332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Оксана Демченко » Воин огня » Текст книги (страница 14)
Воин огня
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:34

Текст книги "Воин огня"


Автор книги: Оксана Демченко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Чар, у-учи, – шепнул себе сын вождя. – Тебя опять понесло.

Он вышел на крыльцо и медленно вдохнул, процедив влажный прохладный воздух. Ветер переменился, морем больше не пахло, только хвоей и травой. Травой сильнее, младший паж приволок огромную копну, перевязанную веревкой, и засыпал в кормушки Шагари и кобыл. Как только доволок, такой тощий! Ичивари покосился на коня, почти собрался и его назвать в мыслях предателем – тычется мордой в ладонь недорослю, выпрашивает свеклу, готов уже и на спине прокатить, пожалуй. Но сердиться на счастливого пегого невозможно. Лучше спуститься и самому вычистить приятеля, от кончика носа и до копыт, так получится успокоиться вернее и надежнее всего. Дело долгое, неторопливое, позволяющее наблюдать за всей улицей и думать. Наставника больше нет! Вот ведь главное-то… В душе шевельнулась гордость за деда: а кто еще мог превратить злодея в факел и сжечь дотла. Только Магур. Ни словом не упомянул о своих заслугах, деду это не требуется, его уважают за нечто иное, чем доблесть или сила, чем даже ум. Просто за то, что именно таков: настоящий кедр, который можно уничтожить, срубить, но никогда – вывернуть с корнем. Он глубоко связан с лесом, но при этом и людей видит до самого дна души. Если разобраться, и отец – кедр… А сам он, Ичивари? Оценивая без жалости к себе последний сезон, надо признать, что сам он, сын вождя, стал чем-то вроде ядовитого плюща, не имеющего корней и жадно пьющего чужие соки. Маму сколько раз до слез доводил, отца огорчал, к деду не ходил весной, в степи себя вел не лучшим образом, Шеулу жестоко обидел. И те девушки, которые ему улыбались зимой, в дальнем поселке фермеров… Им он не оставил бус и ни разу не помог по весне. Хотя тут случай особый: они не ему одному улыбались, и соседи говорили о них разное, а это были люди, не склонные к сплетням.

Поежившись, Ичивари вспомнил плачущую Лауру и нехотя пообещал себе навестить ферму и разобраться, как следует правильно поступить с теми девушками, не отворачиваясь и не делая вид, что ничего не происходило.

Недоросль-паж никуда не ушел, он стоял рядом и следил за чисткой Шагари. Сын вождя покосился на полукровку, поманил, отдал скребницу и стал пояснять, как правильно вести по шкуре, как выбивать грязь и как потом гладить ворс щеткой. Разрешил расчесать гриву и хвост. У Шагари, священного коня, имеются собственные, для него вырезанные, костяные гребни – на зависть всем девушкам богатство…

– Чар, ты занят?

Ичивари провел скребницей по шкуре Шагари еще раз, обернулся, освободил руки и прошел к ограде. Облокотился на жердь, с интересом рассматривая Гуха, рослого, но тощего и нескладного парня, который учился в большом университете. Этот любимчик профессора Виччи в последние дни пропадал в пещерах и вот явился в поселок. С победой вернулся тощий Гух: Томас ведь ни в чем не обвиняется… Тогда почему Гух так мрачен? Скорее он должен быть горд собой.

– Не занят. Я самый бездельный бездельник сегодня, – грустно признал сын вождя. – Томас уже дома?

– Он-то дома, – вздохнул Гух. – Но профессор Маттио… Мы такую штуку нашли в пещерах! Он глянул и велел срочно звать тебя. Сказал: это важно, и это пока только для вождя. Опасная штука, связанная с людьми моря. Ты же знаешь профессора. Все шепотом и все с оглядкой.

Гух виновато развел руками. Осторожность и нерешительность Маттио Виччи были действительно общеизвестны. К тому же теперь стало понятно: ему действительно есть кого бояться.

– Давай я позову отца. Хотя ты прав, он-то занят. И дед занят.

Ичивари оглянулся на дом, подумал о Шеуле, которой наверняка будет плохо после лечения. Деду нельзя уходить, он ранва. Отцу нельзя: он разыскивает в бумагах нечто важное, магиоры сидят у него за столом, Джанори пришел неспроста. Гимбе, и тому нельзя. Он тоже возле постели Утери и тоже при деле.

