Текст книги "Один день неизвестного поэта"

Автор книги: Олег Филипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

      (пять резюме на кассиров отправил недавно по факсу), -

      взял аккуратно я трубку, не пальцами, а лишь ладонью

      крепко сдавив, и поднес ее к уху, другою рукою

      взял карандаш и фамилию кратко пометил, а после

      шарф свой зеленый набросил на шею, в пальто сунул руку,

      после другую засунул в рукав, запахнул, не желая

      в эту теплынь застегнуться, полу на полу, аккуратно,

      только ладонью касаяся ручки, открыл дверь и вышел.

      Мимо охранника, что над газетой склонился, прошел я

      к общей двери и, ладонью засов открыв, вышел, захлопнув

      дверь за собой и по лестнице вниз стал спускаться. Навстречу

      женщина мне подымалась, глазами ища нужный офис.

      Целый подъезд занимают тут офисы. Разные фирмы

      их арендуют. Я шаг свой ускорил и через ступеньку

      вниз поскакал, как подросток, но вскоре, себе подивившись,

      пыл свой умерил и стал равномерно спускаться, подумав

      с грустью о детстве. Прошло оно, черт с ним, но все-таки жалко.

      Солнце меня ослепило на пару секунд, когда вышел

      я из подъезда, где мрачно и сыро, а уши заполнил

      гул проезжавших машин, в нос ударил мне запах бензина

      и выхлопные его испаренья. Блеснуло напротив

      в доме высоком и мрачном стекло, отразившее солнце, -

      форточку или окно открывали хозяева верно

      и на мгновенье меня ослепили лучом отраженным.

      Тут повернул я налево и шаг, не спеша, свой направил

      вниз, к Малой Бронной. Опять эти мерзкие рожи увидел,

      что промышляют обманом: дают проходящим старушкам

      и старикам (молодых обмануть нынче сложно) бумажки

      в виде билетов... как их... лоторейных и к группке подводят

      ждущих мошенников, что начинают разыгрывать чайник

      иль телевизор иль сумму приличную денег, а жертва,

      ногтем стерев амальгаму на втюхнутом нагло билете,

      выигрыш там обнаружив, становится втянутым в этот

      розыгрыш "приза" и, дочиста все проигравши, уходит

      на ослабевших ногах и не может понять: как случилось,

      что все потеряны деньги? Ведь только что были и – нету!

      Сколько проклятий в их адрес я слышал, угроз обратиться

      с жалобой прямо в милицию, но ни по чем им угрозы.

      Видно, с милицией схвачено там у них все. Отношусь к ним

      я философски скорей, чем критически. Мне непонятны

      люди, что так простодушно ведутся на эту уловку.

      Алчность и глупость виною тому, я считаю. Быть может,

      кто-то заметит, мол, часто неопытность может причиной

      быть поведенья такого, что вот человек проиграл все.

      Не соглашусь. Ведь достаточно ихние рожи увидеть,

      тех, кто билетик сует, как вам нравственный импульс подскажет,

      кто перед вами. Их души – как сточная яма, зловонны.

      Не доходя до угла Малой Бронной свернул я налево

      прямо в открытую дверь, потому что навстречу мне вышел

      парень, что дверь придержал предо мною немного, ему я

      молвил "спасибо" и сам придержал дверь, чтоб ею не хлопнуть.

      Мимо вахтера прошел, доложив, что в столовую кушать,

      пальцем при этом наверх указав в направленье столовой;

      важно кивнул мне вахтер, мол, понятно, идите, поешьте.

      Сквозь турникеты, какие в метро можно видеть, прошел я

      к лифту, нажал на прозрачную кнопку, зажглась она, тут же

      лифт стал спускаться, открылися дверцы, и вверх я поехал.

      Лифт комфортабельный: мягко, бесшумно он едет, просторна

      и хорошо залита ярким светом кабинка (не то что

      лифт в моем доме), – в таком и проехать приятно. Как, все же,

      много зависит от качества. Чуть ли не мировоззренье

      ваше зависит от качества лифта, к примеру. Фантастиш!

