения. Даже война не убила в нем желание писать.

Пришла долгожданная победа. Вместе с другими горожанами семья Хомутовых вышла на центральную площадь города, любуясь салютом. Вадим Петрович, обняв сына, сказал:

– Теперь можешь готовиться к поступлению. Через год тебя ждет институт.

Игнат кивнул, решив осенью посетить литературную студию, принеся с собой стихи военных лет. Родителям он их не показывал. Однако встреча с собратьями по перу произошла раньше. Однажды, идя по улице, парень услышал знакомый раскатистый бас:

– Игнаша! Ты ли это?

– Аркадий!

Секунда – и молодой человек очутился в крепких объятиях Лещинского.

– Как ты, дорогой?

– Нормально. А вы?

Поэт почти не изменился. Те же густые волосы пшеничного цвета, чуть-чуть, правда, подпорченные сединой, те же яркие голубые глаза, та же широкая улыбка.

– Я только вчера приехал, – пояснил он товарищу. – Ты читал газеты?

– Иногда.

– Тогда должен был обо мне слышать.

– К сожалению...

Лещинский не обиделся:

– Я, брат, пол-Европы пропахал в должности военкора. Был три раза ранен. А уж наград боевых не счесть!

Игнат с восхищением смотрел на него:

– Поздравляю.

– Благодарю.

Оба рассмеялись.

– Стихи не забросил? – поинтересовался Лещинский – Ты же у нас талант.

– Нет.

– Тогда приходи завтра ко мне домой, – он вытащил потрепанный блокнот, вырвал лист и изгрызенным карандашом написал адрес. – Подойдут все, кто остался жив, – лицо его помрачнело. – Многих война скосила. Тяжело далась нам победа.

Они помолчали, почтив память павших.

– Ну, придешь?

– Могу только после школы.

– Отлично, – Аркадий потрепал его по плечу. – Раньше шести вечера все равно не соберемся.

Этого момента Игнат ждал весь день. Четыре долгих года он никому не показывал свои произведения. И вот пришло время.

К Аркадию он явился без опозданий. Лещинский проводил его в маленькую комнату, где за накрытым столом уже сидело несколько человек.

– Узнаете коллегу?

Хомутов окинул присутствующих взглядом. С двумя он встречался и раньше – с Зинаидой Шлаковой и Егором Мацаревым. Остальных видел впервые.

– Зинку и Егора ты, наверное, помнишь, – Аркадий указал на двух других. – А это наши городские прозаики – Семен Лежнев и Игорь Сопкин. Сейчас подойдут Владислав и Стасик.

Через полчаса литературное общество собралось в полном составе.

– Восемь человек, – констатировал хозяин. – Сколько нас было до войны, помните?

– Двадцать восемь, – уточнила Зина, которая вела специальный журнал.

Лещинский вздохнул:

– В прежнем составе мы уже не соберемся. Пятнадцать человек погибло, десятеро пропало без вести. Предлагаю почтить их память минутой молчания.

Все встали.

– Выпьем за наших товарищей, геройски отдавших жизнь за страну, – Аркадий наполнил рюмки. – Наша с вами задача – по возможности увековечить их в стихах. Я так считаю.

Никто не спорил. Сев за стол, члены студии начали обсуждать план работы объединения.

– У нас есть возможность выпустить альманах? – спросила Зинаида.

Хозяин кивнул:

– А почему нет? Кто принес стихи на военную тематику?

Руки подняли все. Лещинский улыбнулся:

– Вот и хорошо. Один номер, считай, у нас есть. Оставите мне свои тетрадки, подборку сделаю сам.

В тот день не говорили о творчестве, не читали произведения. Страшная война плугом прошлась по каждой судьбе, и люди вспоминали о ней, о тех испытаниях, которые выпали на их долю в это время. Разошлись далеко за полночь.

– Я найду тебя, – пообещал на прощание Аркадий, стиснув руку Игнату. – Жди.

Долго ждать не пришлось. Лещинский появился через два дня. Подкараулив Игната у школы, мужчина бросился ему навстречу:

– Ты гений!

Молодой человек удивленно взирал на взлохмаченного раскрасневшегося друга.

– Ты пьян?