По улице прошли воины, ведя на коротких сворках двух псов. Кивнули Ичивари и жестом показали: частично осмотр долины выполнен, чужаков пока не замечено. Псы ни разу не брали след.

– Я сын вождя, могу и сам глянуть на вашу «штуку», записать важное, рассказать отцу или позвать нужных людей, – решил Ичивари. – Далеко она? В пещерах? Сейчас возьмем двух-трех воинов, отец велел выходить из столицы с сопровождением.

– Зачем? Тут она, в лесу, рядом. – Гух махнул рукой на север. – Она не тяжелая, мы лошадь выпросили и везем. То есть Маттио везет, а я прибежал. То есть Маттио не везет, он прячется в лощине и вообще никуда не идет и причитает, и никак…

Гух поник и виновато покосился на Ичивари. Трусость, проявляемая мужчиной столь открыто, должна, по идее, вызывать презрение. Но если ты ценишь человека, если уважаешь его, то и подобный грех, оказывается, сможешь простить. Гуху стыдно звать воинов и позорить профессора. Это так явно читается в его умоляющем взгляде… Ичивари покосился на пажа. Попросил самым тщательным образом вычистить коня, получил восторженные заверения в безграничности усердия. Улыбнулся: парнишка весь светится от счастья, ему доверили заботу о Шагари!

– Идем глянем на «штуку».

– Вот увидишь, в полчаса управимся, – оживился Гух. – Вдвоем мы его уж как-нибудь из зарослей выманим. А без охраны он ни шагу…

Ичивари поправил нож, немного подумал и сходил за пистолем. Несколько таких стволов, тяжеленных и, по его мнению, бесполезных, изготовили оружейники, на пробу. Стреляют пистоли скверно, попасть в цель можно самое большее с пяти-семи метров. Зато выглядит оружие серьезно. Для трусливого Маттио – самое то… Лук ведь гораздо опаснее и надежнее, но бледные кривят губы и насмехаются: мол, оружие дикарей. Намекают, что в первой войне они почти победили именно благодаря ружьям и пороху. И, надо признать, в их словах есть доля правды. Хотя дед объясняет все иначе, делая упор на слабость тактики жителей зеленого мира и разобщенность племен, на удаленность поселков друг от друга и доверчивость их обитателей. Бледных не сочли врагами, им позволили привезти на берег и пушки, и ружья, и стальные сабли. Без внимания отнеслись к постройке крепостей. Потом за все это пришлось платить кровью…

– Новый пистоль! – шепотом выдохнул Гух. – Дай мне! Курковый?

– Самый наилучший, ровно так же бесполезен, как и наихудший, – усмехнулся Ичивари и охотно передал тяжеленную игрушку. – Которая лощина? Над звенящим ручьем или у старого болотца?

– Нет, вон там, по руслу Типпичери, – махнул рукой Гух, не отвлекаясь от оружия и даже спотыкаясь.

– Чар! – проревел над ухом голос неугомонного фермера. – Что вождь решил, еще не ясно? Мы-то выбрали. Дубы мы. Вся семья, ясное дело. До единого желудя – дубы.

– Решат на днях, как только соберут стариков, – пообещал Ичивари, улыбаясь фермеру. – Томас дома?

– Там, – солидно подтвердил «дуб». – Сидит и носа на улицу не кажет. Чудные эти Виччи. Чар, ты куда собрался один? Не дело, велено самое меньшее втроем выходить. Злодей у нас завелся, вишь ты, короед! Древогрыз!

– Мы только до берега ручья.

– Ну смотри…

Ручей Типпичери змеился по дну узкой глубокой лощины. Мелкий, прыгающий с камня на камень, говорливый и весьма редко посещаемый. Берега его неудобны для водопоя, слишком крутые, каменистые. Тропы пересекают русло по двум мостикам, годным для верховых и устроенным несколько выше столицы по течению. Пешие перебираются через лощину по стволам упавших деревьев, близ поселения таких три, и поэтому Ичивари несколько удивился, когда Гух свернул с тропки и зашагал напрямик по лесу, забирая к западу, к самой дальней, наименее удобной из переправ. Сын вождя, наученный горьким опытом ночной засады, хотел было осмотреть лес, но отказался от своей затеи: Гух принадлежал к числу махигов, сильно испорченных наукой бледных. Он мог немало интересного рассказать о любом камне, даже не счищая с него мох, но не способен пройти по лесу без шума и заметить самого беспечного врага. Он и теперь беспрестанно разговаривал и размахивал руками, жаловался на Маттио и убеждал: страхи старика не так уж и позорны, он слаб и плохо видит, в этом все дело.