      Так не пора ли серьезно подумать о быте, который

      больше о нас говорит, чем нам прежде, советским, казалось?

      Вот и четвертый этаж: двери лифта открылись, я вышел

      и пересек небольшое фойе затемненное, ручку, что форму

      шара имела, рукой крутанул, дверь открыл, чуть толкнувши

      ручку вперед и вошел в освещенную солнечным светом

      комнату, что называлась столовой. Уютное место.

      Не ресторанный комфорт, но вполне аккуратно и чисто.

      Эта столовая ведомству принадлежит. Но какому -

      вспомнить сейчас не могу. Мне ее показал один парень,

      что был соседом по офису, – фирма его занималась

      сотовой сетью, но он уж давно переехал куда-то.

      Я же сюда продолжаю ходить, хотя есть еще место,

      где иногда я обедаю, но там столовая хуже,

      хоть и дешевле. Она министерская тоже, но сервис

      старорежимный и качество пищи неважное, скажем.

      Здесь же все сносно. Одно неудобно – как много народу,

      так маета начинается, – очередь движется очень

      медленно. Но в этот раз повезло – всего три человека

      передо мною стоит. Посмотрю-ка пока телевизор,

      что на буфете пестрит за спиною стоящей у стойки

      юной раздатчицы пищи (как должность назвать ее лучше?).

      По НТВ выступает Дибров, рядом с ним сидит некий

      дядечка лет сорока и чему-то согласно кивает.

      Вот бы понять еще, с чем он согласен. А, впрочем, мне по фиг.

      Кстати, лет восемь назад телевизор смотреть совершенно

      был не способен я. Просто его энергетика слишком

      неорганичной казалась, вредящей органике жизни.

      Как кислота, попадая на кожу, ее разъедает,

      так телевизор влиял на меня в тот период духовный.

      Нынче же мне все равно: пустота восприять неспособна.

      Я заказал себе вот что: салат оливье, щи пустые,

      мясо с картофелем, сок апельсиновый, пару кусочков

      черного хлеба, – всего заплатил рублей сорок. Чуть больше.

      Сел возле окон, где столики на одного человека

      были рассчитаны, и приступил к поглощению пищи.

       ГЛАВКА СЕДЬМАЯ

      Вот написал «приступил к поглощению» и почему-то

      армию вспомнил. Похожая есть там команда солдатам

      в час, когда их приведут вечно строем, – а, помню, в учебке

      и в туалет только строем ходили, – рассадят на лавки

      вкруг деревянных столов, на которых железные миски

      иль оловянные, ложки такие ж, бадьи, в коих жидкость

      с салом, что плавает сверху кусками, потом по команде

      есть разрешат. Представляете, каждый стремился побольше

      сала вареного кус ухватить. Вот меняет как вкусы

      армия! Все, на что раньше глядел с отвращеньем, служивый

      так уплетает, что треск за ушами стоит. Я, к примеру,

      очень пюре из гороха тогда полюбил, хотя прежде

      в школьной столовой, когда на гарнир подавали ребятам

      это пюре из гороха, мог рвотный рефлекс моментально

      с первой же ложки почувствовать. А уж вареное сало

      видеть не мог вообще. Интересно исследовать эту

      область – еду. Ведь и через нее, как сквозь призму, увидеть

      многое можно во времени, месте, культуре. По полкам

      социум весь разложить. Не могу здесь не вспомнить опять же

      мною любимых китайцев с их кухней изысканной, коей

      несколько тысячелетий. Сравните китайскую кухню

      с американской, и сразу в мозгах ваших ясность наступит:

      что есть культура, и кто поучать кого право имеет.

      Впрочем, китайцы народ ненавязчивый. Американцы ж,

      словно подростки, кичатся собой и подчас раздражают

      мировоззреньем своим подростковым и эгоцентричным.