– Нисколько, – мужчина обнял его за плечи. – Я прочитал то, что ты мне дал. Какие стихи! Другие на их фоне просто блекнут. Какая сила! Короче... – он сделал паузу.

Хомутов пристально посмотрел на товарища.

– Что?

– Я послал их в Москву Константину Симонову.

– Самому Симонову? Да ты рехнулся!

Лещинский расхохотался:

– Это ты рехнулся, раз не замечаешь очевидного, – он дотронулся до руки Игната. – Ты талант, парень! Тебе нужно получать литературное образование.

– Кончай трепаться! – оборвал его молодой человек, слушая эти слова, как сладкую музыку, и не веря своим ушам. – Так ты серьезно послал их Симонову?

– Разве я похож на брехуна?

Хомутов побелел, потом покраснел:

– И когда, по-твоему, придет ответ?

– Думаю, нас не заставят ждать.

– Как же ты вышел на Симонова?

– Как военных корреспондентов, судьба не раз сводила нас на фронте. Ну, прощай, брат, – Лещинский поправил черную кепку. – Небось, тебя родители заждались. Да и мне кучу дел надо сделать.

Кивнув младшему товарищу, Аркадий скрылся в переулке, а Игнат еще долго смотрел ему вслед. Придя домой, парень ни с кем не поделился неожиданной радостью, которая обрушилась на него. Решил дождаться ответа из Москвы.

Лещинский нашел его через неделю. Помахивая перед носом Игната большим конвертом, он загадочно улыбался.

– Вскрываю при тебе!

Хомутов почувствовал, как дрожит.

– Давай, не тяни!

Ловко вытащив из конверта сложенный листок, товарищ развернул его и стал читать:

«Уважаемый Аркадий! Здравствуйте! Разумеется, я вас очень хорошо помню. Рад, что и вы меня не забыли. Мне очень понравилась ваша идея – выпустить сборник стихов, посвященных войне, памяти тех поэтов, которые, к сожалению, не дожили до этого прекрасного дня. Этим я уже начал заниматься и рад, что вы оказали мне помощь – выслали стихи авторов Приреченска. Подборка, должен признаться, великолепная. Что же касается Игната Хомутова, на чье творчество вы советовали обратить внимание, хочу сказать: это совершенно справедливо. Парень, бесспорно, талантлив. Вчера показал его стихи Твардовскому. Он считает, что мы должны выпустить отдельную книжку, и я с ним согласен. Того, что вы прислали, разумеется, для сборника мало. Дайте мне его адрес, или пусть он сам свяжется со мной. Поверьте, Хомутова ждет большое будущее. С уважением, Симонов».

Еле дослушав до конца, Игнат сжал кулаки. Парня бросало то в жар, то в холод.

– Слыхал, талантище? – Аркадий швырнул письмо на стол. – Беги домой и поскорее возвращайся. Чем скорее мы вышлем твои творения, тем скорее увидим их в печати. Лети, – он подтолкнул ошарашенного Хомутова к двери, и тот опрометью бросился бежать.

Расстояние в два квартала мальчик преодолел в считаные минуты. Дома, на его счастье, никого не было, родители еще не пришли с работы, и он без лишних разговоров побросал в сумку все свои тетрадки. Вдвоем с Аркадием они отобрали лучшее из того, что имелось, и на следующий день отправили посылку на адрес Симонова. В Москве тоже не стали тянуть. Пережив ужасы войны, еще не до конца почувствовав вкус победы, залечивавший физические и моральные раны народ нуждался в стихах, помогавших вернуться к мирной жизни и в то же время напоминавших о героических днях.

Первый сборник союзного масштаба со стихами Игната Хомутова вышел в рекордно короткие сроки. Получив несколько экземпляров, присланных на адрес Лещинского (об этом его попросил юный поэт), молодой человек был на седьмом небе от радости. Творческие люди хорошо поняли бы его. Нет ничего приятнее для поэта, писателя, композитора, художника или скульптора, чем сознавать: твое творчество нужно людям. Вскоре Москва выпустила его стихи отдельной книгой. Несмотря на то что сборник получился тоненьким, Хомутов просто захлебывался от радости. Теперь, по его мнению, настало время рассказать обо всем родителям. В пятницу вечером он предложил им провести выходные на даче, позвав с собой Виктора, ставшего полноправным членом их семьи. Вадим Петрович и Дарья Павловна согласились.