– Ты порох проверил, подсыпал на полку? – сердито буркнул Ичивари, прерывая поток слов и пытаясь хоть так выиграть время и послушать лес.

Гух засопел, виновато смолк, осматривая пистоль. Возможно, как с раздражением предположил сын вождя, пытается вспомнить, что такое полка и как засыпать порох… которого при себе нет, рожок укреплен на поясе Ичивари.

Лес наполнился обычными звуками, очищенными от людской суеты. Утро уже превратилось в день, но туман не рассеялся. Вдали, к востоку от поселения, подал голос знакомый пес: махиги по-прежнему усердно и внимательно проверяли тропы. Ичивари кивнул и успокоился. Начинать обход принято от южной дороги, значит, здесь охотники уже побывали. Те самые собаки, что виляли хвостами у дома вождя и ластились к усталым воинам, недавно обнюхали дерн, никого и ничего опасного не заметили, не учуяли.

Плеск воды стал слышнее, тропа заспешила под уклон, прильнула плотнее к кустарнику, а затем юркнула в чахлый ельник, тщетно пытающийся набрать силу и подняться в тени древесных великанов. Увы: ельник не справился с непростым делом выживания и засыхал, понурый, обреченно опустивший лапы, уже облинявший снизу до середины ствола… Гух разгреб ветки и шагнул на старый, подгнивший и обомшелый ствол давно рухнувшей пихты. Нелепо размахивая руками, покачиваясь и вздыхая, перебрался на другой берег. Ичивари неодобрительно нахмурился. Как дед Магур такое допустил? Куда смотрят родные юноши? Оставь Гуха в лесу, пропадет, потеряется и умрет от голода. Рыбу не поймает, ловушку на мелкого зверя не поставит, от крупного не спасется, птицу камнем не собьет… Да еще и упадет в ручей со скользкого бревна.

– Маттио, – шепотом позвал Гух, – это мы. Выходи, никаких злодеев нет поблизости, точно. Ну правда нет! Выходи.

Ветки на крутом склоне зашуршали, раздвинулись, стало возможно рассмотреть бледное до синевы лицо старика, его дрожащие губы и прищуренные слезящиеся глаза. На голове – и кто его надоумил? – венок из травы и гибких мелких еловых лапок. Этот венок, сплетенный для маскировки, Ичивари заметил издали и позабавился наивности бледного, не понимающего леса.

– Гух, мальчик мой, – с дрожью в голосе шепнул бледный, – ты привел вождя или хотя бы Джанори?

– Нет, они заняты, Гух привел меня, – ответил Ичивари, еще раз внимательно осматривая ручей и деревья поблизости, вслушиваясь и принюхиваясь. – Что за беда, Маттио?

Лес был тих, даже слишком тих. Конечно, надо помнить: недавно его обитателей вспугнули собаки, да и охотники шли, не таясь, а, наоборот, намеренно себя показывая и перекликаясь. Старика они, если застали, видели, лошадь – тем более. Почему не увели с собой? Потому что он ждал вождя. И еще наверняка сыграло роль то, что махиги к трусости нетерпимы.

– Если бы одна беда… Лошадь там, за ручьем, хорошо бы хоть она не убежала, – запричитал старик. – Я спрятался и, кажется, сам себя перехитрил, камни скользкие… У вас есть веревка?

Ичивари остановился на середине бревна, даже присел, стараясь рассмотреть уступ, на котором кое-как держался старый Маттио. Затем он пересек ручей и с края лощины заглянул вниз, нагнувшись и цепляясь за древесные корни.

– Гух, приведи коня, – велел сын вождя. – Маттио, веревка не нужна, я дотянусь, давай руку. Надо же, как угораздило… Крепче держись, все будет хорошо, вот так.