      В общем, поел я, отнес за собою тарелки на мойку,

      что расположена около входа за дверью соседней;

      оную надо сначала открыть, для чего одну руку

      освободить, а в другой удержать все тарелки с стаканом;

      это не очень удобно, и сердце слегка замирает, -

      вдруг уроню или вилку иль ложку, стакан иль тарелку;

      думаю, каждый примерно такое же чувство невольно

      носит в душе, но никто возражать на сие неудобство

      и не пытается. Я не слыхал замечаний к хозяйке

      этой столовой. А в целом вполне здесь прилично, замечу

      вновь для читателя. Есть, например, зубочистки, салфетки,

      есть и солонки для соли и перца, а раньше бывали

      хрен и горчица, – теперь уже нет, – видно все же накладно.

      Или им лень закупать то, за что они денег не просят

      от посетителей, а лишь для имиджа. Имидж – ничто ведь,

      как в той рекламе. Особенно нам, россиянам, понятно

      это ничто. Для души – это да. Но душа не у всех ведь

      так широка, как хотелось бы. Вот и едим без горчицы.

      Выйдя на улицу, я, не спеша, на работу направил

      шаг свой и даже решил, что чуть-чуть прогуляюсь под этим

      солнцем весенним. Навстречу спешили мне люди, а сзади,

      из-за спины, огибали другие. И все торопились.

      Я же бесцельно прошел до Тверской и обратно, приметив

      пару таких же зевак, как и я, наблюдателей жизни.

      Впрочем, мы так иль иначе все жизнь наблюдаем. Но надо

      и на работу идти. Возвратимся же к нашим баранам.

      Да, как обманчива жизнь! Разве мог я представить когда-то,

      что заниматься придется мне бизнесом?! Нет, невозможно

      было представить мне это! Искусство – вот то, что, казалось,

      станет судьбою моею. Но жизнь повернулась иначе.

      Кто виноват? И что делать? Что делать понятно, – работать.

      Кто виноват – здесь сложнее. Пускай буду я. Так полезней

      думать, чтоб в будущем и настоящем ошибок ненужных

      не допускать. А ведь мог быть актером. Способности были.

      Да и сейчас возвратиться на эту стезю мне не поздно.

      Но не хочу оказаться опять в положении ****и.

      Сказано сильно, и нужно тут сделать свои поясненья.

      То, что искусство актера великое все же искусство,

      здесь я согласен. Тому подтверждения есть. Сам я видел.

      Есть и титаны средь лучших – Мих. Чехов иль вот Смоктуновский

      ранний, пожалуй. У Англии есть Оливье Лоуренс.

      Я бы хотел быть не меньше. Иначе нет смысла работать.

      Но зачастую актерскую волю и ум, и природу,

      ту игровую природу, что суть, а точней даже тайна

      творчества всякого, порабощает и пользует в целях

      собственных кто?.. Режиссер! Он ломает, кроит вас и режет.

      Кто он такой?! Он что – Бог?! Нет, конечно. Он в лучшем варьянте -

      малый талантливый, но своенравный. А в худшем – он бездарь.

      Вот и представьте как серость кроит под себя вас... Ужасно!

      Ну, а представьте, что вы словно Фауст в известной всем сцене

      вызвали духов и с ними общались, а к вам в это время

      нагло врывается Вагнер с классическим воплем: "Не верю!.."

      Иль "Пересядьте на стул" иль "Заплачьте", "А здесь отвернитесь..."

      Ясное дело, что духи мгновенно исчезнут и силы

      будете тратить опять, чтобы вызвать их хоть на секунду,

      но на беду режиссер, не имеющий часто ни такта

      ни игровой, равной вашей, природы, на действие смотрит

      часто извне и понятья, увы, не имеет о силе,

      что вас влечет, и живое, мертвяк, убивает искусство.

      Все рассыпается в прах... Но довольно о грустном. Довольно

      старые раны опять бередить... Бизнесмен я и точка.

      Да и к тому же на самом-то деле могло быть и хуже.

      Учителей мне своих не любить, право, грех. Ведь со мною

      долго возились они, хоть и выгнали из института.

      Честно сказать, благодарен судьбе, что попал я учиться

      в ГИТИС, а не, да простит меня Вдовина, в Щепку, к примеру.

