Текст книги "Дерзость надежды. Мысли об возрождении американской мечты"

Автор книги: Обама Барак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Но когда настала осень – у меня снова начались занятия, снова началась сессия законодательного собрания, а Мишель вернулась на работу – наши отношения стали не такими безоблачными. Я часто отсутствовал по три дня подряд, и даже когда я был в Чикаго, мне надо было присутствовать на вечерних собраниях, проверять работы студентов или писать письма. Мишель обнаружила, что неполный рабочий день имел странную тенденцию разрастаться. Мы нашли замечательную надомную сиделку, чтобы она присматривала за Малией, пока мы на работе, но так как теперь нам надо было платить сиделке за полный рабочий день, начались трудности с деньгами.

Нас мучили усталость и стресс, у нас не было времени ни на разговоры, ни на романтические отношения. Когда я начал свою неудачную предвыборную кампанию, выставив свою кандидатуру на выборах в Конгресс, Мишель не стала делать вид, что довольна моим решением. То, что я не наводил после себя порядок на кухне, теперь умиляло меньше. Когда я нагибался утром, чтобы поцеловать Мишель на прощание, в ответ меня лишь чмокали в щеку. Когда родилась Саша – такая же красивая и такая же спокойная, как и ее сестра, – жена уже едва сдерживала злость.

– Ты только о себе думаешь, – говорила она мне. – Я не подозревала, что семьей мне придется заниматься одной.

Меня уязвили такие обвинения, я решил, что она несправедлива. Я ведь не пировал каждый вечер с друзьями. От Мишель я требовал мало – я не ожидал, что она будет штопать мне носки или накрывать ужин к моему приходу. Каждый раз, когда мог, я помогал с детьми. В ответ я просил лишь немного чуткости. Но вместо этого я получал бесконечные обсуждения того, как вести домашнее хозяйство, длинные списки того, что мне надо сделать или что я забыл сделать, и общее кислое отношение. Я напоминал Мишель, что по сравнению с большинством семей мы невероятно счастливы. Я напоминал ей также, что, несмотря на все мои недостатки, я люблю ее и девочек больше всего на свете. Я считал, что моей любви должно быть достаточно. Жаловаться у нее нет причин.

Только поразмыслив, после того как те трудные годы миновали и дети пошли в школу, я начал понимать, что приходилось испытывать Мишель в то время – все типичные трудности работающей матери. Как бы я ни считал себя сторонником эмансипации – сколько бы я ни говорил себе, что Мишель и я равные партнеры и что ее мечты и стремления так же важны, как и мои, – на самом деле, когда появились дети, приспосабливаться пришлось ей, а не мне. Естественно, я помогал, но это всегда было на моих условиях, по моему расписанию. В то же время это ей пришлось приостановить карьерный рост. Это ей пришлось заботиться о том, чтобы дети были накормлены и каждый вечер выкупаны. Если Малия или Саша заболевала или сиделка не являлась, это ей очень часто приходилось звонить на работу и отменять встречу.

Мишель было тяжело не только из-за того, что ей приходилось разрываться между детьми и работой. Ей было тяжело еще и из-за того, что, по ее мнению, оба дела она делала недостаточно хорошо. Это было, конечно, неправда; работодатели ее любили, и все замечали, какая она хорошая мать. Но я понял, что в ее представлении два образа конфликтовали – желание быть такой женщиной, какой была ее мать, сильной, надежной, хорошей хозяйкой и всегда находящейся рядом с детьми, и желание выделиться в своей профессии, оставить след в мире и претворить в жизнь все те планы, какие были у нее в первый день нашей встречи.

В конце концов, я должен отдать должное силе Мишель – ее готовности справиться с этими трудностями и пойти на жертвы ради меня и девочек – за то, что мы пережили те трудные времена. Но в нашем распоряжении были еще ресурсы, которых нет у многих американских семей. Во-первых, наш с Мишель профессиональный статус означал, что мы в случае непредвиденных обстоятельств могли изменить свое расписание без риска потерять работу. Пятьдесят семь процентов американских работников не имеют такой роскоши; более того, большинство из них могут взять отгул для присмотра за ребенком только за свой счет или в счет отпуска. Для родителей, которые все-таки пытаются иметь собственное расписание, гибкость часто означает работу с неполным рабочим днем без возможности карьерного роста и почти или совершенно без дополнительных выплат.

Также мы с Мишель имели достаточный доход для того, чтобы оплатить все услуги, которые облегчают нагрузку на семью с работающими супругами: надежное детское учреждение, при необходимости дополнительные услуги сиделки, обеды на вынос, когда у нас не было ни времени, ни сил готовить, домработница раз в неделю, чтобы прибрать в доме, частное дошкольное заведение и летний лагерь, когда дети подросли. Для большинства американских семей такая помощь недоступна по материальным причинам. Плата за детские учреждения особенно непомерна; Соединенные Штаты практически единственная западная страна, не предоставляющая всем своим работающим гражданам услуг качественных субсидируемых правительством дневных детских учреждений.

Наконец, у нас была моя теща, которая живет всего в пятнадцати минутах от нас, в том же доме, в котором воспитывалась Мишель. Мэриан под семьдесят, но выглядит она на десять лет моложе, и в прошлом году, когда Мишель вернулась на полный рабочий день, Мэриан решила сократить часы работы в банке, чтобы забирать девочек из школы и присматривать за ними каждый день. Для многих американских семей такая помощь просто недоступна; более того, во многих семьях ситуация обратная – кому-то в семье, кроме выполнения других семейных обязанностей, приходится ухаживать за престарелым родителем.

Конечно же, федеральное правительство не может обеспечить каждую семью замечательной, здоровой, работающей не полный день тещей, живущей поблизости. Но если мы всерьез подходим к семейным ценностям, то можем составить программы, которые немного облегчат жонглирование работой и воспитанием детей. Мы можем начать с создания качественных дневных детских учреждений, доступных любой семье, которая в этом нуждается. В отличие от европейских стран в Соединенных Штатах дневной уход за детьми – мероприятие бессистемное. Улучшение аттестации и обучения тех, кто занимается дневным уходом за детьми, расширение налоговых зачетов, выплачиваемых за ребенка, на федеральном уровне и на уровне штата и субсидии со скользящей шкалой для семей, в них нуждающихся, – все это может обеспечить родителям и с низким доходом, и принадлежащим к среднему классу спокойствие в течение рабочего дня – и быть полезно работодателям вследствие сокращения числа прогулов.

Настало также время модернизировать наши школы – не только ради работающих родителей, но и для того, чтобы помочь подготовить наших детей к жизни в мире с усилившейся конкуренцией. Бесчисленные исследования подтверждают пользу сильной программы дошкольного образования, поэтому их предпочитают даже семьи, в которых один из родителей остается дома. То же относится и к продленному дню, летней школе и проводимым после уроков программам. Обеспечение всем детям доступа к этим преимуществам будет стоить денег, но, поскольку это часть более широкой реформы школьного образования, такую цену мы как общество должны быть готовы заплатить.

Прежде всего нам надо добиться того, чтобы работодатели сделали рабочее расписание более гибким. Администрация Клинтона шагнула в этом направлении, издав Закон о медицинском отпуске и отпуске по семейным обстоятельствам, но поскольку этот закон предусматривает только неоплачиваемый отпуск и относится только к компаниям, имеющим более пятидесяти работников, большинство американских рабочих не могут воспользоваться его преимуществом. И хотя все другие богатые страны, за исключением одной, в какой-то форме предоставляют оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком, деловые круги сильно сопротивляются введению обязательного оплачиваемого отпуска, отчасти из-за беспокойства о том, как это скажется на мелких предприятиях.

Применив творческий подход, мы наверняка выйдем из этого тупика. Калифорния недавно начала оплачивать отпуск из фонда страхования по нетрудоспособности, так что теперь затраты несет не только один работодатель.

Мы можем также предоставить родителям гибкий график для их ежедневных потребностей. Крупные компании уже имеют программы гибкого рабочего графика и отмечают повышение морального духа сотрудников и снижение текучести рабочей силы. Великобритания по-новому подошла к этой проблеме – в рамках очень популярной кампании «Равновесие труда и жизни» родители детей до шести лет имеют право подать работодателю письменное требование изменить их рабочий график. Работодатели не обязаны удовлетворять это требование, но они обязаны встретиться с работником для рассмотрения этого вопроса; пока только четверть британских родителей, имеющих на это право, сумели договориться о более выгодном для семьи расписании, не снижающем производительности труда. Сочетая подобные новаторские методы, техническую поддержку и формируя общественное мнение, правительство может помочь бизнесу лучше относиться к своим работникам при минимальных затратах.

Естественно, ни одна из этих программ не должна препятствовать решению родителей оставаться одному из них дома, несмотря на материальные жертвы. Для некоторых семей это может означать то, что им придется обходиться без каких-то материальных благ. Для других может означать домашнее обучение или переезд в район, где жить дешевле. В некоторых семьях дома останется отец – хотя в большинстве семей по-прежнему за детьми в первую очередь будет ухаживать мать.

Каким бы ни было решение, отнестись к нему следует с уважением. Если социальные консерваторы в чем-то и правы, так это в том, что наша современная культура иногда не может полностью оценить огромный эмоциональный и материальный вклад – жертвы и просто тяжелый труд, – который вносит мать-домохозяйка. В чем социальные консерваторы не правы, так это в утверждении, будто подобная традиционная роль является присущей от природы – лучшей или единственно возможной моделью материнства. Я хочу, чтобы у моих дочерей была возможность выбирать, что лучше для них и их семей. Будет у них этот выбор или нет, зависит не только от их собственных усилий и отношений. Мишель показала мне, что также это будет зависеть и от мужчин – от того, будут ли они уважать и создавать женщинам условия для выбора.

– Здравствуй, папа.

– Здравствуй, моя сладкая.

Сейчас вечер пятницы, и я вернулся домой пораньше, чтобы присмотреть за девочками, пока Мишель в парикмахерской. Я беру Малию в охапку и замечаю на кухне светловолосую девочку, которая смотрит на меня сквозь очки, которые ей велики.

– Кто это? – спросил я, ставя Малию на пол.

– Это Сэм. Она пришла поиграть.

– Привет, Сэм.

Я протянул Сэм руку.

Сэм поколебалась, затем слабо ее пожала. Малия закатила глаза.

– Послушай, папа... с детьми не здороваются за руку.

– Не здороваются?

– Нет, – сказала Малия. – Даже подростки не пожимают руку. Может, ты и не заметил, но сейчас двадцать первый век.

Малия взглянула на Сэм, которая сдерживала улыбку.

– Так что же делают в двадцать первом веке?

– Просто говорят «привет». Иногда машут рукой. В общем, все.

– Понятно. Надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение.

Малия улыбнулась.

– Все нормально, папа. Ты не знал, так как привык здороваться за руку со взрослыми.

– Это правда. А где твоя сестра?

– Наверху.

Я поднялся наверх и обнаружил, что Саша стоит в трусиках и розовом топике. Она обняла меня и затем сказала, что не может найти шорты. Я посмотрел в шкафу и нашел синие шорты, которые лежали на видном месте в ее ящике.

– А это что?

Саша нахмурилась, неохотно взяла у меня шорты и надела. Через несколько минут она забралась ко мне на колени.

– Эти шорты неудобные, папа.

Мы вернулись к шкафу Саши, снова выдвинули ящик и нашли другие шорты, тоже синие.

– Как тебе эти? – спросил я.

Саша снова нахмурилась. Стоя так, она была похожа на трехфутовую копию своей мамы. Пришли Малия и Сэм посмотреть, как решается проблема.

– Саше не нравятся ни те ни эти шорты, – сообщила Малия.

Я повернулся к Саше и поинтересовался почему. Она недоверчиво оглядела меня с ног до головы.

– Розовый и синий не сочетаются, – заявила она наконец.

Малия и Сэм захихикали. Я попытался придать себе такой строгий вид, какой был бы в такой ситуации у Мишель, и сказал Саше, чтобы она надела эти шорты. Она послушалась, но я понимаю, что она просто сделала мне одолжение.

Что касается дочерей, то они не покупаются на мою строгость.

Подобно многим сегодня, я воспитывался без отца. Мои родители развелись, когда мне было два года, и большую часть своей жизни я знал отца только по письмам, которые он присылал, и по рассказам матери и бабушки с дедушкой. В моей жизни мужчины все же присутствовали – отчим жил с нами четыре года, а мой дедушка вместе с бабушкой помогал воспитывать меня все остальное время – и оба были хорошими людьми и относились ко мне с любовью. Но мои отношения с ними были вынужденно неполными. В случае с отчимом – из-за недолгого общения и его природной замкнутости. И как бы близок я ни был с дедушкой, он был слишком стар и слишком обременен проблемами, так что не мог много меня воспитывать.

Так что устойчивость моей жизни придавали женщины – бабушка, чья упрямая практичность держала семью на плаву, и моя мать, чья любовь и чистота духа давали равновесие миру – моему и моей сестры. Благодаря им я никогда не испытывал недостатка в чем-либо важном. От них я впитал ценности, которые руководят мной по сей день.

Но по мере взросления я стал понимать, как трудно было матери и бабушке воспитывать нас без мужчины в доме. Я чувствовал также след, который оставляет на ребенке отсутствие отца. Я решил, что безответственное отношение моего отца к своим детям, отдаленность отчима и ошибки моего дедушки будут для меня наглядным уроком и что у моих детей будет отец, на которого они смогут положиться.

В самом общем смысле мне удалось этого добиться. Брак мой сохраняется, и семья моя обеспечена. Я посещаю родительские собрания и танцевальные репетиции, и дочери купаются в моей любви. И все же из всех областей своей жизни больше всего я сомневаюсь в своей способности быть мужем и отцом.

Я понимаю, что в этом я не один; на каком-то уровне я просто испытываю те же противоречивые чувства, что и другие отцы, при нестабильной экономике и меняющихся социальных нормах. Становясь все менее достижимым, образ отца пятидесятых годов – отца, который работает с девяти до пяти и содержит семью, каждый вечер садится за приготовленный женой ужин, тренирует команду юниоров и умеет держать в руках молоток, – влияет на культуру не меньше, чем образ матери-домохозяйки. Для многих мужчин сегодня неспособность быть единственным кормильцем в семье является источником недовольства и даже стыда; и не надо быть сторонником экономического детерминизма, чтобы считать, что высокий уровень безработицы и низкие зарплаты способствуют низкой заинтересованности в воспитании детей и низкому уровню браков среди афроамериканских мужчин.

Для работающих мужчин в не меньшей степени, чем для работающих женщин, условия найма изменились. Являются ли отцы высокооплачиваемыми профессионалами или обслуживают конвейер, от них ожидают, чтобы они работали больше времени, чем раньше. И рабочее расписание становится более напряженным как раз тогда, когда ожидают, что отцы – а во многих случаях они и сами этого хотят – станут более активно заниматься детьми, чем это делали их отцы.

Но даже если не только для меня идеальный образ родителя не похож на реальность, это не избавляет от мысли, что я не всегда даю своей семье все, что могу. В прошлый День отца меня пригласили выступить в Са-лемской баптистской церкви на южной окраине Чикаго. У меня не было заготовленного текста, но я взял тему «Что нужно, чтобы быть взрослым мужчиной». Я сказал, что настала пора мужчинам вообще и черным мужчинам в частности перестать находить отговорки, по которым их нет в семье. Я напомнил мужчинам в аудитории, что быть отцом означает не только зачать ребенка; что даже те из нас, кто физически присутствует в семье, эмоционально отсутствуют и как раз из-за того, что многие из нас не имели в доме отцов, нам надо удвоить усилия, чтобы разорвать этот круг; что, если мы хотим большего требовать от наших детей, нам следует больше требовать от самих себя.

Вспоминая свои слова, я иногда спрашиваю себя, насколько я сам соответствую своим призывам. Ведь в отличие от многих из тех, к кому я тогда обращался, мне не надо браться за две работы или идти в ночную смену, чтобы добыть хлеб для семьи. Я бы мог найти работу, которая бы позволила мне каждый вечер быть дома. Или я бы мог найти работу, которая бы приносила больше денег, работу, на которой долгие часы оправдывались бы какой-либо ощутимой пользой для моей семьи – скажем, возможностью для Мишель сократить свое рабочее время или получать какие-то крупные пособия на детей.

Но я избрал жизнь со смехотворным расписанием, жизнь, которая требует долгих расставаний с Мишель и девочками и подвергает Мишель всякого рода стрессам. Я могу сказать себе, что по большому счету я занимаюсь политикой ради Малий и Саши, что моя работа сделает этот мир лучше для них. Но такие оправдания звучат малоубедительно, когда я пропускаю школьный праздник из-за голосования или звоню Мишель и сообщаю, что сессия была продлена и отпуск придется отложить. Более того, мои недавние успехи в политике плохо успокаивают чувство вины; как однажды Мишель сказала полушутя, увидеть фотографию папы в газете – здорово, когда она там появляется в первый раз, но когда она появляется там постоянно – немного неловко.

Так что я изо всех сил пытаюсь найти ответ на витающее у меня в голове обвинение в том, что я эгоист, что занимаюсь я этим из тщеславия или затем, чтобы заполнить пустоту в сердце. Когда я в городе, я стараюсь быть дома к ужину, чтобы послушать рассказы Малий и Саши о том, как прошел их день, чтобы почитать им и уложить в постель. Я стараюсь не планировать мероприятия на воскресенья – летом я в эти дни вожу девочек в зоопарк или в бассейн, зимой мы ходим в музей или аквариум. Ругаю я своих дочерей мягко, когда они себя плохо ведут, и стараюсь, чтобы они поменьше смотрели телевизор и поменьше ели пищу с «пустыми калориями». Во всем этом я следую Мишель, хотя иногда у меня возникает ощущение, что я вторгаюсь на ее территорию – что из-за своего отсутствия я лишился определенных прав вмешиваться в построенный ею мир.

Что касается девочек, они явно чувствуют себя превосходно, несмотря на мое частое отсутствие. В основном это говорит в пользу искусства воспитания Мишель; она явно владеет оптимальным подходом к Малий и Саше, способностью установить четкие границы и при этом не душить свободу. Она также старается, чтобы мое избрание в Сенат не сильно влияло на привычный распорядок дня девочек, хотя понятие того, что сейчас считается нормальным детством американского ребенка из среднего класса, изменилось так же, как и само понятие воспитания. Прошли те времена, когда родители просто отправляли сына или дочку на улицу или в парк и велели вернуться до ужина. Сегодня, когда в новостях сообщают о похищениях и когда стали относиться с явным подозрением ко всему самопроизвольному и даже просто к малейшей расслабленности, расписание дня детей почти такое же напряженное, как и у их родителей. В нем встречи для игр, уроки балета, гимнастика, теннис, уроки игры на фортепьяно, футбол и что-то похожее на еженедельные праздники дня рождения. Я сказал Малий, что за все время, когда я рос, я был всего на двух днях рождения, на каждом из которых было всего пять или шесть детей, бумажные колпаки и торт. Она посмотрела на меня, как я смотрел на своего дедушку, когда он рассказывал о временах Великой депрессии, – со смесью любопытства и недоверия.

Все действия детей приходится координировать Мишель, что удается ей превосходно. Когда могу, я предлагаю свою помощь, что Мишель ценит, хотя старается ограничить мои обязанности. В прошлый июнь за день до празднования дня рождения Саши мне сказали достать двадцать воздушных шаров, столько пиццы с сыром, чтобы хватило на двадцать детей, и лед. Это казалось вполне исполнимым, так что, когда Мишель сообщила, что пойдет покупать мешочки с подарками, которые будут раздавать, я предложил дать и это сделать мне. Она засмеялась.

– С мешочками и подарками ты не справишься,– сказала она. – Дай объясню тебе про мешочки. Надо пойти в магазин подарков и выбрать мешочки. Затем надо выбрать, что положить в мешочки, причем содержимое мешочков для мальчиков должно отличаться от содержимого мешочков для девочек. Ты час бродишь по магазину, а потом голова просто раскалывается.

Уже не чувствуя былой уверенности, я вышел в интернет. Я нашел магазин, продающий шарики, неподалеку от гимнастической студии, где будет проходить праздник, и магазин, который обещал доставить пиццу в 3.45. На следующий день, когда гости собрались, шарики были на месте и коробки с соком стояли на льду. Я сел с другими родителями, стал слушать последние сплетни и смотреть, как двадцать пятилетних детей бегают, кувыркаются и прыгают на спортивных снарядах, словно стая веселых эльфов. Я начал немного волноваться, когда в 3.50 пиццы еще не было, но разносчик доставил ее за пять минут до того, как дети должны были сесть за стол. Брат Мишель, Крейг, понимая, как я волнуюсь, подбодрил меня, хлопнув по плечу. Мишель, раскладывая пиццу по бумажным тарелкам, взглянула на меня и улыбнулась.

Как заключительный аккорд, когда пицца была съедена и коробки сока выпиты, после того как мы пропели «С днем рожденья тебя» и съели торт, инструктор по гимнастике выстроил всех детей вокруг старого разноцветного парашюта и велел Саше сесть в его центре. На счет «три» ее подбросили в воздух, затем второй раз, а потом и третий. И каждый раз, когда она взлетала над волной ткани, она смеялась от восторга.

Интересно, будет ли помнить Саша этот момент, когда вырастет. Возможно, нет; я, похоже, могу вернуть лишь обрывки воспоминаний из того времени, когда мне было пять лет. Но думаю, то счастье, которое она переживала на этом парашюте, отпечатается в ее памяти навсегда; такие моменты накапливаются и запечатлеваются в характере ребенка, становятся частью его души. Иногда когда я слушаю, как Мишель рассказывает о своем отце, я слышу отголосок того счастья, любви и уважения, которые Фрейзер Робинсон заслужил не благодаря славе и эффектным поступкам, а благодаря скромным обычным ежедневным делам, любви, заслуженной тем, что был рядом. И я спросил себя, смогут ли мои дочери говорить так же обо мне.

Однако окно для таких воспоминаний быстро закрывается. Малия уже явно переходит в другую фазу; ее стали больше интересовать мальчики и отношения, она стала больше обращать внимание на одежду. Малия всегда была старше своих лет, необычно умной. Однажды, когда ей было шесть, мы вместе шли вдоль озера, она вдруг ни с того ни с сего спросила, богата ли наша семья. Я сказал ей, что мы не особо богаты, но у нас есть намного больше, чем у большинства. Я поинтересовался, почему это ей стало интересно.

– Ну... я все думала об этом и решила, что не хочу быть особо богатой. Я думаю, я хочу вести простую жизнь.

Слова ее были столь неожиданны, что я рассмеялся. Она взглянула на меня и улыбнулась, но по взгляду я увидел, что сказала она это серьезно.

Я часто вспоминаю о том разговоре. Я спрашиваю себя, что Малия думает о моей не такой уж и простой жизни. Она, конечно, заметила, что другие отцы приходят на игры ее футбольной команды чаще, чем я, но если это ее и расстраивает, она не показывает виду, Малия старается щадить чувства других и смотреть на любую ситуацию с лучшей стороны. Однако меня мало утешает мысль о том, что моя восьмилетняя дочь из любви ко мне готова закрывать глаза на мои недостатки.

Я смог недавно выбраться на одну из игр Малий, когда сессия закончилась раньше обычного. Стоял приятный летний день, и, когда я прибыл, несколько полей уже были заполнены семьями – черными, белыми, латиноамериканскими и азиатскими – со всего города, женщины сидели в шезлонгах, мужчины отрабатывали удары по мячу с сыновьями, бабушки и дедушки помогали удержаться на ногах малышам. Я заметил Мишель и сел на траву рядом с ней, подошла Саша и села мне на колени. Малия была уже на поле, среди группы игроков, окруживших мяч, и хотя для футбола у нее нет данных – она на голову выше своих друзей, а ноги еще не развились в соответствии с ростом, – она играет с энтузиазмом и азартно, и мы громко болеем. В перерыв Малия подошла к нам.

– Как настроение, подружка? – спросил я ее.

– Великолепное! – Она отхлебнула воды. – Пап, у меня вопрос.

– Давай.

– Мы можем завести собаку?

– А мама что говорит?

– Она сказала спросить у тебя. Я, кажется, уже начинаю ее уговаривать.

Я взглянул на Мишель, она улыбнулась и пожала плечами.

– Давай поговорим об этом после игры, – предложил я.

– Ладно. – Малия еще хлебнула воды и поцеловала меня в щеку. – Я рада, что ты дома.

Я не успел ответить, а она развернулась и побежала на поле. И в мягком свете раннего вечера мне вдруг показалось, что я увидел свою старшую дочь женщиной, какой она станет, словно с каждым шагом она становится выше, формы ее округляются и каждый шаг длинных ног приближает ее к собственной жизни.

Я обнял крепче Сашу у себя на коленях. Вероятно, почувствовав мои мысли, Мишель взяла меня за руку. И я вспомнил слова, сказанные Мишель репортеру во время кампании, когда он спросил ее, каково быть женой политика.

– Трудно, – сказала Мишель. Затем с улыбкой добавила: – И поэтому Барак так мне признателен.

Как всегда, жена моя права.