Текст книги "Беседы об искусстве (сборник)"

Автор книги: Огюст Роден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

IV

Я заявил, что полностью убежден.

– Я спрашивал лишь по существу, – заметил в свою очередь Бурдель, – я обожаю свое ремесло, и моя шутка была навеяна мимолетным приступом меланхолии или, скорее, желанием услышать речь в защиту профессии; я поступил как кокетка, которая жалуется, что выглядит дурно, напрашиваясь на комплименты.

Ненадолго воцарилось молчание, все обдумывали сказанное. Тем временем аппетит взял свое, и во время передышки в ход пошли вилки.

Немного погодя мне пришло в голову, что Роден с присущей ему скромностью забыл указать на духовное влияние, которое оказывают мастера искусства.

– Вы сами, – заметил я, – оказываете на вашу эпоху воздействие, которое распространится и на последующие поколения.

Восславив с такой силой наш внутренний мир, вы тем самым содействовали эволюции современной жизни.

Вам удалось продемонстрировать то огромное значение, которое каждый из нас придает своим мыслям, привязанностям, своим мечтам, а порой и заблуждениям страсти. Вы подчеркнули опьянение любви, девственные видения, лихорадку желания, головокружение раздумья, взлеты надежды, приступы подавленности.

Вы неустанно изучали таинственную область человеческого сознания и значительно расширили представления о ней.

Вы подметили, что в нашу эру ничто для нас не имеет такого значения, как наши собственные чувства, наше внутреннее «я». Вы увидели, что каждый из нас: мыслитель, человек действия, мать, юная девушка, любовница – рассматривает собственную душу как центр вселенной. До сих пор мы почти не осознавали это, вы открыли нам глаза на нас самих.

Вслед за Виктором Гюго, который возвеличил в поэзии сокровенные радости и печали быта, воспев мать возле колыбели ребенка, отца над могилой дочери, любовника, вспоминающего о былом счастье, – вы выразили в скульптуре наиболее глубокие и сокровенные душевные эмоции.

Нет никакого сомнения в том, что эта мощная волна индивидуализма, нахлынувшая на старое общество, понемногу изменит его. Нет никакого сомнения, что благодаря усилиям великих художников и мыслителей, призывающих каждого из нас рассматривать себя как самодостаточную цель и жить, повинуясь зову сердца, человечество придет к тому, что сметет всяческую тиранию, угнетающую личность, и превозможет социальное неравенство, порабощающее богатых и бедных, мужчин и женщин, слабых и сильных.

Искренность вашего искусства в значительной степени послужила становлению этого нового общественного устройства.

Бурдель на это заметил, что никогда не слышал более верных суждений о роденовском творчестве.

В ответ Роден сказал с улыбкой:

– Ваше дружеское отношение побуждает вас отвести мне слишком значительное место среди чемпионов современной мысли.

Но, по крайней мере, верно то, что я стремился сделаться полезным, сколь мог отчетливо выражая свое видение людей и вещей.

Деспио, пригубив с видом знатока выдержанное вино, заявил:

– Непременно запомню адрес этого ресторана.

– Право, – откликнулся я, – если мэтр Роден вознамерится проводить здесь со своими учениками дни напролет, я охотно поселюсь в этом месте.

Роден продолжил:

– Если я настаивал и продолжаю настаивать на полезности художников, то лишь потому, что мир, в коем мы живем, приняв это во внимание, вознаградит нас заслуженным расположением.

В наши дни все поглощены лишь выгодой, и мне хотелось бы убедить наше практическое общество в том, что чествовать художников ничуть не менее выгодно, чем промышленников и инженеров.

Французские соборы [149]149
  Перевод Л. Ефимова


[Закрыть]

I
Посвящение в искусство Средневековья
Принципы

Соборы внушают чувство доверия, надежности, покоя – благодаря чему? Благодаря гармонии.

Здесь необходимо сделать несколько технических замечаний.

Гармония – в живых организмах есть результат противовеса перемещающихся масс: собор конструируется подобно живому телу. Его соответствия, его уравновешенность исходят из природного порядка, проистекающего из всеобщих законов. Творцы, что создали сии монументальные чудеса, владели всеми научными знаниями и могли их применять, поскольку почерпнули их из простых естественных источников и наука продолжала жить в них.