      Там бы я выгнан был с первого курса, а здесь доучился

      аж до четвертого. Все-таки ГИТИС в хорошем лишь смысле

      демократичен. Широкие взгляды там у педагогов.

       ГЛАВКА ВОСЬМАЯ

      Я поднялся на работу по лестнице, носом вдыхая

      воздух чуть затхлый и с легким амбре от фекалий. Тут ночью

      часто бомжи собирались, недавно же после ремонта

      с кодом замок был поставлен в подъезде и вроде бы больше

      здесь не ночуют бомжи, но их запах стоит и доныне.

      Или мне кажется? Мнительность, может быть... Честно скажу вам,

      пересмотрел отношенье свое я к бомжам после ихних

      выходок скотских. Ну ладно, уж если ночуешь в подъезде,

      то хоть не гадь на полу рядом с спящим товарищем, рядом

      с носом своим. Ведь животные даже себе не позволят

      этакой грязи... Как можно себя так разрушить, не знаю...

      Впрочем, мое раздраженье поверхностно, если поглубже

      в душу себе заглянуть, то там нет осужденья сим людям.

      Часто бывает так, кстати, – ругаешься с кем-нибудь, матом

      выразишь чувство, а ум в это время с лукавой усмешкой

      пустит мыслишку: у каждого правда своя. Успокойся.

      Раньше-то я ортодоксом был, нынче ж, поскольку нетвердо

      в правде стою, снисходителен стал и спокойней, чем прежде.

      В офисе сел на рабочее место, лениво окинув

      взглядом свой стол, на котором лежали фломастеры, ручки,

      веером стопка чужих резюме, средь которых искал я

      главных бухгалтеров в банк, чуть правее лежали тетрадки,

      в коих вел записи все деловые, пластмассовый ящик

      с папками для резюме стоял с края стола возле стенки,

      слева же, с края другого, стоял телефон, он же факс, и

      рядом лежал дырокол, также спэплер и стопка бумажек

      для срочных записей, кнопки и всякая мелочь лежали

      на полированном черном столе из прессованных мелких опилок.

      В банках сейчас перерыв и звонить в них бессмысленно. Можно

      дальше просматривать все резюме, можно чашечку кофе

      выпить, а можно и так посидеть, размышляя о чем-то,

      что не относится вовсе к работе, а к чувствам, пожалуй.

      То есть припомнить любимую. Все-таки в женщине радость,

      если у вас все в порядке с ней. Так умиляют они нас

      взглядом, движением глаз или жестом иль словом каким-то.

      Что-то припомнишь, ее легкий жест, и замрешь вдруг, расплывшись

      в глупой улыбке, взгляд в сторону свой отведя. "Моя радость", -

      скажешь себе, а иной раз глаза повлажнеют от чувства.

      Женщины ведь глуповаты как Муза, заметил Кибиров,

      тут же добавив, что все же умней они нас. Я согласен.

      Только не вздумайте ей это вы заявить, – оскорбится, -

      что глуповатой назвали ее, хоть сравнили и с музой.

      Что за крамолу пишу? Снисходительность в тоне. Откуда?

      Просто-таки богохульство какое-то против природы

      в образе женщины. Милая, вот становлюсь на колени,

      ножки целую твои. Ты и смысл, и природа, и радость.

      Поунижаюсь чуть-чуть, в этом кайф находя, после трахну, -

      комплекс таких отношений есть собственно чувство мужчины.

      Но не расчет здесь, а только глубокое чувство. Природа.

      Все, что хорошего есть во мне, это от женщин, замечу.

      Женщина есть красота. В этом смысле она нас спасает.

      То есть хочу я сказать, что не в будущем только спасет нас

      всех красота, а спасает и ныне и присно, ну, то есть

      каждую долю секунды, что Парка прядет перед нами.

      Перечитал и подумал, что, верно, меня феминистки

      вмиг осадили б за все, что сказал я о женщинах выше.

      И поделом. Только в скобках замечу, что счастье, девчонки,

      не в равноправии, что зачастую у западных женщин

      только пародия межполовых отношений. Бедняжки

      борются, борются за самостийность, все больше свободы

      приобретают они, отдаляясь от счастья все дальше.