Как же ждал молодой человек наступления нового дня! Впервые за все послевоенное время он провел бессонную ночь, давая волю мучившей его фантазии. Вот отец, прослушав его последние стихи, встанет и похлопает сына по плечу, сказав, наконец, слова, которые Игнат ждал целых семнадцать лет: «Я горжусь тобой!»

Мама, утирая платочком катившиеся из глаз слезы, обнимет единственного мальчика: «В дедушку Аладьина пошел. Как жалко, что он не дожил до сегодняшнего дня!»

Бравый дядя Витя, всегда одетый в китель военного покроя, крепко пожмет ему руку: «Здорово! Ты и не представляешь, как нашей стране нужны хорошие поэты».

Однако мечты остались мечтами. На деле все произошло гораздо обыденней. Дождавшись момента, когда все сядут пить чай на открытой веранде небольшого деревянного домика, Игнат положил на стол альманахи и сборники.

– Что это?

Отец, взяв журнал двумя пальцами, поднял брови.

– Посмотри оглавление, – с гордостью бросил сын.

Руки матери и Виктора потянулись за сборниками.

– «Хомутов Игнат», – по слогам прочитал товарищ. – Это твои стихи, Игнат?

– Да.

Взрывов бурного восторга не последовало. Вадим Петрович принялся нервно листать альманахи.

– Значит, ты давно этим занимаешься.

Сын кивнул.

– Почему же до сих пор молчал?

– Не знаю.

Молодому человеку не хотелось признаваться в своих страхах. Об этом отец догадался сам.

– А я знаю. В нашей семье тебя бы за это не похвалили. Я сразу посоветовал бы тебе бросить заниматься ерундой.

Игнат побагровел:

– Это не ерунда, папа! Вот, – схватив в руки сборник, он совал его Вадиму Петровичу. – Посмотри, с кем меня поставили рядом. А это письмо Константина Симонова. Почитай, что он пишет.

– От самого Симонова? – мама зажала ладонью рот. – Читай вслух, Вадик.

Бросив недовольный взгляд на пожелтевший листок, глава семьи принялся неторопливо читать.

– Ну дает парень! – ахнул Виктор.

– И все равно это ерунда, – Хомутов-старший стоял на своем. – Как я понял, ты собрался в Литературный институт. Забудь.

– Почему?

– Твое призвание – медицина.

Парень сжал кулаки:

– Так считаешь ты и только ты. Почему я должен идти на поводу у тебя?

– Потому что ты мой сын из рода Хомутовых.

Игнат перешел на крик:

– Разве в этом роду рождаются с клеймом?

Размахнувшись, отец отвесил непокорному отпрыску звонкую пощечину. Хомутов-младший не сдвинулся с места, лишь укоризненно посмотрев на родного человека, не желавшего его понять.

– Это твое последнее слово? – спросил он сквозь зубы.

Мать опрометью кинулась к мужу:

– Вадим, не надо.

Круто повернувшись на каблуках, Вадим Петрович ушел к себе. Окинув взглядом растерянные лица матери и Виктора, Игнат выбежал за калитку и помчался к реке. На берегу, бросившись на влажный от недавнего дождя песок, парень дал волю слезам. Он чувствовал: его мечте о любимом деле, которому он собирался посвятить жизнь, сбыться не суждено.

Сколько пролежал молодой человек на песке? Этого он не знал. Лишь на рассвете, сильно озябнув, повернул к дому. Калитка оказалась незапертой. Бесшумно пройдя в прихожую, Игнат поднялся в спальню и заснул тревожным сном.

– Ты еще спишь? – как всегда, бодрый, умытый и тщательно причесанный, отец стоял на пороге комнаты сына. Игнат протер глаза.

– Что тебе нужно?

Вадим Петрович усмехнулся:

– Хорошо же ты разговариваешь с отцом. Можно к тебе?

– Заходи.

Доктор потоптался на пороге:

– Давай лучше ты ко мне. Даю пятнадцать минут на сборы.