Всем известно, что в движении опора человеческого тела предстает обманчивой, что равновесие возникает за счет компенсации. Опорная нога, на которую переносится вес туловища, становится единственным стержнем всего корпуса, совершая в этот момент одно всеобъемлющее усилие. Свободная нога служит лишь для изменения стойки, для ее модификации – если нужно, быстрее или медленнее расслабляясь – после переноса веса на опорную ногу. То, что в просторечии называют переминаться, перенося вес тела с одной ноги на другую; таким же образом кариатиды переносят тяжесть на другое плечо.

Эти замечания имеют отношение и к соборам. Уравновешенность выступов, извечные неосознанные движения жизни поясняют нам тот принцип, который используют архитекторы в аркбутане, что вызвано потребностью компенсировать огромный вес сводов.

И поскольку всякое рациональное применение верного принципа имеет удачное приложение в различных областях, помимо непосредственных находок ученого и ремесленника, творцы готики были великими художниками, ибо являлись великими архитекторами. – Из этого следует, что мы применяем здесь слово «художник» в общем, широком смысле. Краски, в которые обмакивают кисти эти художники, – это свет и тень самого дня и утренних и вечерних сумерек. Планы, возникшие как разрешение противоречий, с которыми сталкивались строители соборов, продиктованы не только соображениями равновесия и тяжести; они извне определяют глубину тени и света самого дня и утренних и вечерних сумерек.

<…>

II
Французская природа

Я утверждаю: соборы Франции возникли из французской природы.

Вы можете понять их, вы имеете право любить их лишь в том случае, если вы любите эту природу.

Поймете ли вы, полюбите ли Клода Лоррена, Коро, если не почувствуете пейзажа, который они поняли, полюбили и выразили [в творчестве]?

Следовательно, прежде чем говорить о картине, вглядимся в пейзаж. И этот пейзаж следует искать в провинции, причем скорее в маленьких городках, чем в больших, тем более в Париже. Пойдем дальше. Провинция еще хранит прибежища вкуса, стиля…

Прошлое и настоящее – какой контраст между ними!..

Это улица: с одной ее стороны дома сохраняют славу породивших их лет, благородство линий, скромные по пропорциям и очень красивые, они хранят мощь очарования, для меня неотразимого; с противоположной стороны улицу переделывают в вавилонском стиле. Камни, добытые в карьерах, нагроможденные один на другой, – без вкуса и пропорций.

Как можно сооружать это после того, что было? Сооружать на глазах у всех и не видеть? Вернее, отказываясь видеть это. Человек, строящий отвратительные новые дома, может лишь ненавидеть прекрасные старинные здания; он их пометил, приговорил, он их разрушит. – О прекрасные здания, дожидайтесь кирки!

Ныне, когда я говорю о соборах, я думаю о всех деревнях Франции; раньше я думал о гении наших предков; но и в прошлом, и в настоящем я думаю о красоте наших женщин.

Природа – это небо и земля, это люди, которые много трудятся и мыслят между небом и землей, также это устремленные к небу памятники, которыми люди заполняют эту землю.

…Помимо этого вот несколько разрозненных заметок. Можно было бы добавить еще, но лучше сократить. Они призывают вас вглядеться.

Бог сотворил небо не для того, чтобы мы на него не смотрели. Наука – это вуаль: поднимите ее, смотрите!

Ищите красоту.

Она существует для животных, она их притягивает. Она определяет их выбор в сезон любви. Им ведомо: красота – это знак, гарантия здоровья и благополучия. Но существа, которые мыслят, полагают, что мыслят, ныне игнорируют то, что всегда было ведомо животным. Это влечет нас к несчастью. Столь импонирующее нам проклятое образование заслоняет от нас свет – с детства.

Заводская копоть не чернит небо.

Но на первом плане эти акулы индустрии загромождают, душат пространство непромокаемой завесой, тяжесть которой разрушает перспективу и печалит наш взгляд.

Там, вдали, облака растянулись радостными белыми перьями, образуя тысячи невидимых течений…

Так мысль, достигшая своей зрелости, проливает свет, а корни ее остаются неведомыми.

Облака меняются, как диалоги незакрепощенных свободных умов.