Пришлось лечь на землю и, цепляясь одной рукой за удобный корень, нагнуться вниз, вытягивая руку и почти сползая по склону. Маттио часто вздрагивал всем телом, втягивая воздух и стараясь хоть как-то удержать в узде свой страх. Одну руку неловко подавал, а второй продолжал цепляться за камни. Приблизился звук конских копыт, и Ичивари, уже изрядно сердитый на неловкость старика, решил попросить Гуха о помощи. Но тот и сам догадался, мимо плеча скользнула веревка. Маттио заулыбался, поверив в свое спасение, куда решительнее вытянул руку и вцепился, вот дурной старик, не в веревку, а в запястье, дергая на себя и налегая всем весом. Сын вождя успел подумать: «Не зря дед говорил, трусы норовят спасающих или утопить, или отправить в пропасть…» Потом мир погас, сгинул в коротком свисте и сжигающей затылок боли…

Гуха успели найти живым только благодаря фермеру из не признанного еще стариками рода дуба. Потоптавшись и покивав вслед сыну вождя, бледный занялся своими делами. Но время от времени он настороженно поглядывал на улицу. И когда обещанные полчаса растянулись до полутора, когда колокол на университете подтвердил, что нет ошибки в учете времени, фермер решительно отставил плетеную корзину с зерном. Позвал младшего сына – одному идти к дому вождя как-то неловко – и зашагал широко, даже несколько поспешно в сторону улицы Секвойи. Встретил на полпути Джанори и излил свои сомнения ему, как привык делать за долгие годы не только он, так поступали едва ли не все бледные поселка…

Джанори не успел ничего ответить. Банвас, который с некоторых пор был неразлучен с гратио, стоял рядом, все слышал и тотчас взревел в голос, оповещая о происходящем всех без разбора. Залаяли собаки, хозяйки прильнули к окнам, а затем и захлопали дверьми, на всякий случай высматривая детвору: все ли рядом и все ли целы. Дети стайками стали собираться и перекликаться, бросив игры. Подошли воины, выслушали и бегом, не мешкая, повторили путь Чара и Гуха до лощины. Ученика Маттио нашли за ручьем, в ельнике, лежащего ничком в луже крови. Порадовались единственному, что вызывало надежду: дышит. Пусть редко и так слабо, что пух у ноздрей едва вздрагивает, но ведь дышит… Раненого понесли в поселок. Охотники немедленно занялись осмотром леса. Нашли след копыт, ведущий к западу, и довольно скоро поймали лошадь, усердно выщипывающую мох с крупного древесного корня у заводи чуть ниже переправы. Ручей Типпичери здесь разливался небольшим озерком, а далее к морю тек лениво и медленно, довольно глубокий, хоть и узкий, зажатый берегами. Привязанная на короткую веревку лошадь изрядно затоптала берег, что не помешало охотникам разобрать следы двух человек и уверенно указать: их ждала лодка, маленькая, легкая. Может быть, одна, а может – две, этого понять нельзя.

Ближе к вечеру у дома вождя уже стояли двое связанных по локтям махигов, те самые, кто осматривал северный лес, но не заметил в нем коня и людей. Старший из воинов, это знали все, был сыном сестры вождя Ичивы. И старики, и даже бледные столицы слышали: он много раз сетовал на то, что власть досталась вымирающему племени гор, что Магур принимает решения, хотя его род мал и слаб, а Даргуш поддался старику и своего голоса не имеет.

– Но пойти на сговор с людьми моря… – недоумевал вождь, глядя мимо пленных, на запад. – Что они пообещали? Я не в силах поверить в окончательное предательство зеленого мира. Все, кто помнит вторую войну, помнят и ваше в ней участие, достойное махигов.

– Войнам конец. Мирный договор уже подписан, это я сказал, истинный воин рода секвойи, – гордо вскинул голову старший из пленных. – Надо принимать новые времена. Там, за морем, короли – и нам требуется король. Там сила – и мы покажем силу. Ты полагаешь себя победителем, боковой побег большой семьи, задушенный рощей старых кедров? Зря. Огонь очистит лес! Сюда идет наставник Арихад, и с ним воины огня. Развяжи нас и склонись перед неизбежным.

