Текст книги "Москва дворянских гнезд. Красота и слава великого города, пережившего лихолетья"

Автор книги: Олег Волков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

После 1917 года в доме Морозова был создан Музей Западной живописи, а ныне в нем помещается Академия художеств.Упомянув в начале очерка о связях Сурикова с Пречистенкой, я хочу напомнить и о других художниках, проживавших на этой улице. В доме № 10 недолго жил в меблированных комнатах Левитан, два года – с 1898-го по 1900-й – снимал квартиру в доме № 38 Валентин Серов. Одновременно с ним и едва ли не напротив его квартиры жил на Пречистенке Врубель, создавший именно в этот период «Пана» и «Царевну-лебедь». Его квартиру в доме на углу Зубовского бульвара, принадлежавшем купцу Шакеразину, неоднократно посещал Н.А. Римский-Корсаков: в его опере «Царская невеста», поставленной С.И. Мамонтовым, пела Н.И. Забела – жена художника. Композитор считал ее непревзойденной исполнительницей некоторых партий своих опер, Врубель писал для них декорации. Художник признавал доброе влияние Римского-Корсакова, приохотившего его к русским сказочным сюжетам. Расписывая обновляемый после пожара театр Солодовникова (ныне Театр оперетты), Врубель написал на плафоне Леля. «Демона поверженного» он называл московской работой. Впрочем, и без признаний художника очевидно, насколько глубоко отразилось на его работах влияние Москвы, художественной атмосферы города, не утратившего обаяния и поэзии древней архитектуры и живописи. Думаю, что именно это помогло Врубелю с такой силой художественного воплощения передать в своих картинах поэзию и очарование преданий и истории русского народа.

…Заканчивая свой беглый рассказ о Кропоткинской, я вижу, что далеко не исчерпал все примечательное, что можно было бы сообщить о проживавших по ней видных деятелях прошлого – декабристах, художниках, ученых, литераторах, философах, старинных чудаках – и случившихся здесь курьезах. Не говоря о смежных переулках, каждый из которых может рассказать об Аксаковых и Нащокине, Герцене и Герье, Лопатиных и декабристе Штенгеле, Нестерове и Танееве, поэте Языкове и Станкевиче, Бакунине и актрисе Семеновой, архитекторе Щусеве и кружке «чайковцев», собиравшемся в семидесятых годах в доме № 29 по Малому Власьевскому переулку…

Немало интересного связано и с домом № 32 на Пречистенке. Он принадлежал когда-то пензенским богачам помещикам Охотниковым и был построен крупным архитектором, возможно, самим Казаковым: Он и сейчас привлекает внимание внушительной колоннадой, лепными балконами, строгим декором, уравновешенностью несколько тяжелых пропорций. Внутри превосходный двусветный зал с богатой лепниной… Долгое время дом занимала гимназия выдающегося педагога и литературоведа Льва Ивановича Поливанова. В ней учились сыновья Льва Толстого, поэт Брюсов… Но разве обо всех и обо всем расскажешь…Уже с последней трети прошлого века Пречистенку стали застраивать многоэтажными капитальными домами, безжалостно потеснившими стильные особняки, в большинстве построенные лучшими московскими зодчими. Однако отдельные сохранившиеся дома, мною отчасти упомянутые, служат и сейчас украшением улицы, придавая ей старомосковский облик, напоминающий современнику о плодотворной поре русского градостроительства.

Московские городские ансамбли архитектора О.И. Бове

«Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым… Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством».

Это писал Пушкин в начале тридцатых годов, как всегда поразительно верно и просто, исчерпывающим образом определив сущность им описываемого. Именно в те первые два десятилетия после Отечественной войны 1812 года в облике Москвы сказался огромный сдвиг, произошедший в развитии России, в которой промышленники и купечество стремительно отвоевали себе права и блага жизни, прежде безраздельно принадлежавшие дворянству.

Изменения, отразившиеся в упоминаемой Пушкиным смене владельцев роскошных палат, построенных в екатерининский, золотой для дворян век, существенно повлияли и на характер новой застройки. Отныне у градостроителей новые цели и задачи. Отходят или отошли в прошлое заботы о возведении отдельных обширных, раскинувшихся на целые кварталы усадеб с домами-дворцами, поставленными там, где приглянулось вельможному владельцу или где удалось ему захватить участок земли.