В душе Игната вспыхнула надежда. Кое-как умывшись и натянув брюки, он рванул в кабинет отца. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вошел в эту небольшую светлую комнату, – разложенные на столе альманахи и сборники с его стихами. Значит, отец не остался равнодушным к занятию единственного наследника. Над его стихами он просидел всю ночь, делая пометки на полях.

– Пожалуйста, присаживайся, – Хомутов-старший придвинул сыну кресло. Парень последовал приглашению.

– Как ты заметил, я тщательно проштудировал твои стихи, – кивком головы отец указал на лежащую литературу. – Твои друзья правы. Ты действительно очень талантливый поэт. Простишь меня за пощечину?

За такие слова Игнат простил бы ему что угодно!

– Конечно, папа.

– И я бы с удовольствием благословил тебя, если бы не одно обстоятельство, – Вадим Петрович сжал кулаки. – Ты, думаю, в конце концов поймешь меня. Не зря же в седьмом альманахе у тебя прекрасное стихотворение о долге. У каждого человека есть долг, и не только перед Родиной. Перед семьей тоже.

Игнат побледнел. Он понял, о чем пойдет речь.

– На протяжении нескольких веков твои предки были известными врачами, спасая жизни людей, – продолжал отец. – На этот путь главы семей наставляли своих чад. Никто еще не сбился с пути. Ты хочешь быть первым. Я угадал?

Парень кивнул.

– Как же чувство долга?

– Но я не чувствую никакого призвания быть врачом, – Игнат решил – сейчас или никогда. – Ты умный человек, папа. Что же, по-твоему, лучше: быть плохим доктором или хорошим поэтом?

– Не знаю и знать не хочу, – Хомутов-старший отвернулся к окну. – Ты обязан стать хорошим врачом, и давай на этом поставим точку. Кстати, если у тебя действительно настоящий талант, ты продолжишь писать.

Игнат потупился.

– Ты не согласен? – поинтересовался отец. – Будь добр, объясни, почему.

Молодой человек взглянул на отца:

– А если я пойду против твоей воли?

– Тогда ты больше не мой сын.

Парень нахмурился:

– Сегодня я сообщу вам свое решение.

Поднявшись к себе, он в который раз прокручивал ситуацию. Хорошим врачом ему не стать, это однозначно. Его не то что не тянет к медицине, он думает о ней с отвращением. Как же можно начинать работать с такими мыслями? Игнат взял веточку сирени, стоявшую в маленькой вазе на подоконнике, и поднес ее к губам. Вполне возможно, отец не так уж неправ, предлагая компромисс. Он получит медицинское образование, но не бросит писать стихи. И кто знает, может, со временем...

Через десять минут молодой человек принял решение.

Сдав вступительные экзамены без сучка без задоринки, сделавшись студентом одного из престижных вузов города, выслушав поздравления родителей и друзей, Хомутов-младший не чувствовал радости. Напутствия Аркадия Лещинского, возглавившего самый крупный журнал в Приреченске, вызвали слезы.

– Так я и думал, – друг похлопал Игната по плечу. – Профессор Хомутов не мог поступить иначе. Ты тоже пойми старика. Ваша фамилия – просто ходячая история.

Заметив настроение младшего товарища, он дружески улыбнулся:

– Твой талант медицина не съест. Продолжай писать, мой тебе совет. Впрочем, куда ты денешься? Когда муза выберет кого-то при рождении, от нее просто так уже не отвяжешься.

Парень кивнул. Он понимал правоту старшего друга.

– Ты выпустишь еще не один сборник, вот увидишь!

Оба не подозревали: этим мечтам не суждено сбыться. Погрузившись с головой в учебу, зубря так трудно дававшиеся предметы, молодой поэт подавлял желание излить на бумаге душу. К его стремлениям прибавилось еще одно, напрочь перечеркивающее предыдущие, – стать хорошим врачом. Общаясь со студентами и преподавателями, слышавшими или лично знавшими его отца и деда, парень слышал: «Так ты из рода Хомутовых? Поприветствуем еще одно будущее светило медицины!»

О его родственниках ходили легенды. Мог ли он теперь обмануть надежды не только родителей, но и целого города? Вот почему больше Игнат не написал ни строчки. Нет, муза не хотела покидать своего избранника, в его голове неоднократно слагались даже не стихи, а целые поэмы, о которых, к сожалению, никто никогда не узнал.