– Они утром были у пещер и ничего не знают о судьбе ранвари, – вздохнул Магур, избегая смотреть на воинов. – Короли… Сколько надо выпить настоя на грибах, чтобы вслух и при всех признавать предательство и полагать себя умными и правыми! – Пожилой махиг развернулся к воинам и, глядя в упор на старшего, спросил: – Где мой внук?

– Это условие договора о мире, – с нездоровым блеском в глазах и столь же пугающей радостью в голосе ответил пленный. – Один из махигов должен жить на берегу бледных, и это мудро! Мы отдали самого достойного. Он в полной безопасности, с ним будут обращаться, как с послом. Знатным послом, все же дед Ичива его был великим вождем из рода секвойи! Честь оказана ему!

– Что же не отправил своего сына? – уточнил вождь своим неизменно ровным тоном, хотя Магур видел, чего стоит приемному сыну спокойствие.

– Король Арихад избрал его наследником власти, – гордо выдохнул пленный. – Пусть я умру, меня не страшит эта участь, но род секвой и больших елей пребудет у власти и приведет зеленый мир к расцвету.

– Самое худшее то, что Шеула до сих пор без сознания, – отворачиваясь и давая знак увести пленных, пробормотал Магур. – Поспешили мы с лечением Утери… но и медлить было невозможно.

– Мы не убоимся пыток и не скажем того, что причинит вред договору! – выкрикнул второй пленник, молчавший до сих пор.

Все больше людей собиралось у дома вождя, в толпе шуршали невнятным шепотом пояснения для тех, кто еще не знал самого худшего. И пленные слышали слово, все чаще и громче повторяемое с отчетливым презрением, режущее слух и оскорбительное, вовсе не похожее на то, чего они ждали: «машриг». Так мавиви в первую войну назвали худших из людей моря, тех, чья душа – холодный пепел, не способный уже возродиться даже огнем. Мертвый, как прокаленная большим пожаром земля, в которой погибли все семена грядущего. Много слез над такой землей проливает дождь, чтобы дать ей новую надежду.

– Мир на все времена нерушим! – начал старший из пленных, озираясь в поисках поддержки и возвышая голос. – Мы принесли мир! И даже наша смерть станет…

– Смерть? – тихо удивился вождь. – Зачем? Старый закон, отвергнутый вами, не так уж плох. Мы всего лишь изгоняем предателей. Лес велик, и он решает, карать или миловать, принимать или отторгать. Вас проводят до перевала в северных горах. – Вождь так и не удостоил связанных взглядом. – Без оружия. Без одеял. Без огнива и запаса пищи. Каждому следует помнить: мы люди леса и на этом берегу властен наш закон. Здесь нет королей и, надеюсь, не появится.

Толкнув плечом дверь, на порог дома Магура выбрался Банвас. Он донес едва живого Джанори до повозки и опустил на одеяла. Повел плечами, сообщил сдержанно и негромко, вопреки своей обычной шумной манере, что гратио лечил раненого своим, никому пока не понятным способом, просил духов о снисхождении. Потом травница обработала рану, подтвердила, что кровь остановилась и жара нет. Гух дышит, и ему чуть лучше. Гратио успел еще во время лечения сказать, что не ощущает присутствия смерти в лесу. Он полагает, Ичивари пребывает в здравии. Но потом потерял сознание: утомило его обращение к духам, совсем утомило…

– Будем ждать вестей от охотников, – строго напомнил вождь всем и себе самому, то ли умаляя надежду, то ли, наоборот, позволяя ей теплиться. – Банвас, сам выбери людей. В чем-то предатели, увы, правы. Нам надо перенять у бледных то, что помогает им жить большими поселками. Доверю тебе охрану и наблюдение за людьми и жилищами. Профессор Альдо, подготовьте бумаги и опросите людей. Меня, возможно, заинтересует все, что у нас есть относительно кораблей и пути на запад. Сагийари, возьми старших воинов и учти весь порох и все ружья, а также стальные ножи и сабли, выдели младших, чтобы проверить и перегнать на ближние пастбища лошадей… По своему усмотрению вооружи бледных и разберись, кого нет в жилищах, как давно и почему. Не хватало еще, чтобы они пострадали из-за нашей неосмотрительности. Или чтобы пособники людей моря вернулись в столицу безнаказанными… Шакерга, совет стариков собираем утром. До рассвета никто не покинет столицу без моего прямого приказа. Завтра мы будем думать, в чем наши ошибки и как их исправить.