Они отбрасывают тень то тут, то там, как садовник направляет свою лейку то влево, то вправо…

И вдруг эти белые атласные уступы. Поверх – лессировка, заставляющая светиться небесный простор под ними; на поросших кустарником холмах светящаяся глазурь света.

Интересно наблюдать, как облака расходятся или стягиваются, распыляются, собираются. – Таковы и людские судьбы, и любовь.

– Я знаю небо, вот это небо Медона. Дни спокойного света, он наполняет весь горизонт великолепием, которому не дано повторяться.

Прелестный холм окрашивается в бронзовые тона: медная стена в ореоле.

Тотчас облака разрисовывают небо белыми листьями аканта скульптурной чистоты. Теперь это акварель, рисунки китайской тушью.

Этот счастливый край по ту сторону земли, в недосягаемом для любых туч покое.

Польщу ли я этому пейзажу, заявив, что он воскрешает во мне образ Италии?

Но поезд, грохоча по рельсам, грубо вторгается в этот край любви. Видна убегающая черная спина змеи. Он испускает быстроисчезающие клубы белого дыма. Знаки суетного времени. И энергические ценности дня воскресают, как если бы этот шумный эпизод вообще не имел места.

Это Клод Лоррен утра, восхитительно глубокий. И это весна. Я вдыхаю в себя этот восторг весеннего утра. Петух возвещает начало дня, испускается огромный вздох. О чудо! Возлюбленная земля! Пейзаж, исполненный свежести и благодати! В его пропорциях нет ничего непомерного. Вещи не конкурируют по величине с человеком. Но он в этой атмосфере, освобождающей его дух от мелочей, он может мыслить о великом и воплощать его.

Небо полно облаков, которые приближаются, низко стелясь, одни более тяжелые, чем другие, осторожно перемещая вместе со своим объемом свет, производящий изумительные эффекты. Художник, который захочет их воспроизвести, будет «плоским», если не обратит внимания на эти контрасты. И это та самая ошибка, в которую обычно впадают скверные последователи импрессионистов.

Взгляд устремлен вдаль, до самой далекой точки; пейзаж как бы растворяется в воде, и величавая гора Валериен вздымается в этом огромном ирреальном и в то же время существующем пространстве.

Гора Валериен… я хотел бы представить, что это Акрополь в этом сером тоне серебра, характерном для Коро. Ах, Греция! Когда я чувствую на своих губах мед восхищения перед красотой, я тотчас обращаюсь мыслями к ней. Греция! Другое небо пьянит весной! – И эти два оттенка белого там на холме, это мог бы быть Парфенон…

На переднем плане сияние плодового дерева, полного цветов…

Но самое прекрасное в этом пейзаже – это то отстранение, что нисходит на меня; можно сказать, что в эффектах глубины заключена высшая красота.

…Между тем вот чарующий эффект: весь холм и мой дом предстают как на гобелене, они не удаляются. – На переднем плане дерево и прозрачная вязь ветвей; в глубине небо, плоское, молочного оттенка, за исключением смеющихся пятен сирени; разбег пейзажа, выглядящего как громадный гобелен, умещается между этими двумя планами, если не брать во внимание дальние закоулки.

Этот дивный вид между пилястрами и аркадами моего музея, эта глубина растушеванной перспективы. В отдалении Севрский мост; Сена возвращается ко мне. Небо и предметы в глубине серые. Возле меня смелый очерк акации.

Сей вестибюль под высокими аркадами несет отдохновение, куда вибрации, доходящие извне, доносят волнующие эффекты. Эта архитектура сообщает пейзажу полетность, которая подхватывается арками; переливы жизни, красоты пейзажа размещаются в рамке высоких проемов.

Обходя вокруг портика, натыкаешься на взобравшегося на высокий постамент фавна, который протягивает гостю своего младенца. Возле него живая изгородь. Дерево заполняет все небо своими цветущими розовыми ветвями…

Утро. Под аркадой сквозь испарения я вижу, как пробуждается пейзаж. На Сене можно различить лишь очаровательный мост. Весь Сен-Клу погружен в молочный туман. Можно было бы усомниться в его существовании, если бы он не виднелся здесь накануне вечером. Реальными выглядят только кусты сирени, еще не расцветшей. Их светло-желтые листья, кажется, истаивают в нежном потоке света.

Облака угрожающе сгущаются. – Между тем и это ожидание перемены выглядит дивным!.. Растения оживают. Наше злосчастное неведение мешает нам понять, разделить их радость, слиться с природой!..

Низкие облака барашками клубятся по склону.

Склон освещается подобно вспыхнувшей догадке. Это спадает туман. Передний план потемнел. Но на моих глазах раскрывается очаровательная раковина пространства, и только что потемневшие облака светлеют.

Округляются очертания стройных деревьев. Еще виднеется нервюра, темная арматура ветви среди молодых листьев. Деревья исхода зимы.

Теперь весь декор проникнут живой бесконечной поэзией, набрасывающей на окружающие предметы флер радости. Эти кусты. В клубах зелени идеально размещенные дома, влажное сияющее небо и огромные легкие облака…

Между тем холм остается темным. Чуть расцвеченным втиснутой туда деревушкой и обсерваторией…

Версаль. – Эта часть сада носит религиозный характер. Это идет от вазы – прекрасной вазы в глубине партера. То же передается и деревьям, толпящимся вдоль круговой аллеи.

В самой вазе это связано с ее древностью.

Юная женщина, присевшая на скамью, – мне показалось, что она молится в буддистском храме.

Четыре девушки идут по дороге, вьющейся вдоль края этой окрашенной в весенние тона степи. Четыре живых воплощения счастья. Они идут, легкие в легком воздухе, мысли в них заключено не более, чем в траве и цветах.

Медон. – Город как букет; деревья, кажется, несут его на своих верхушках, взаправду поддерживая его, очерчивая, составляя. – Какие эти дома счастливые! – Несовременные. – Вон там один за железной дорогой, один из самых скромных – можно сказать, что это храм. Дома, окруженные зеленью, напоминают барашков в парке. – Они недвижны в этом ощущении счастья…

Пейзаж спит, погруженный в пьянящую негу. Чуть ветрено, покачивается верхушка фруктового дерева. Вдалеке над крышей небольшого домика курится дымок.

Дыхание природы ширится, мир вокруг углубляется.

Движение поезда, через определенные интервалы пересекающего вечный покой, напоминает о ходе времени.

Вечный покой не есть неподвижность. Разгорается день, меняется панорама. Мое созерцательное настроение ненадолго нарушается, я вновь погружаюсь в созерцание; но это уже не тот спектакль, что только что предстал перед моими глазами, я не узнаю его. Колорит по-прежнему серый, но в нем теперь больше сияния, тепла, серебряно-серого света. Пейзаж, все еще пьяняще нежный, пробуждается, но это уже новое опьянение, абсолютно чувственное. Птицы стрелами прошивают воздух, здесь и повелительный и недоверчивый воробей, что бьется в мое окно, без устали чирикая.

Между тем пробуждается и человек, чтобы взяться за работу. До меня доносится скрежетание грабель.

Облака темнеют, небо же набирает больший блеск, слишком интенсивный блеск. Это гроза. Необходима встряска там наверху, чтобы на поля пролилась живительная влага. Так необходима боль, чтобы мысль озарила разум.

Атмосфера разрядилась. Чистые испарения сияют; дома отливают зеркальным блеском, как лакированные. Дымки над крышами плавают в воздухе без определенного направления. Затем обращенный ко мне склон холма темнеет. Но самое интересное творится там, в тех волшебных далях, куда дух, жаждущий чудесного, посылает воображение как некоего предвестника…

Эти непрерывные изменения французского пейзажа дарят художнику неиссякаемые источники. Необходимо постигнуть их, чтобы лучше понять искусство пленэра: в Средние века – в архитектуре и скульптуре; в XIX и XX веках – в скульптуре и живописи.

Таким образом солнце выполняет свою огромную работу. Оно вновь согрело растения, даровало им свою милость. Но небо, покрытое облаками, также было необходимо: дивно серое, оно позволило молодым побегам окрепнуть, приготовиться. И солнце вызвало облака.

Это необходимая практика. Весна – сезон юности, робости, инициации. Ведь невозможно сразу исполниться созидательной силы, да это и нежелательно.

Этот пейзаж теперь на исходе дня раскинулся под небесами с несравненным, великолепным богатством: небо Константинополя чистой синевы, с облаками, разбросанными на розовых стягах.

1
Шатле-Ан-Бри
(путевые заметки)

Какая глубокая радость для пожилого человека подвести жизненные итоги, живя чудесным!

Природа, каждая ее грань прекрасна. Чтобы проникнуть в ее секрет, достаточно любить. Только любовная мысль, любовь к Природе оправдывает мою жизнь.

На дороге вступили в противоборство три силы: ветер, облако, солнце. Ветер и облако есть аккумуляция ревности и насилия против одинокого солнца, я ощущаю скопившуюся вокруг него неприязнь этих двух врагов.

В блеклой глубине серого и голубого шелка зимние деревья сплетают свое кружево. Это состояние печали!.. А между тем это весна.

Деревья то почернеют, как роща, то посветлеют, как бы расступаясь. Для кого играют этот спектакль? Ни для кого… Для одинокого прохожего на дороге. Сама дорога приукрашена дымкой.

Вдалеке окружающие деревья слились в черный контур: это лес. Свинцово-темные облака, подцвеченные серым, влажные, велят нам вернуться, попирая торжественное величие этой дороги – триумфального пути пешеходов и погонщиков.

На момент солнце уклоняется от дороги. Но возвращается, и я ощущаю позади себя вздох. Дорога то посверкивает, то затухает в зависимости от прихоти темных либо светлых облаков. Это день в крапинку, сияющий, как серебро, стиль Людовика XIV.

Деревня на солнце, почти вплотную прижавшаяся к земле…

Теперь небо темное, а земля блеклая, светлая. Солнце роняет белую улыбку, и деревья и плющ трепещут.

На берегах Луары

Луара – аорта нашей Франции!

Поток света, нежно-счастливой жизни!

Это утро спокойно до самых далей горизонта. Все дышит покоем. Всюду царит медлительность, порядок. Повсюду благополучие. Цветная дымка, проливающая бальзам хорошей погоды.

Есть ли где-либо, кроме этих краев, эта успокоительная и бодрящая ровность воздуха и освещения?

Этот изысканно-серый нежный тон Луары под облаками, эти серые крыши города, серый мост, сложенный из старых камней…

Солнце нерешительно и прихотливо освещает пейзаж.

В этот раз я не видел собора, но видел чашу неба, налитую синим счастьем. Облака, похожие на листья аканта, собрались справа, перемещаясь легкими скачками, напоминающими полет готических ангелов.

И главное – юность этого неба! Его тон, его синева и нежное оживление его белых обитателей – облаков!

Ко мне возвращается давно минувшее счастье.

Дорога, обрамленная тенями, что вела сюда, уходит вдаль вместе с деревьями.

Луара, как шарф, как серебряная лента, затенена ивняком и тополями. Зелень на первом плане. На лугу крепости из тополей! – Желтая пена гармоничным пятном оплывает камень и подернутое серым дерево.

Дома на широкой равнине, не напоминают ли они мирно пасущихся коров? А те, вытянувшиеся длинной линией, – быков, бредущих цепью…

Равнина столь прекрасна, порядок столь ясен и велик! Листве передается это настроение, здесь и там она торжественно тяжела. Я обнаруживаю ту же смесь, ту же гармонию и у местных жителей, особенно у женщин: в чертах их лиц, в акценте речи.

Три аллеи старых лип. Это совершенно как в трехнефном соборе.

До этого я сидел, теперь поднимаюсь, – половина пейзажа до этого была не видна: там простирался огромный луг изумрудного цвета, очаровательные деревья и мост через медленную реку, мост, в котором есть нечто от египетского храма, посвященного Луне…

Упрощение пейзажа из-за тумана, в котором растворяются луга, листва, творит грандиозные эффекты. Эти природные барельефы не понравятся тем, кого чаруют дорогие материалы – золото, серебро, камни, – эти творения адресованы духу, высшему чувству, ощущающему геометрию форм. – Геометрия божественна. Она обращена к нашему сердцу, поскольку основана на коренном принципе сущего.

Подобно тому как долго вглядываешься в черты возлюбленной, перед тем как разлучиться с нею, как много раз оборачиваешься, чтобы увидеть ее еще, так и я покидаю этот дивный пейзаж, как бы отрывая его от сердца, влюбленного, любящего. Я оставляю природу в полном блеске!