      Счастье не в полной свободе, а в полном слиянии с милым.

      Если же это удастся вам, здесь преимуществ вы массу

      вдруг обнаружите. Как откровенье для вас будет счастье.

      Ну, а мужчиной окажется очень легко управлять вам...

      Впрочем, не против, конечно, я всех институтов свободы,

      цивилизацией сей порожденной. А лишь уточняю,

      как понимаю я замысел Бога касательно женщин.

      Впрочем, и это не новость. Ничто в этом мире не новость.

      Все мы живем, заблуждаясь, и лучше нам так заблуждаться,

      чтоб поприятнее жить. В этом смысле я только советчик.

      Что феминизм, когда видишь влюбленную пару в метро ли,

      в парке ли, где-то еще?.. Расплываешься просто в улыбке,

      радуясь сердцем за них. Вот о чем я здесь долго толкую.

      Я решил кофе попить. Не вставая со стула, нагнулся

      влево, рукой потянулся к стоящему на половице

      чайнику, чуть приподнял его и повернул, чтоб увидеть

      есть ли вода в нем, – увидев, что есть и мне хватит на кофе,

      вставил его в основание, что с подстаканником можно,

      хоть и с натяжкой, сравнить, – от него шнур тянулся в розетку;

      после на красную кнопку нажал указательным пальцем,

      вверх поведя им, чтоб чайник включить электрический, после

      снова уселся нормально на стул и задумался праздно.

      Чайник слегка зашумел, нагревая водичку. Татьяна

      по телефону с клиентом общалась, банан очищая;

      трубку же ухом прижала к плечу, чтобы руки для чистки

      освободить. За компьютером Саша печатал, чихая

      так, что я вздрогнул и чуть не оглох, резюме. Юля даже

      на стол журнал уронила, – она занята была чтеньем.

      Юля любитель любовных романов в кричащих обложках,

      что на лотках продают в переходах иль в прочьих скопленьях

      всех нечистот. Она просто глотает их книжку за книжкой.

      Я иногда над пристрастьем ее подтруню безобидно.

      Помню, мы вскользь о японской поэзии с ней говорили.

      Книжку Басе почитать у меня попросила тогда же

      Юля, но я не принес, потому что всерьез не воспринял

      это желанье ее. Компромат для меня ее книжки.

      Как совместимы все это дерьмо на лотках с утонченным

      тем же Басе? Да никак! Хотя знаю, замечу, примеры,

      где наделенные вкусом и знанием люди читают

      это дерьмо, чтоб отвлечься, как близким они объясняют.

      Мне этот кайф непонятен. Коробит меня моментально,

      с первых же строк, все, что пишут в бульварных книжонках.

      Так же как кинематограф классический только способен

      я воспринять, потому что воспитан был на Эйзенштейне,

      Антониони, Феллини, Тарковском и прочих титанах.

      Я не могу разделить удовольствие от ширпотреба.

      Впрочем, у каждого есть тараканы свои в головенке.

      Да и коммерцию можно с искусством, пожалуй, сегодня

      соединить. Тарантино же смог. Впрочем, эта вторична

      все же задача, первична, конечно, искусство оставить

      после себя, а не кучу дерьма. Это тоже понятно.

      Кстати, о куче дерьма... Нет, молчу, не хочу я касаться

      этой затраханной мною, точней уж затрахавшей ум мой

      темы печальной. Пускай все идет, как идет. Ты расслабься.

       ГЛАВКА ДЕВЯТАЯ

      Чайник вскипел, отключился от тока, чуть щелкнув той кнопкой

      красной, – в исходное кнопка вернулась свое положенье.

      Чашку я взял, что на блюдечке с края стола возле стенки,

      рядом с тетрадками в стопку, стояла, налил кипяточку,

      чтоб всполоснуть ее, ложкой чуть-чуть помешал и

      вышел из офиса вылить фигню в умывальник в уборной,

      снова вернулся, протиснулся между столами, чтоб к шкафу

      возле окна, чуть левее, стоящему в нише, добраться,

      кофе взял банку и два куска сахара бросил я в чашку,

      крышку железную ногтем открыл с банки кофе и ложку

      кофе насыпал, потом, закрыв крышку, на нижнюю полку

      банку, нагнувшись, поставил, вернулся к рабочему месту,

      в чашку налил кипятку и уселся за стол свой рабочий.

      Чашку поставив на блюдце, я ложкой размешивать сахар

      стал, не касаясь боков своей чашки, чтоб было беззвучно.

      После на блюдце ее положил, постучав перед этим

      раз или два ребром ложки о край верхний чашки, чтоб капли

      в кофе упали, взял чашку за ручку, ко рту поднес плавно

      и осторожно глотнул, пригубив едва, кофе горячий.

      Сбоку у чашки рисунок есть: сценка галантной эпохи:

      парень, одетый в парик, в панталонах до икр, так изящно

      выставил ножку, обутую в туфель с красивою пряжкой,

      чуть наклонился вперед, подавая холеную руку

      девушке в длинном, корсетом оформленном, платье,

      с низким, волнующим глаз, декольте на груди; ее ручки

      обнажены до локтя, одну ручку она кавалеру

      уж подала, а в другой, чуть откинув ее, держит веер.

      Может, танцуют они. Очень даже возможно. На блюдце

      точно такой же рисунок есть. Очень мне нравится сценка.

      Наши сотрудники чашку и блюдце на день мой рожденья

      мне подарили. Я просто в восторге был. Классный подарок.

      Только вот я одного не могу уяснить: из какого состава

      чашка и блюдце, но явно, что не из стекла иль пластмасса.

      Вот уж четырнадцать ровно часов: перерывы во многих

      банках закончились, надо мне несколько сделать звоночков,

      чтобы узнать результаты работы своей: может кто-то

      принят уже на работу из наших клиентов и надо

      их отложить договор и анкету в ту папку, в которой

      трудоустроенных стопка лежит. Вот такие заботы.

      Так как подумать, на что жизнь уходит, какие заботы

      голову мне забивают, то чокнуться можно от мысли,

      как жизнь бездарно проходит. Однако с ума не сошел я.

      В чем же тут дело? В надежде. Питаю надежду пока что

      на измененья какие-то в жизни. Любовь ожидаю.

      Да, ожидаю любовь, как ни странно и как не постыдно

      в этом признаться. А если лишить меня этой надежды -

      я разобью и компьютер, и факс головою, пожалуй.

      Степень отчаянья трудно измерить, когда станет ясно,

      что все попытки себя сохранить для великого чувства

      были напрасны. А ведь уже ясно. Но брезжит надежда.

      Вот, говорят, тормоза отказали у парня, в запое

      он пятый день и конца его пьянкам не видно. А может,

      степень отчаянья просто достигла того беспредела,

      после которого в смерть открывается дверь, так пускай уж

      пьет беспробудно, пока себя не уничтожит морально.

      Впрочем, во всем полагаться на волю и разум совет мой.

      Стоит подумать, когда тебе плохо, о том, как злорадно

      будут враги о тебе говорить, мол, сломался парнишка.

      "Дулю вам с маком. Сосите вы мой указательный палец", -

      вот что скажи им и делай то дело, к которому призван.

      Пусть они делают вид, что тебя нет в природе, – упорством

      и независимым нравом, а, главное, силой таланта

      преодолей этот заговор наглый молчанья, и время

      сделает так, что не будет в природе врагов твоих, ты же

      будешь, подобно горе, возвышаться в глазах у потомков.

      Даже и лучше, что держишься ты в стороне от тусовки

      литературной, поверь, там ничтожества всем заправляют.

      Все величают друг друга великими, стихотворенья

      два или три кто напишет, уже обивает пороги

      разных изданий, а в собственном круге таких же ничтожеств

      курит себе фимиам; чужаку же впиваются в глотку.

      Внешне же часто они некрасивы, неряшливы, ногти

      часто от грязи черны, голова как репейник, как пакля

      волосы их и разит перегаром порою от них же.

      Их раздражает талант, лишь бездарность находит поддержку.

      Да и понятно оно: грязь прилипчива к грязи такой же.

      Вот что обидно: когда попадается в сети к сим людям

      редкий талант, что безвольно, а может по глупости юной

      их принимает игру и тем самым себя разрушает

      до основанья и гибнет, несчастный, во цвете таланта.

      Вспомнить того же Рубцова. Стихи его, как акварельки,

      свежестью дышат. Пейзажная лирика великолепна.

      Но на беду свою в Литинституте черт дернул учиться.

      Впрочем, учиться всегда хорошо. Пить до чертиков – плохо.

      Скажут, что я свысока отзываюсь о цехе поэтов.

      Не соглашусь. Потому что я их понимаю прекрасно.

      Волчий оскал всякой серости на появленье таланта

      очень мне даже понятен. Цена заблужденья большая

      у литератора: целая жизнь. Как сказать себе: парень,

      все, что писал ты – дерьмо. И родился ты, в общем, напрасно.

      Нет, пожалеть надо нашего брата. Профессия – ужас.

      Кажется, в юности ты, начиная писать, понимаешь

      больше о жизни и творчестве, чем в свои зрелые годы.

      Что-то уходит с годами, привычка ж писать остается.

      И начинается шизофрения: все пишешь и пишешь,

      и ощущенье такое, что мимо все, мимо и мимо.

      Что-то ты главное пробуешь все ухватить, но не можешь

      хоть расшибись. Километры накрутишь ты текста, покуда

      что-то цепляешь действительно важное из своей жизни.

      Это потом и останется главным во всем, что ты сделал.

       ГЛАВКА ДЕСЯТАЯ

      Банки легко обзвонив, пообщавшись с их службами кадров,

      я поглядел на часы: полчетвертого. Скоро домой уж.

      Я до пяти. С десяти до пяти на работе. Надеюсь,

      если удастся из кризиса выбраться вместе с страною,

      то есть когда зарабатывать буду побольше, то стану

      меньше сидеть на работе на час, чтобы времени больше

      тратить на личную жизнь и искусство. На то, что важнее.

      Выйду-ка я прогуляюсь по этой погоде за банкой

      "Колы" иль "Пепси". ( Рекламная пауза, милый читатель).

      Кстати, рекламные ролики. Есть неплохие, однако.

      Рядом с искусством пока все еще, но уже очень близко

      кто-то подходит. А можно ли сделать рекламу искусством?

      Теоретически да. А практически что-то не видно.

      Что-то мешает. Но что? Может, цель слишком утилитарна?

      Но ведь голландцы писали свои натюрморты в угоду

      публике, а между тем это стало искусством. Так в чем же

      дело тогда? Подозренье такое, что нет осознанья

      собственной, я бы сказал, полноценности в мире искусства.

      Хоть и проводятся с помпой уже фестивали рекламы,

      но ихний пафос от комплекса неполноценности больше.

      Как хорошо по весне прогуляться по улицам нашей

      шумной столицы. Как тянет на праздные мысли. Томленье

      бродит в крови, и на девушек смотришь с ожившим вниманьем.

      Мельком оценишь фигуру, в глаза ей посмотришь, чуть дольше

      взгляд задержав, чем обычно, – невинное, в общем, занятье.

      В женщине главное – что? Все ответят по-разному. Я же

      думаю – взгляд. А потом уж фигура. Глаза молодые

      и в пятьдесят лет бывают у женщин. Такие волнуют

      больше мужчин, чем пустые глаза при хорошей фигуре

      девушки лет двадцати. Ну, а если ей двадцать и глазки

      с мягким и бархатным блеском, то сердце от этого взгляда

      вдруг излучает по телу тепло, и ты просто кайфуешь.

      Я в переходе подземном купил минеральной бутылку,

      тут же открыл ее и, сделав пару глотков, между пальцев

      горлышко вставив, пошел, чуть качая рукою с бутылкой.

      С этой беспечной, вальяжной походкой я в офис вернулся.

      В офисе спорили Саша и Юля по поводу банка,

      что, как я понял, заказ сделал нам на подбор персонала.

      Кто с этим банком когда-то работал, – вот смысл был их спора.

      Юля клялась, что туда подбирала валютных кассиров

      год или даже уже полтора назад. Саша же клялся,

      что еще до появления Юли на этой работе,

      то есть еще года два назад, он с этим банком работал.

      Спорили, спорили и в результате вдруг оба от банка

      этого вмиг отказались, мол, принцип им важен, не деньги.

      Тане тогда предложили заняться заказом, но Таня

      им отвечала: ваш банк, разбирайтесь, кто будет работать

      сами, а я без того занята. Мне тогда предложили.

      Но отказался и я, мотивируя тем, что загружен

      тоже по горло и стал уговаривать Юлю иль Сашу

      бросить дурачиться и взять кому-то из них поскорее

      этот заказ. Наконец уболтать удалося мне Юлю.

      Только хотел я печатать одно резюме на главбуха,

      как дверь открылась, и в офис Аркадий вошел, однокурсник

      мой, что с утра мне звонил, обещая подъехать по делу.

      Дело его состояло из просьбы: помочь к его песне

      текст дописать. У него же всего три строки получились.

      Я был настроен скептически, но, чтоб его не обидеть,

      взялся помочь, говоря, что его может текст не устроить

      мой, потому что законы эстрады мне мало понятны.

      То есть, понятны они, даже их сформулировать можно,

      ибо и там образцы есть свои, но я тяжеловесен

      буду для них. Впрочем, это уже не сказал я, – подумал.

      Петь на эстраде задумал Аркадий, – с чего вдруг, не знаю.

      Вроде учился он на режиссера театра, во ВГИКе

      на режиссера кино обучался. И хоть не закончил

      он до конца обученье ни в ГИТИСе, ни позже в ВГИКе,

      но был способным студентом и мог стать вполне режиссером.

      В ГИТИСе выгнан он был со второго иль третьего курса

      за аморалку. История на мелодраму похожа.

      Впрочем, с какого угла посмотреть. А исторья такая:

      трахаться негде ему было с девушкой, тоже студенткой

      нашего курса, поскольку по два или три человека

      жили в общаге в одной комнатушке, и редко случалось,

      что кто-то комнату сам занимал, не имея соседей.

      Вот и ходил ночевать наш Аркадий к подруге, где жили

      кроме нее еще девушки две, однокурсницы наши.

      Тихо за шкафчиком ночью они на скрипучей кровати

      в радость себе занимались любовью, но девушкам это

      стало уж слишком вредить, так что те возражали приходам

      на ночь Аркадия, что и понятно, друзья, согласитесь.

      Но и Аркадий и дама его уговорам не вняли,

      а лишь смеялись, и стал тот конфликт разрастаться сильнее.

      Так что однажды две девушки с жалобой прямо к декану

      путь свой направили. Тот, возмутившись, к себе на беседу

      вызвал Аркашу и даму его. Что же дальше случилось?

      Трудно в деталях мне вспомнить. Лишь помню, что вел себя глупо

      в этой беседе с деканом Аркадий и даже к шантажу

      вроде прибегнул, мол, есть "голубые" среди педагогов

      на факультете ( а надо заметить, что время-то было

      строгое все еще, лишь "перестройка" была Горбачева)

      и коль его исключат, то молчать он не будет и факты

      в органы внутренних дел предоставит о сей аморалке.

      В общем, декан рассердился ужасно, он сам, полагаю,

      не собирался Аркашу отчислить за трахи в общаге,

      лишь пожурить, постращать, отпустив его с миром, но наглость

      и подловатость студента его возмутила безмерно,

      и сей конфликт получил продолженье на новом этапе.

      Помню, все курсом собрались мы, все педагоги,

      мастер пришел обсуждать поведенье сей парочки сладкой.

      Все понимали, в какое неловкое влезли занятье,

      но было жалко Аркашу и даму его, всем хотелось

      выстроить так разговор, чтоб их не исключили из вуза.