Двое рослых воинов провели Томаса Виччи к дому вождя. Даргуш устало вздохнул и указал старику на лестницу. Почти слепой и изрядно глуховатый – он один и мог теперь хоть что-то припомнить и рассказать. Потому что Маттио Виччи исчез, как и сын вождя.

– Он такой рассеянный, – вздыхал Томас, устроившись на табурете в большом зале, комкая край рубахи и вздыхая. – Кажный день спрашивал ерундовины разные о горном деле, память у него, вишь ты, ослабла… Матушку свою покойную ни разу перед Дарующим не помянул верно, призывая благость. Лючия она, но уж всяко не Люченца, я твердил, вразумлял, а он ругался. Все время шумел и указывал: молчи да сиди дома, не высовывайся и не лезь… А то вдруг нате: иди в лес! Да еще толкает, да на Гуха, мальчонку нашего, криком кричит. А кто мы без Гуха? Ни очага развесть, ни мяском разжиться. В старости оно шибко тянет мягонького поесть и сладко задремать в тепле.

– Брат в последние годы не переменился внешне? – уточнил Даргуш, наливая старику теплого травяного отвара и подкладывая батар в тарелку.

– Почем мне знать? Руки у него на ощупку помягчели, мозоли имелися туточки и здеся, – пожевал губами Томас. – Ан трону – нет их! Себе не верю, вдругорядь руку поймаю, на месте, но вроде не те… Гух-то куда ушел? Привел из пещер в дом, бросил, как неродного. Уж сколь я ему про породу-то втолковывал, сколь ума вкладывал! Все, что от батюшки покойного перенял, все как есть…

– Болеет он, – выбрал ответ Магур. – Сидеть с ним надо. Сейчас проводят, все уладится, не стоит переживать. В молодости у Маттио глаза какие были? Карие?

– Серые, первый муж Лючии-то, он урожденный сакр, вон как… Через то, значится, нас и невзлюбили на том берегу, как батюшка сказывал. Вера у сакров и тагоррийцев чуток разная, не у всяких, но уж надежно я не припомню… Одно ведаю: бог есть! Десять годков минуло, почитай, как я брата в покойники зачислил. В зиму он занемог. Но выправился, сдюжил. Сюда мене перевез. С Гухом-то что? Простыл? Шибко в пещерах дует, камни аж льдом жгут спину.

– Простыл, – не стал спорить Магур. – У меня дома лежит. Плохо ему там одному.

– Так я пойду… – Старик нащупал тарелку с батаром и поудобнее перехватил, не намереваясь оставлять сладкое на столе. – Пойду угощу… Вы вон ведь – вожди, люди важные, вас все слушают. Меду бы мальчонке отжалели, а?

Томас встал, с надеждой оглядел махигов, вздохнул и зашаркал к двери, провожаемый теми же воинами, которые его и привели. Даргуш дождался, пока дверь закроется. Ссутулился и глянул на отца:

– Ты ушел осенью, и все стало рушиться. Не получается из меня вождь, так? Я верил Маттио, а душу Джанори не рассмотрел вполне точно. Я слышал о решении магиоров признать бледных обладающими обеими душами и равными людям зеленого мира, но не решился принять стариков из Черного Ельника, когда они хотели явиться все и поговорить… У меня нет сил и дальше делать вид, что я спокоен и знаю, что нам всем следует делать.

Магур задумчиво повел плечами, улыбнулся жене вождя, тихо поставившей на стол новое угощение. Лицо Юити было серым и пустым, словно после исчезновения сына иссякла вся жизнь и угас свет… Пожилой махиг поймал дочь за руку и усадил рядом, гладя по плечу и обнимая.