Наступило время домов-особняков, призванных создавать лицо улицы. Они выстраиваются вдоль нее по обе стороны, и фасады их, уже не укрытые в глубине дворов, за службами и садом, теперь подчиняются некоему общему архитектурному облику города. Наряду с частными особняками возводятся здания общественные – учебные заведения, больницы, торговые помещения, присутственные места. Их строят как дворцы, но уже не по вкусу и прихоти отдельного лица, а поставлены они там и выглядят так, где и как того требует план города, разработанный специальными комиссиями и утвержденный правительством.

В этой опеке правительства сказывается стремление придать Москве величественный внешний вид, воплощающий могущество государства и блеск правления, однако в этих новых градостроительных планах отражены и потребности современного растущего города, нужды санитарии, благоустройства и удобства.

Первый генеральный проект усовершенствования планировки Москвы и ее модернизации восходит к екатерининскому времени. Он был утвержден императрицей в 1775 году, однако осуществить его не удалось, во всяком случае, в сколько-нибудь цельном виде. Вероятно, еще не пришло время для подобных крупных начинаний, исходивших из взгляда на город как единый общественный организм. План недостаточно сообразовался с тогдашними возможностями развития города и его нуждами. Главнокомандующие Москвы усердно отписывали в Петербург, открещиваясь от плана и доказывая его невыполнимость: он требовал слишком большой ломки существующих строений, разбивки ненужных и излишне просторных площадей.

Но уже в начале XIX века необходимость в существенном упорядочении и совершенствовании планировки Москвы сделалась столь настоятельной, что приступили не только к составлению проектов, но и к организации работ. Большую подготовительную работу проделал специально учрежденный Комитет для уравнивания городских повинностей, преобразованный в 1813 году в Комиссию для строения Москвы. Именно ей суждено было сыграть решающую роль в создании того города, общий облик которого дошел до нашего времени.

Суждение Скалозуба о пожаре, способствовавшем украшению Москвы, следует признать справедливым. Действительно, в опустошенном городе не только вырастали новые дома, но одновременно делались попытки строительство упорядочить, подчинить общим правилам и по возможности улучшить прежнюю планировку: послепожарный город должен был сделаться краше и удобнее старого. Сразу после изгнания французов главнокомандующий Москвы граф Ростопчин предлагал Александру I воспользоваться тем, что «многие безобразные и стоящие не у места церкви сожжены и… теперь не представляется неудобства их снести», не вызывая ропота и ненужных толков.

Но если целые кварталы Москвы и лежали в развалинах, это все же не означало, что их можно застраивать как пустырь: комиссия не могла не считаться с исторически сложившейся сеткой городских улиц, проложенных в соответствии с естественно возникшими причинами, утвержденными традицией.

Московским градостроителям пришлось преодолевать и другое осложнение: опеку Петербурга. Оттуда присылались планы и давались указания, свидетельствовавшие о недостаточном знании особенностей и условий строительства в древнем городе, отчасти и о пренебрежении ими. Петербургским архитекторам, привыкшим строить на ровном месте и ставить свои здания на природных пустошах, не приходилось принимать в расчет, как в Москве, рельеф – знаменитые «семь холмов» и овражистые долины между ними с впадающими в Москву-реку ручьями и речками, обилие древнерусских памятников, которые заставляли зодчих старой столицы заботиться о достойном обрамлении для них в новой городской застройке. Высочайше утвержденный проект петербургского архитектора В.И. Гесте, пользовавшегося расположением Александра I, представлял схему, в которой система площадей, соединенных магистралями, механически накладывалась на план Москвы, словно на пустое место.

Естественно, что члены Комиссии для строения – крупные московские архитекторы, знатоки своего дела, готовые крепко стоять за родной город, воспротивились осуществлению одобренного императором проекта и стали доказывать его практическую нецелесообразность, отдавая должное ценности теоретических предпосылок, талантам составителя и прочее… Пересмотра проекта москвичи добились, но не обошлось без жертв. Одному из членов комиссии – архитектору Кесарино пришлось подать в отставку. Такая принципиальность специалистов заслуживает упоминания.

В состав Комиссии для строения входил архитектор Осип Иванович Бове, о некоторых сторонах деятельности которого мне хочется рассказать. Она в целом настолько многогранна и обширна, что полный очерк ее – тема самостоятельной монографии. Здесь я остановлюсь лишь на выдающейся роли Бове в создании архитектурных композиций, составивших центральную часть Москвы.

Первоначально Бове был поставлен во главе четвертого участка комиссии, ведавшего несколькими центральными кварталами города, но менее чем через год талант и энергия молодого архитектора выдвинули его на первые роли. Уже в 1814 году на Бове возложили руководство всеми вопросами, связанными с выполнением архитектурных и художественных проектов. Комиссия поручила ему непосредственно надзор «за всеми казенными, публичными и общественными строениями, строящимися или приводящимися в прежнее или лучшее состояние, поручив ему также заведовать и частью фасадическою за всеми обывательскими строениями, наипаче составляющими значительный капитал». Иными словами, Бове становился фактически главным архитектором Москвы, без одобрения которого не строилось ни одно здание. В этой должности Бове оставался до своей смерти в 1834 году. Два десятилетия он решал вопросы застройки и планировки послепожарной Москвы.

Дом Протковой на Большой Садовой (позже один из корпусов детской Филатовской больницы)

Время его жизни совпадает с расцветом русского классицизма, выдающимся представителем которого он и был, оставив подлинные шедевры этого стиля.

Бове принадлежал к обрусевшей итальянской семье. Его отец, неаполитанский живописец Винченцо Джованни Бова (1750 – 1818), приехал в 1782 году в Петербург, где работал в Эрмитаже. В девяностых годах он с семьей переселился в Москву. Сыновья Винченцо Джованни сделались на русский лад «Иванычами» и стали все трое архитекторами: младшие, Михаил и Александр, впоследствии служили помощниками старшего, Осипа.

Осипа в восемнадцатилетнем возрасте отдали в Архитектурную школу при Экспедиции Кремлевского строения, возглавляемую в ту пору выдающимся архитектором И.Е. Еготовым. Как и Еготов, Осип Бове учился у Матвея Казакова, которого считал своим учителем, наравне, впрочем, с Францем Ивановичем Кампорези, много строившим в те годы в Москве и Подмосковье. В 1809 году Бове был командирован в Тверь, где под руководством К.И. Росси принимал участие в отделке путевого дворца, построенного еще при Екатерине.

Именно в кремлевской школе, откуда вышли многие выдающиеся зодчие, Бове и стал тем мастером градостроительного дела, которому Москва обязана своими лучшими ансамблями. По отзывам экзаменаторов, им были показаны «по части архитектуры отличные познания и искусство».

Уже в 1809 году Осип Бове работает в должности помощника архитектора; в Отечественную войну он уходит добровольцем в армию, по возвращении из которой получает в 1813 году звание архитектора. Вскоре после этого Бове подал заявление о зачислении его в Академию художеств, однако стать академиком ему не было суждено: перегруженный множеством дел в комиссии и заказами, он не нашел времени для выполнения конкурсного задания – проекта театра на три тысячи мест.Добавлю, что женат Осип Бове был на московской аристократке, княжне Трубецкой, в доме которой в Богословском переулке (позже улица Москвина), дошедшем до нас в перестроенном виде, он и прожил жизнь.

Комиссия для строения Москвы руководствовалась в своей работе основным принципом: создать цельный архитектурный облик города. И за три десятилетия своей деятельности – ее упразднили в 1843 году – комиссии удалось сделать многое. Была в основном претворена в жизнь давнишняя цель зодчих древней столицы – разбить вокруг Кремля полукольцо парадных площадей, которые бы служили ему достойным обрамлением. Старые рисунки и акварели Бове и его коллег того времени показывают, насколько они понимали необходимость органического сочетания старой архитектуры с новыми зданиями, задачу совмещения нужд центра обширного города с развитой промышленной и торговой деятельностью, с требованиями эстетики и привязанностями москвичей.

Особенно интересны в этом отношении две акварели Бове: на одной – Красная площадь, с взорванными отступающими французами домами (на первом плане развалины Аптекарского приказа, отданного при Екатерине университету), на другой – предложенный им проект застройки. Бове расширил площадь за счет загораживавших ее прежде лавок и амбаров, выстроившихся вдоль кремлевской стены; он перестроил торговые ряды, убрав выступы и создав в средней части мощный дорический портик и плоский купол, перекликавшийся со зданием Сената, освободил пространство вокруг Покровского собора, и силуэт его, причудливый и живописный, стал как бы вольно парить в небе, являя незабываемый вид гуляющим по проложенной на месте прежних земляных брустверов и крепостного рва эспланаде. Северный конец площади венчали шатры Воскресенских ворот и главы Казанского собора. Здесь Красная площадь смыкалась с вновь созданной Воскресенской площадью (площадь Революции), переходившей в Театральную (площадь Свердлова).

Панорама бывшей Театральной площади в 1830-е годы

Театральная площадь Бове разрешила нелегкую задачу – создание единого архитектурного ансамбля столицы на стыке древней традиционной застройки с современными зданиями, где вдобавок пересекались главные улицы города. Ныне мало что сохранилось от Театральной площади Бове, но еще недавно стоявшие здания позволяли видеть, как цельно и просто было осуществлено им оформление этой важнейшей площади Москвы.

Башням и шатрам Кремля и Китай-города Бове противопоставил величественные и мощные объемы Большого театра. Это здание господствовало над строгим прямоугольником площади, обстроенной невысокими двухэтажными домами с выступами на углах выходящих сюда улиц и непрерывной линией аркад в нижнем этаже. Большой театр сделался средоточием вновь организованного городского пространства. Исчезли топкие берега Неглинной с непросыхающими болотами, площадь была ровно спланирована и замкнута с трех сторон стройной колоннадой с центральным зданием театра. С четвертой стороны, обращенной к Китайгородской стене, Бове разбил «цветочный рынок», служивший переходом от новой архитектуры к архитектуре прежних веков.

Театральную площадь Бове закончил в 1824 году. Она сразу сделалась предметом гордости москвичей. Современники писали: «Много знаменитых городов европейских хвалятся площадями своими, но мы, русские, теперь можем сею перед всеми гордиться…» О Большом театре сохранились отзывы восторженные – открытие его стало славной вехой в истории города. Здание не только поражало своими размерами – уступая в этом отношении только Миланской опере, – но и пропорциями. После старого театра Медокса, сгоревшего в 1805 году, Москва долгое время не имела театрального помещения, и постройка Большого театра явилась долгожданным событием. Проект его был сделан петербургским архитектором А.А. Михайловым, получившим первую премию на конкурсе, но Бове, которому было поручено его осуществление, значительно изменил пропорции и декор здания.

Большой театр в 1830-е годы

Пожалуй, именно на примере этой работы Бове особенно выступает его огромный такт градостроителя и поразительное чувство ансамбля. Так «подогнать» размеры театра к масштабу площади мог только выдающийся мастер. Бове уменьшил высоту здания на три с лишним метра, убрал проемы переднего фасада, изменил пропорции аттика, выдвинул вперед квадригу с Аполлоном и в результате достиг удивительной соразмерности театра и площади. Вертикали могучих колонн портика противопоставились горизонтальному ритму арочных галерей и скромной архитектуре обрамлявших площадь зданий.

Из составлявших Театральную площадь построек уцелели до нас лишь бывший дом купца Варгина – он был перестроен под Малый театр – да сам Большой театр, однако также, после пожара 1857 года, в измененном виде. Здание Сенатской типографии, в котором до недавнего времени помещалось стереокино, было снесено в последние годы.

С Театральной площади – строгой, с четким ритмом архитектурных линий и уравновешенными объемами – открывалась панорама старой Москвы, многокрасочной и живописной, поражающей взгляд разнообразием силуэтов.

Малый театр в 1830-е годы

Чтобы слить Театральную площадь со всей системой городского центра, Вове искусно осуществил переход ее в соседнюю – Воскресенскую. Сохранив аркады углового дома, выходившего на эту площадь, он изменил высоту расположения окон и ввел несколько иную архитектурную обработку. Этим Вове как бы переводил пешехода с одной площади на другую. Воскресенская площадь с казаковским зданием Присутственных мест, уступившим впоследствии место аморфной массе Городской думы, выстроенной в той же ложнорусской манере, что и Исторический музей, эта площадь замыкалась Александровским садом, также распланированным Бове на участке от Собакиной башни до Троицких ворот. Им же установлена решетка, сделанная по рисунку архитектора Евгения Паскаля. В соответствии со вкусами своего времени Бове соорудил в саду грот с могучими дорическими колоннами и деталями в модной тогда манере античных развалин «а ля Юбер Робер». Под кремлевской стеной возникло сооружение, отозвавшееся эхом на дорический портик университета. В павильоне над гротом играла полковая музыка, привлекая москвичей, для которых Александровский сад сделался на длительный период любимым местом гулянья.

Театральная и Манежная площади через Воскресенскую сливались в единое целое с Красной площадью, откуда, после перепланировки территории вокруг Василия Блаженного (Покровского собора), освобожденной от построек Живорыбного ряда и окаймленной новыми Средними и Нижними рядами, открывался вид на Москворецкий мост и Заречье. Так удалось московским градостроителям первой трети XIX века, объединенным в Комиссию для строения Москвы, создать в центре ряд площадей, раскрывающих во всем блеске и величии красоту древнего Кремля, при этом не только не пожертвовав примечательными особенностями традиционной планировки, не потревожив любезный москвичам привычный облик города, но и сохранив чтимые и памятные постройки. Они умело и согласно вписали новые ансамбли в старый город.

Выдающееся значение деятельности Осипа Ивановича Бове в осуществлении градостроительных начинаний тех десятилетий нельзя переоценить. Именно его вмешательству и авторитету Москва обязана тем, что были отвергнуты проекты, предлагавшие рассечь центр города несколькими широкими «першпективами»: одна из них предполагалась от Манежной площади к Кудринской, другая должна была соединить Лубянскую площадь с набережной Москвы-реки. Подобные планы, отражающие непонимание их авторами органической связи между планировкой и естественным развитием старинных городов и пренебрежение к истории нации, выдвигались как в то время, так и позднее. Они, пожалуй, – то как неизбежное зло, а иногда как полезный стимул – сопутствуют градостроительству с его зарождения, с тех пор, как Нерон придумал сжечь Рим, чтобы воздвигнуть на его месте мерещившийся ему новый город. И счастье для народов, если участь дорогих, воплощающих всю их судьбу городов находится в руках таких талантливых, просвещенных и чутких к пониманию национального своеобразия специалистов, как унаследовавшие традиции казаковской школы Осип Бове и его коллеги.

Осипу Бове принадлежит проект и постройка ансамбля Первой градской больницы, определившего, вместе с соседней Голицынской больницей, построенной Казаковым, архитектурный облик Большой Калужской улицы (ныне Ленинского проспекта) .

Одной из его последних работ было сооружение у Тверской заставы (теперь площадь перед Белорусским вокзалом) Триумфальной арки с двумя павильонами кордегардий, соединенными с ней полукруглыми решетками. Этот торжественный ансамбль служил как бы парадными воротами для въезда в Москву со стороны Петербурга. Арка была воздвигнута в честь удачных походов русской армии в Закавказье во время русско-турецкой войны 1828 – 1829 годов, хотя ныне ее сооружение иногда приписывают памяти побед 1812 года. Открытие ее состоялось уже после смерти архитектора – 20 сентября 1834 года. Бове умер 15 июня того же года и похоронен на кладбище Донского монастыря.

Триумфальная арка у Тверской заставы. 1834 год

…Еще в 1818 году, подавая прошение о присвоении звания академика, Бове представил чертежи тридцати трех оригинальных построек, им самостоятельно выполненных. Всего ему принадлежит около полусотни зданий, среди которых такой совершенный образец классического стиля, как особняк Гагарина на Новинском бульваре (ул. Чайковского), разрушенный фашистской бомбой, ряд домов, построенных им для московских купцов, торговые помещения и несколько церквей. И всегда, что бы ни создавал Бове – общественное здание или частный особняк, – он мыслил его составной частью целого и подчинял планировочной системе города. В этом его огромная заслуга, и ему по праву принадлежит одно из ведущих мест в создании архитектурного облика Москвы: если была Москва казаковская, то можно с полным основанием говорить и о Москве архитектора Осипа Ивановича Бове.

Из истории старого Московского университета

Теперь, когда думаешь о времени основания Московского университета, кажется чудом, как при тогдашних обстоятельствах и порядках могло учредиться такое отвечающее национальным интересам начинание, причем столь прочное, что никакие позднейшие попытки власти не могли умалить его самостоятельность и истребить заложенные в нем идеи общенародного служения.

То были годы, когда вовсе свежа была память о бироновщине – сам герцог Курляндский еще дожидался своего часа в ярославской ссылке; когда после Миниха и Остермана всплыл авантюрист Лесток и был всесилен при русском дворе посол Людовика XV вкрадчивый маркиз де Шетарди; когда де сиянс академия была прочно в руках немецких ученых и немецких невежд; когда современники помнили уплывавший по весне с невским льдом Ледяной дом, в котором, на потеху царице и ее двору, игралась свадьба полузамерзшего придворного шута князя Голицына; помнили, как «Правительница России», непричесанная и неприбранная, с утра до вечера играла в дурачка в спальне со своими шутами, предоставив ненасытному временщику разорять поборами целые уезды и ее именем, по «слову и делу», расправляться с русскими людьми по подозрению в замыслах против его всевластия; когда, наконец, все непререкаемее утверждались сословные различия и власть роковых слов: «Быть по сему»…

В том, что именно в глухую пору, почитавшуюся некоторыми позднейшими историками «самым бедственным временем в истории русского государства», был основан «рассадник просвещения», как тогда выражались, открытый с первых дней для всех сословий, включая и податные (кроме крепостных, не получивших вольную), наделенный вольностями и начавший борьбу за самостоятельность и достоинство русской науки и русской мысли, во всем этом следует, думается, видеть проявление сил здоровой нации, самосознания, покоящегося на длительных преемственных связях с прошлым, достаточно прочных, чтобы выстоять лихолетье.

Возникновению Московского университета Россия обязана: Михаилу Васильевичу Ломоносову, Ивану Ивановичу Шувалову и Елизавете Петровне – последней русской царице на русском троне.

В наше время, если зайдет разговор о Московском университете, беседующие непременно представят себе поднявшиеся над городом шпили и башни своеобразного пятиглавия нового здания, оседлавшего Воробьевы (Ленинские) горы. И только потом вспомнят Старый университет, вытянувший величественные свои фасады против кремлевской стены на прежней Моховой улице. Однако здания, что мы видим теперь, воздвигнуты много спустя после даты основания Московского университета. Ею считается 12 января 1755 года, день, когда дочь Петра Великого подписала указ об открытии в Москве университета.

Указу предшествовала весьма длительная подготовка события. Уже 19 июля 1754 года Сенат получил доношение Ивана Ивановича Шувалова, пользовавшегося тогда большим влиянием у царицы, в котором он обосновывал необходимость открытия университета в России, чтобы избавиться от необходимости приглашать ученых и специалистов из-за рубежа. Сейчас может вызвать недоумение – почему первый в России университет было решено открыть в Москве, а не в Санкт-Петербурге, властно присваивавшем себе ведущее положение во всех областях деятельности?

Молодая столица не могла отнять у Москвы значения центра всей России, на что и указывал Шувалов в своем доношении. «…Великое число живущих в Москве дворян и разночинцев, положение ее в сердце Русского государства, а также дешевые средства к содержанию, обилие родства и знакомства у студентов и учеников, как и великое число домашних учителей, содержимых помещиками в Москве» – предрешали, по его мнению, выбор города. К тому же попытка открыть университет при Академии наук в Петербурге окончилась полной неудачей, которую Ломоносов отчасти правильно объяснял стремлением академической канцелярии не допускать к обучению разночинцев. Как бы то ни было, ограниченные цели онемеченной петербургской академии не отвечали общенациональным, почвы для создания в Петербурге просветительного учреждения не было, тогда как в Москве уже существовали предпосылки, сулившие успех предприятию. Одной из них было, бесспорно, существование открытой в конце XVII века Славяно-греко-латинской академии, заложившей подобие основ высшего образования: в ней преподавались «семена мудрости», под которыми разумелись в то время науки гражданские и духовные. И было это образование общедоступным: в академию принимали выходцев из посадских и крестьян. Обучались в ней помимо Ломоносова и другие видные деятели русского просвещения: достаточно назвать окончивших курс Славяно-греко-латинской академии Леонтия Магницкого, Василия Тредиаковского, Степана Крашенинникова, Антиоха Кантемира.

Открытие университета в Москве было предрешено, и еще до подписания указа отвели для него место. Выбор пал на «Аптекарский дом» – обширное трехэтажное здание, с вышкой и богатым декором во вкусе второй половины XVII века, у Воскресенских ворот, на месте Исторического музея. В этом доме помимо аптекарского управления находилась австерия, помещения которой были переделаны в актовый зал, где и произошли торжества открытия университета 26 апреля 1755 года. Отпраздновали это знаменательное событие с подобающей пышностью, фейерверками и аллегорическими представлениями – в тот век без них не обходились.

Московский университет, 1790-е годы, проект М.Ф. Казакова

И сразу обнаружилось, что «пожалованный для университета близь Никольских ворот дом как местом, так и построенными покоями тесен». Наступил довольно долгий период постепенного разрастания университетских помещений за счет покупки или аренды частных домов, ходатайств об отпуске денег на новое большое здание. Вплоть до восьмидесятых годов XVIII века университет продолжал жить утесненно, что препятствовало расширению его деятельности. Правда, университет еще с 1756 года завел свою типографию, содержал две гимназии для учеников, увеличил штат профессоров, но количество слушателей росло, и это заставляло все настойчивее испрашивать средств на возведение нового здания. Наконец в 1783 году был утвержден проект Матвея Казакова.

В то время кое-кому в Москве хотелось вынести университет за черту города: предлагалось основать «достойную его храмину» на Воробьевых горах. Сторонники этого плана обосновывали его отчасти тем, что там «нет утеснения и ограничения, во всем помешательства, происходящего от обыкновенного в городе шума». Но что предприняли бы почтенные господа кураторы и попечители университета в пудреных париках и торжественных кафтанах, которых беспокоили цокот копыт и тарахтение проехавшей тележки, голос разносчика, изредка – крики форейторов и щелкание бича кучера на козлах кареты, куда бы порекомендовали они укрыться, доводись им услышать нынешний рев моторов, треск мотоциклетов, непрерывный шум механизированного транспорта под стенами университета?!

Именно для университета на Воробьевых горах составил проект Василий Баженов, но возобладало мнение тех, кто хотел обосновать его в сердце столицы. Проект Баженова был отвергнут, отчасти, правда, из-за вмешательства недолюбливавшего архитектора всемогущего Прокофия Демидова, особенно много жертвовавшего в ту пору на постройку и содержание публичных учреждений Москвы. Казне было невыгодно с ним спорить. Была приобретена усадьба князя Репнина на углу Большой Никитской и Моховой улиц со смежными владениями, где и сложился со временем ансамбль Московского университета.

Занятый на постройке Сената в Кремле, Казаков приступил к сооружению университета в 1786 году и завершил его через семь лет – в 1793 году. Рассказ о самом здании уместно предварить несколькими словами о задуманном тогда московскими зодчими плане полукольца центральных площадей, которые бы составили ядро города. Здание университета должно было, по мысли Казакова, обрамить выход Большой Никитской (улица Герцена) к Кремлю. На другом конце задуманной площади, против предусмотренных генеральным планом 1775 года прудов на реке Неглинной, стоял высоко вознесенный дом Пашкова.

В этой цепи парадных площадей, охватывающих Кремль с северо-запада, новое здание университета – главнейшего средоточия русской науки – должно было стать одним из опорных сооружений намеченной тогда архитектурной системы Москвы.

Следует подчеркнуть, что Москва конца XVIII века, при всем ее неблагоустройстве, была одним из красивейших и непревзойденных по своеобразию городов своего времени именно благодаря умелому сочетанию новой и исторически сложившейся архитектуры. В этом бесспорная заслуга Матвея Казакова и его школы. Московские зодчие стремились упорядочить планировочную систему развивающегося города, соображаясь при этом с архитектурной ролью отдельных зданий в общей системе городской застройки. Если в генеральном плане Петербурга середины XVIII столетия отражено желание открыть панораму Невы, то Казаков и другие видные зодчие Москвы стремились показать Кремль во всем его великолепии.