– Ты лучший вождь за долгие времена, именно поэтому моя дочь верит в тебя и не отчаялась даже теперь, когда Чар в беде, – заверил Магур приемного сына. – Вы зимовали сытно и спокойно, не переводя зверя в округе и даже не тревожа выстрелами лишний раз. Тебя уважают бледные и смуглые. Безобразное поведение Чара по весне вспыльчивые магиоры и люди из племени хакка, самые яростные миролюбцы во всей степи, простили ему в том числе ради тебя, это безусловно… Ты не потерял голову, когда загорелся мой дом и когда принесли весть о возможной гибели Чара. И сейчас ты все делаешь правильно. Вождям часто не хватает сил, Дар. Иногда это тоже не вредно признавать. Тебе даже полезно, хватит пытаться взваливать на плечи все беды народа леса. Позволь людям принять участие в общем деле и подставить плечо. А Чар… Он жив, и с ним все будет хорошо, я уверен. Потому что если бы желали погубить его, то погубили бы сразу. Оставив в живых, попробуют сделать нас послушными. И это тоже ошибка. – Темные глаза Магура на миг блеснули синеватым отсветом огня. – Прежде мы и мысли не имели посетить тот берег. Разве что Сидящий Бизон рычал и жаловался. Не утрать он зрение, мало ли как все сложилось бы после первой войны. Он ведь полагал Ичиву братом. А нам ли с тобой не знать, насколько миролюбие племени хакка подобно покою валуна на краю пропасти.

– Мы не умеем строить корабли, – признал со вздохом Даргуш. – Я сказал Альдо и Сагийяри сгоряча…

– Многое важное говорится сгоряча, – не стал спорить Магур. – Нам, кажется, не оставили выбора. Они тоже знают, что мы не умеем строить, что мы дикие и что нас мало. Только люди моря не предполагали, что у нас есть взрослая мавиви, оберегаемая двумя ранвами. Что осознал себя сполна Джанори, для способностей которого пока нет даже верного названия ни в одном известном нам наречии и языке. Наконец, у нас есть старый Альдо, чей отец был корабельным мастером. Бледные так и не поняли главного: нас надо просто оставить в покое. Значит, мы объясним им истину еще раз. Убедительно.

Вождь попробовал улыбнуться, глядя в действительно спокойные и темные глаза названого отца, утратившие отблеск внутреннего огня. Подумал, что сегодня уже не добавит к сделанному ничего толкового. Бранд-пажи сидят в комнате Ичивари и с прежним упорством перебирают листки подсохшей бумаги, разыскивая все записи с упоминанием слов, перечисленных в специальном списке. Мавиви спит, Джанори то ли спит, то ли бредит. Охотники проверяют след, наверняка уводящий в море… Альдо просматривает старые книги, Банвас уже набрал людей и конопатит пожарную бочку, радуясь полезному занятию и заодно удобному поводу звучно выместить накопившееся раздражение. Все при деле. И ему, Даргушу, пора заняться своей семьей, оставив ненадолго большие беды. Вождь обнял жену и унес во внутренние комнаты, успокаивать, уговаривать и выслушивать…

Утром в доме вождя первым проснулся Гимба: задолго до рассвета могучий воин хакка завозился на полу в комнате больного, порыкивая и сердито растирая затылок. Головную боль, сдавившую виски крепчайшим стальным обручем, великан счел поводом для посещения кладовой и кухни. В круглой голове магиора даже не возникла идея отлежаться или громко пожаловаться задремавшей травнице, чтобы, разбудив ее, сразу попросить о лечении…

Жена вождя спустилась из спальни отдохнувшая и даже чуть успокоившаяся: она сумела убедить себя, что Чар жив. Хозяйку дома, недоумевающую от странности происходящего, усадили за стол и обеспечили тарелкой с завтракам. Хлопотал и уговаривал не терять веру в хорошее сам Джанори. Он проснулся очень рано и, судя по его виду, пребывал в полном здравии. Угощал всех и расставлял посуду Банвас, доставивший гратио в дом вождя и теперь усердно помогающий Гимбе. Огромный хакка со всем своим несокрушимым миролюбием распоряжался на захваченной без боя кухне и не желал покидать ее.

– Забористая штука – лечение, – рокотал Гимба, нарезая мясо толстыми ломтями. – Племя чапиччави, они на самом юге живут, вы их, пожалуй, и не знаете толком… Так эти чаппичави привозят на торг лучший перец. Но даже объевшись его давно, в детстве, я так не полыхал. Всю ночь я, обливаясь потом, во сне затаптывал пожар в степи. Проснулся утомленный и голодный, совсем голодный. Я сказал себе: «Гимба, ты едва жив, срочно проверь, есть ли у махигов хоть один мешок батара. А лучше – ищи сразу мясо. Сочный большой кусок. Вот такой хотя бы…» Хозяйка, один взгляд на запасы вашей кладовой исцелил мою больную голову! В специях, подкопченное, целебнейший запах. И вид, и конечно же вкус!

Хакка закончил резать кухонным ножом свежесваренное мясо, обхватил бедренную кость и без усилия переместил четверть копченой туши оленя на главный стол. Лязгнул боевым ножом, вынимая его из ножен при поясе. Приступил к нарезке этой добычи, продолжая шумно хвалить кухню, кладовую, дом в целом и его хозяйку в особенности. Слушателей набиралось все больше: пришел и сел к столу вождь, затем появился Магур, чуть позже с сомнением заглянул Сагийари – единственный махиг, именуемый в университете профессором. Банвас поставил на огонь новый большой котел, уже для приготовления травяного отвара.

Жена вождя украдкой вздохнула, согнала из уголка глаза слезинку и нагнулась над тарелкой ниже, надеясь, что никто не заметит.

– Да жив он, – возмущенно рявкнул Гимба. – Гадость этот степной пожар, приснится ведь такое! Но, кроме огня, я видел друга Чара. Он был сыт, он ел мясо и хлеб, я даже разозлился: он сыт, а я изнемогаю! И от злости я проснулся.

– Что ты видел, а что придумал, разбирать не стану, – вздохнул гратио. – Но Чар действительно жив, я не ощущаю в лесу присутствия смерти. Увы, Чара я тоже не слышу. Я проснулся, и голова моя болела так, – чуть улыбнулся Джанори, – словно и я гасил степь и надышался дымом. С тех пор стало чуть легче, но зудение не прекращается. Зачем мне знать так много? Там, в Черном Ельнике, бледные радуются обретению права быть людьми леса. А там, – гратио неопределенно махнул на запад, – охотники дошли до берега и полны отчаяния, значит, корабль уже ушел, скрылся вдали. По тракту на север идут воины и ведут пленных, я вижу злость всех оттенков и знаю, что скована она прочно и кровью не обернется… Всюду люди, и я оказываюсь втянут в переживания каждого, как в водоворот, стоит уделить ростку его мыслей хоть малое внимание. Гимба, как полагаешь, это лечится приемом перца?

– После перца уже не уделишь внимания никому, – обнадежил хакка. – Разве что у едока имеется сметана… холодная, много. Еще помогает лук. – Гимба нахмурился и обернулся к вождю, двигая блюдо с нарезанным мясом в его сторону. – Шеула скоро очнется, я чувствую. Все мы отдохнули и все готовы к делу. С чего начнем? Пора уже делать дело. Потому что Чар жив и здоров, я верю и даже, пожалуй, знаю… Но время не на нашей стороне.

– Закончив учитывать оружие и распределив людей, я отправился к Альдо, – вмешался в разговор Сагийари, двигая к себе тарелку и заинтересованно наблюдая за Банвасом, притащившим и нарезающим новый окорок. – Мы обдумали все, что нам известно о кораблях. Повторить внешний вид известных нам кораблей, выстроенных на верфях иного берега, будет трудно. И бесполезно: мы не понимаем, что в форме важно и что случайно. Но, как полагаю, есть более простые возможности. Если бы удалось быстро выбрать древесину из сердцевины…

– Выжечь могу с любой точностью и очень быстро, если мавиви допустит вмешательство ариха, – кивнул Магур.

Смуглый профессор замер, медленно обернулся к старому вождю и уточнил, все ли он разобрал верно. Вождь Даргуш в наступившей тишине дожевал мясо, вздохнул и кивнул:

– Нет ни смысла, ни возможности далее таить известное мне еще со вчерашнего дня. Шеула, прибывшая в столицу вместе с моим отцом, действительно мавиви и родная внучка иной, чтимой племенем предгорий мавиви Шеулы, которую мы полагали погибшей в первую войну. – Пока те, кто не знал новость, осознавали ее, Даргуш добавил: – Ночью мне не спалось, я думал, как нам следует именовать Джанори. И пришел к решению, подтвержденному его словами за этим столом. Мавиви – те, кто слышит зеленый мир и хранит его висари. Маави – тот, кто слышит мир людей и пробует привести смятение наших душ к некоему висари… Джанори, ты ведь слышишь души. И ты умеешь их исцелять. Даже те, которым сама Плачущая отказала в надежде.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю