Текст книги "Без ума от шторма, или Как мой суровый, дикий и восхитительно непредсказуемый отец учил меня жизни"

Автор книги: Норман Оллестад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 15
Сандра свернулась клубочком…

…возле крыла. Вдруг она схватила меня за руку и сдавила ее так, что я вздрогнул от неожиданности.

– Как он мог умереть? – вопрошала она. – Как твой отец мог умереть?

Я зарычал, как волк, в которого, казалось, превратился. Ее вопрос был отметен, отброшен прочь прежде, чем мозг мог его переварить. Моя замерзшая кожа словно превратилась в жесткую шкуру, не пропускавшую ни снег, ни ветер, ни дурные мысли. Я опустился на корточки, чтобы еще глубже влезть в эту шкуру. Затем скользнул под крыло, постелил на снег коврик и подоткнул его под заднюю стенку нашего убежища.

– Забирайся под крыло, – велел я.

Сандра вползла в убежище, и я последовал за ней. Она обвила меня руками. Два зверя, укрывшиеся в своей норе.

– Надеюсь, нас найдут, – сказала Сандра.

– Поспи, – ответил я. – Надо отдохнуть.

– Мы умрем? – спросила она.

– Нет, – заверил я, а сам подумал, не замерзнем ли мы насмерть, дожидаясь, пока нас спасут.

От близости тела Сандры под крылом стало тепло, и я провалился в сон.

* * *

Я видел сон, в котором понимал, что все это мне уже снилось – до того, как я открыл глаза впервые после катастрофы. Я пытался подсчитать, сколько часов прошло с тех пор. Или это было меньше часа назад?

В том сне я лечу вверх ногами. Мои синие «Вэнсы» мелькают над головой. Меня засасывает в светящийся белый овал с черной каймой. Сверху просачивается зернистый свет. Я лечу к нему вперед ногами и спрашиваю себя, что происходит. И тут приходит ясный и спокойный ответ: «Ты умираешь». «Надо же, умираю», – удивленно повторяю я. Вдруг что-то начинает тянуть меня вниз. Я никак не могу добраться до зернистого света, до приоткрывшегося просвета. Меня удерживают две руки, две струи – нет, скорее сильная волна. Она не дает мне подлететь к зернистому свету.

– Он прыгнул на меня, – проговорил я и проснулся от звука собственного голоса.

Сандра лежала, крепко обняв меня. Руки у нее были очень холодные. Я повернулся и прижался к ней, уткнувшись лицом ей в шею. Представил, как отец напрыгивает на меня в тот момент, когда самолет разваливается на части. Он спас мне жизнь, и я найду способ спасти его. Я цеплялся за эту надежду, хотя в глубине души знал, что уже слишком поздно. Приникнув к телу Сандры, я снова задремал.

* * *

Меня разбудил какой-то глухой щелчок в воздухе. Вскоре он повторился. Я не мог понять, что это за звук, то накатывающий, то исчезающий, как волны тумана.

Часы на руке у Сандры все еще тикали. Мне на память пришел рекламный слоган часов «Timex»: «Опять пойдут, даже если упадут». Я пригляделся – это и впрямь были «Timex». Время близилось к полудню, обе стрелки, большая и маленькая, были возле цифры 12. Я рассмеялся.

– Что такое? – спросила Сандра.

– Все еще идут, – ответил я.

– Норман, что с нами будет? – сказала она.

Я не знал, что ответить. Я прикидывал, сколько мы уже находимся наверху. Самолет вылетел около семи. Значит, прошло часов пять. А что мы сделали за все это время?! Тут стрекочущий звук приблизился, и я узнал его. Я по-пластунски выполз из-под крыла и встал на четвереньки.

– Ты куда? – спросила Сандра.

– Слышу вертолет, – ответил я.

Туман рассеивался, и небо было усеяно облаками с черными кромками. Где-то вдалеке проглядывали синие полосы. Мне надо было выбраться из-под сосновых ветвей. Стало совсем светло, а за две предыдущие ходки я протоптал тропинку, поэтому желоб преодолел очень быстро. Но стрекот лопастей опять затих, и я подумал, уж не показалось ли мне.

Впервые мне удалось рассмотреть общие очертания ледяного желоба. Как я правильно догадался, он представлял собой изогнутую половину трубы, идущую вниз по склону. Обрывался он на 20 метров ниже тающих облаков или даже дальше. По краям лежали глыбы камней. Они окружали нас со всех сторон, и из этих камней росли деревья, а снег, как известка, залеплял все трещины и щели. По одной стороне желоба строго вертикально сбегала скользкая ледяная борозда – воронка. Я догадался, что воронка эта – основная линия спада[36]36
  Воображаемая кратчайшая линия скатывания со склона.


[Закрыть], к которой устремляются лыжи; самый прямой и захватывающий спуск. Но сегодня он был мне и даром не нужен…

Внезапно над головой снова зажужжали винты, и гул разнесся по горе. Я завопил прямо в пестрое небо. В просветах, мелькавших в дымном тумане, показались шасси. Я принялся махать руками и кричать в маячащее надо мной брюхо вертолета. Махал и орал:

– Эй! Сюда! Эгегей!

Я изо всех сил размахивал руками и так надрывал горло, что оно горело огнем.

– Сюда, сюда! Вы меня видите?

Вертолет парил над верхушками деревьев. Шасси напоминали полозья санок, и, казалось, за них можно просто ухватиться.

«Как раз вовремя, – подумал я. – Отец долго не протянет».

Я кричал вертолету и, не переставая, размахивал руками.

– Папа, мы спасены!

Вертолет накренился, и я увидел мужчину в шлеме. Я ждал, что он обратится ко мне по громкоговорителю, и тогда я помогу им добраться до отца. Они заберут его в вертолет и увезут в больницу.

Подгоняемый адреналином, я побежал по скату к отцу и подал пилоту знак двигаться за мной. Вертолет увеличил скорость. Мотор взвыл.

Я осторожно переставлял ноги, стараясь не поскользнуться, и продолжал махать в сторону места крушения. Чем ближе я подходил к отцу, а значит, к воронке, тем медленнее приходилось двигаться. Вот-вот мне придется лечь на живот и прижаться к горе. Но тогда я не смогу махать им. Я замер на месте. Подняв руки, как рефери, фиксирующий тачдаун[37]37
  В американском футболе – ситуация, когда игрок доставляет мяч в очковую зону команды-соперника.


[Закрыть], я жестами направлял вертолет к отцу. «Ребята, вы самые лучшие. Спасибо вам. Спасибо!»

Но тут вертолет снова накренился и медленно полетел прочь.

– Эй! Сюда! Не туда!

Облако поглотило лопасти, потом брюхо и шасси. Стрекотание стало тише. Затем смолкло.

Какого черта?!

– Нет, ты можешь в это поверить? – сказал я, обращаясь к отцу, лежавшему на той стороне ската, метрах в пяти от меня.

Он был припорошен снегом, как ледяная скульптура.

Адреналин иссяк, оставив во мне пустоту.

Я закрыл глаза и усилием воли выбросил из головы все лишнее. «Держись! Думай о том, что делать дальше. Не переживай из-за того, что уже произошло».

* * *

– Они тебя заметили? – спросила Сандра.

– Нет, – ответил я.

Она спрашивала о чем-то еще, но все мои мысли были заняты тем, что я увидел далеко внизу. Там было плато, едва различимое за облаками. Откуда среди остроконечных пиков могла взяться ровная поверхность? Круглая безлесная поляна сияла снежной белизной, и я подумал, что если доберусь туда, то все будет хорошо. Глаза мои бегали туда-сюда, лихорадочно изучая местность, по которой лежал путь к поляне. Как же туда попасть?

Желоб у меня под ногами терялся в долгой пелене тумана. Еще на десятки метров туманная завеса плавно загибалась в сторону, и взгляду открывался поросший редколесьем склон. Внизу он переходил в крутой снежный скат, лишенный растительности. Скат резко сворачивал в сторону, и я не мог разглядеть, насколько далеко вниз он простирается. Туман мешал прокладывать маршрут, но я мысленно заполнял пустоты. Взгляд мой, словно поток воды, добрые сотни метров струился по лощинам и оврагам, пока, наконец, все выпуклости и углубления гор не сложились в картину тесного глубокого ущелья, зажатого меж двух поцарапанных ледником скал. Из ущелья поднимался массивный хребет. На то, чтобы взобраться на него, уйдет несколько часов. Да и выглядел он слишком крутым, слишком скользким. Но ведь может быть и так, что в каком-то месте ущелье сужается или проходит сквозь хребет. Если бы мы с отцом приехали сюда с лыжами, то скатились бы прямиком в ущелье и там уж нашли бы как выбраться.

И тут, не очень далеко от поляны, я увидел крышу. Взирая на нее сверху с расстояния в несколько километров, я с трудом верил себе и все вглядывался до рези в глазах, силясь отделить ровную искусственную форму от острых верхушек деревьев. Да, это определенно крыша.

Почти со всех сторон ее окружали густые леса. Только одна бороздка тянулась к равнинному участку. Это была дорожка, которая начиналась от хижины и вела сквозь лесную чащу к поляне.

Я еще раз проследил маршрут к равнине. Желоб, лесистая часть, потом длинный снежный козырек, загибавшийся в ущелье; массивный хребет, затем поляна, где мы сможем отдохнуть перед тем, как отправимся блуждать по лесу в поисках крова, – все это я обозначил на своей мысленной карте. За «истинный север»[38]38
  Истинный север – северная точка схождения всех меридианов, в отличие от магнитного севера, который находится южнее. (Прим. ред.)


[Закрыть] была принята поляна.

Я снова поглядел на крышу, чтобы окончательно убедиться в ее существовании. «Выглядит, как домик из города-призрака», – подумал я. Там мы сможем согреться.

* * *

Налетел порыв бури, как будто вокруг меня поднялись волны. Передышка закончилась. Клочья тумана ползли по обеим сторонам желоба и сходились посередине. Мать Природа взмахнула волшебной палочкой, и крыша обратилась в пар. Теперь уже не очень верилось, что она там есть.

– Они вернутся? – спросила Сандра.

Шум вертолета давно затих.

– Я не знаю, – ответил я.

И крыло, и ствол скрылись в тумане. Из-под крыла долетали жалобы Сандры, голос ее растворялся в звуке ветра. Я встал на четвереньки и разглядывал свои руки, облепленные липкой влагой. Лицо тоже было в испарине. Влага заползала мне под лыжный свитер, в носки и, казалось, разъедала кожу. Вновь разбушевалась буря, темная и яростная. Отойдя от крыла метра на полтора, я, наконец, снова увидел крышу.

– Я видел хижину, – сказал я.

– Они приедут за нами, – отреагировала Сандра.

Я прижался к ней. За крылом быстро росли сугробы, и я представил, как с трудом протоптанная тропинка к отцу исчезает, разглаженная ветром и снегом. Я спрятал ладони под мышки и сразу перестал их чувствовать, так что даже пришлось посмотреть, при мне ли они. Кончик носа нестерпимо жгло, болел подбородок – такую же боль я испытывал, заныривая под прохладную зимнюю волну в Топанге.

Я повернулся спиной к источнику холода и уткнулся лицом Сандре в шею. Стоит ли нам ждать, пока за нами вернутся? Или нужно отправляться в путь?

Глава 16
В деревеньке мы с отцом…

…попили воды и кокосового молока и поели бананов и курицы. На этот раз я обглодал ножку до кости. Пожилая женщина выдавила на папину рану сок алоэ вера. Мы доели все, что нам дали, поблагодарили жителей и пошли в свою хижину прятаться от солнца.

– Я бы не отказался от сиесты, – сказал отец.

– Да и я тоже…

Мы улеглись на одеялах. Я чувствовал соль на спине; на ресницах тоже образовалась соляная корочка.

– А откуда берутся волны? – спросил я.

Отец лежал, уставившись на темный конус прямо над нами.

– Бури. Ветер.

– Ну, а как ветер поднимает волну?

– От бури создается давление. Океан как бы сдавливается, – говорил отец. – Начинается очень сильный ветер, свирепый. Потом он устремляется в океан и поднимает волны.

– И волны движутся по океану?

– Да.

– То есть волны – это частички бури?

– Именно так, Оллестад.

Он повернулся, и лицо его оказалось залито светом, проникающим из щели. Так мы и смотрели друг на друга, не нарушая прекрасного спокойствия бури.

* * *

Тем вечером нас пригласили на местное сборище. Теперь дети вели себя со мной иначе: они уселись рядом, но никто уже не хватал меня и не забрасывал вопросами. Мы сидели в широком кругу, на плетеных ковриках, разложенных вокруг костра. Над огнем висели котелки, и детишки шевелили их палками. С отцом беседовали все vaqueros, а не только тот, с усами. Я понял, что он рассказывает, как закручивается труба и каково находиться там, внутри.

Vaqueros задавали ему один и тот же вопрос, но отец, кажется, не понимал их. Потом кивнул: «А, вот вы о чем», и уставился на огонь, раздумывая, как сформулировать ответ. И тут все вдруг замолчали и замерли. К костру подошла Папайя в той же футболке и белом платьице, сияющем чистотой. Она села между двумя пожилыми мужчинами и устремила свои черные глаза на отца.

К моему великому удивлению, она заговорила с ним.

Отец ответил:

– Posible[39]39
  Возможно (исп.).


[Закрыть].

Один из vaqueros нервно дернулся, и отец с Папайей одновременно отвернулись и заговорили со своими соседями.

Позже, за едой, я шепотом поинтересовался:

– А о чем они тебя спрашивали?

– Хотели узнать, каково быть внутри волны.

– И что ты ответил?

– Ну, просто описал, как это было. Но они-то имели в виду совсем другое…

– Что же?

– Они хотели знать, видел ли я потусторонний мир, духов и все такое прочее.

Я подумал, что со стороны мы, наверное, выглядели как кометы, проносившиеся под завесой из воды.

– Но девушка выразилась удачнее, – прошептал отец.

– Что она сказала?

– Сказала, что это были небесные врата.

– Правда! – воскликнул я. – А ты так не думаешь?

– Я побывал на небесах, так что – да, так я и думаю, – ответил отец.

Перед глазами у меня мелькнуло острое лезвие

гребня.

– Но ведь ты мог упасть и разбиться, – сказал я. – И даже насмерть.

– Такова жизнь, Оллестад.

Я смотрел на костер и думал о том, что прекрасное порой неотделимо от ужасного, что плохое и хорошее часто случается одновременно, а иногда одно приводит к другому.

* * *

Мы ели рыбу, и Папайя не отводила от меня взгляда. По ее темным глазам нельзя было понять, довольна она или сердита. Она что-то шепнула одному из стариков, и все они повернулись и тоже посмотрели на меня. В животе у меня порхали бабочки, и я с замиранием сердца ждал, что она заговорит со мной. Если не сейчас, то хотя бы завтра. А поскольку она старше, то, может, сама меня и поцелует, и мне не придется этого делать первым.

Тут к ней обратился самый молодой vaquero, и они начали беседовать.

– Оллестад, не пора ли нам на боковую? – спросил отец.

Поблагодарив всех за ужин, мы направились к нашей хижине.

– Интересно, как ее зовут? – спросил я, уже в полусне.

– Кого?

– Эту хорошенькую девушку.

Было темно, но я почувствовал на себе его задорный взгляд. Черт, зачем я назвал ее хорошенькой?

– Эсперанса, – ответил он.

– А ты откуда знаешь?

– Мне сказала одна пожилая женщина.

– А где ее семья?

– Родители у нее умерли.

– От чего?

– Думаю, от какой-то болезни.

* * *

На рассвете мы пошли кататься на волнах под пузатыми облаками. Волны были меньше, и я поймал много коротких труб. С каждой новой трубой то очищающее чувство проникало в меня все глубже.

Потом отец вместе с двумя vaqueros, самым молодым и постарше, отправился проверить грузовик. Я надел шлепанцы и пошел играть с ребятишками. Они поймали здоровенную игуану, мы обернули вокруг ее шеи лиану и тащили как на поводке. Время от времени игуана пыталась бежать, резко дергая «ошейник». Дети привели меня в пещеру, и мы понаблюдали за летучими мышами, которые спали свисая с потолка вниз головой. Ребята жестами изображали, как летучие мыши пикируют на коров и пьют их кровь.

А когда все разошлись по домам на сиесту, я прилег на свое одеяльце и тоже уснул.

* * *

Отец разбудил меня и дал попить воды. Тут я заметил какую-то вмятину в верхней части гитарного чехла. Он открыл чехол, вытащил гитару, и стала видна выбоина на головке грифа. «След от выстрела», – подумал я.

Отец немного побренчал, заметил, что играть на ней все равно можно, и отложил гитару. Сказал, что собирается на серфинг. Солнце было в зените, я устал и остался в хижине.

Я все думал об Эсперансе. Представлял, как мы держимся за руки, даже целуемся. Но удовольствие омрачалось тем, что мне ужасно хотелось отсюда уехать, к бабушке с дедушкой или домой. От этих противоположных желаний я впал в уныние.

Отец вернулся с улыбкой до ушей.

– Старый ковбой Эрнесто поскакал в город за механиком, – сообщил он. – Он быстро обернется. Может, завтра машину уже починят.

– Почему ты сам не умеешь чинить машины? – спросил я.

– Да я как-то никогда не интересовался такими вещами, – ответил он.

– А надо бы уметь…

Отец рассмеялся.

– Надо бы уметь, – повторил я.

– Оллестад, подумай лучше обо всем хорошем. Это поднимет тебе настроение.

* * *

Когда мы пришли ужинать, Эрнесто сидел у костра с женой и тремя детишками. Он выглядел озабоченным и даже расстроенным. Отец заговорил с ним, и тот бросил в ответ несколько коротких отрывистых фраз. Папа сходил в хижину и вернулся, держа в руке несколько банкнот. Песо. Эрнесто не хотел брать деньги, и отец бросил их в пустую глиняную миску. Эрнесто кивнул жене, та взяла деньги из миски, ушла в сторону нашей хижины и вернулась уже с пустыми руками. Отец пожал плечами.

– Lo siento[40]40
  Мне жаль (исп.).


[Закрыть], – сказал он.

Вокруг костра повисло молчание. Старшие передавали по кругу миски. Отец протянул миску и мне. Запахло свининой. Я опять вспомнил о здешних поросятах. Но я был так голоден, что все равно стал есть.

Из центральной хижины вышла Эсперанса. Она села между старшими и начала есть. Волосы ее были заплетены в косу, и без пышной гривы вокруг лица глаза стали огромными, как грецкие орехи. Сейчас красота девушки бросалась в глаза еще больше. Уж очень она не вязалась с простой деревенской жизнью, с ее тяготами и молчанием. Казалось, Эсперанса была рождена для другого. В отсвете пламени от нее веяло опасностью. Я вдыхал ее сладкий аромат. Для меня ты всегда будешь Папайей.

Эрнесто и еще один vaquero первыми закончили есть и, взяв фонарь, тихонько прошли в главную хижину. Отец то и дело поглядывал в сторону хижины, откуда выбивался свет фонаря. Затем Эрнесто вышел наружу, и отец подошел к нему. Они тихонько переговаривались. Отец кивнул. Эрнесто тоже кивнул и вернулся в хижину.

Отец сел рядом со мной. Лицо его было напряжено.

– Пап, что случилось?

– Они боятся – вдруг federales узнают, что они нам помогали.

– А откуда они узнали про federales?

– Видимо, слышали в городе.

– А ты же говорил, что federales никогда не найдут нас?

– Они и не найдут. Пока мы здесь. Но потом могут сообразить, что к чему, и начнут всех доставать.

– И что, они злятся?

– Ну да.

– Так ты поэтому пытался дать им денег?

Отец кивнул.

– А я-то думал, что они сами потребовали.

– Не такого они склада…

Отец начал потирать ладони, а делал он это только в тех случаях, когда очень напряженно думал. Я испугался.

Он прочел страх на моем лице, обнял меня за плечи и улыбнулся.

– Оллестад, все в порядке. No problemo.

– И что нам делать?

Я поймал на себе взгляд Папайи и вдруг понял, что лицо у меня скривилось и из глаз вот-вот хлынут слезы. Я спрятал лицо в сгибе локтя.

– Завтра мы отсюда уедем, – сказал отец. – Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы уже будем в Вальярте, у бабушки с дедушкой. Покатаемся на досках в Сайюлите. Не парься.

Я все сидел, уткнувшись в локоть, и голова у меня жутко тряслась. Отец погладил меня по спине, и мой страх превратился в гнев. Мало того что нас могли вышвырнуть из деревни или даже похуже – отправить на голодный паек в мексиканскую тюрьму, так я еще и свел на нет все свои успехи с Папайей, разнюнившись у нее на глазах.

Все смотрели на нас, и я взял себя в руки. Выпрямился и выровнял дыхание. Отец протянул мне кокос. Я выпил содержимое без желания, просто чтобы ему угодить, словно за это обстоятельства согласились бы угодить нам. Отец встал и сказал, что сейчас вернется.

Папайя забирала у детей миски, и я избегал смотреть на нее. Все молчали, и вокруг костра царила мрачная атмосфера. Из хижины вышли vaqueros, попивая молоко из кокосов.

Тут появился отец с гитарой. Я просто рассвирепел. Неужели ему хватает глупости считать, что они захотят послушать его? Он, гринго-врунишка! Отец уселся, настроил гитару и принялся наигрывать фламенко. Я вскинул руку, чтобы остановить его, но это было бы предательством, и я всего лишь махнул ею в воздухе. Отец запел на испанском. Эрнесто, не отрываясь, следил за его пальцами. Я же пялился в землю, розоватую в свете пламени, и надеялся, что все это скоро закончится.

Стихли последние переливы песни. Повисло молчание. Отец подмигнул мне, отчего мне стало еще больше не по себе. Vaqueros сидели со скучающими лицами. Я уже приготовился удирать со всех ног и ждал только его сигнала.

Однако он с невозмутимым видом склонился над гитарой и снова заиграл.

– Папа! – взмолился я.

Не обращая на меня внимания, он запел.

Я наклонился поближе:

– Пап!..

Отец закрыл глаза и продолжал петь на испанском. В этот момент я поймал взгляд Папайи – она разглядывала его плечо и шею. Выступившие на отцовской коже капельки пота поблескивали в отсветах пламени. Затем девушка плавно перевела свои полуприкрытые глаза на костер, и теперь казалось, что она все время только туда и смотрела. Отец ничего не заметил. Он все пел своим глубоким низким голосом. Я огляделся по сторонам, проверяя, не приближаются ли к нему vaqueros. Тут отцу начал подпевать один из старших vaqueros, а на лице самого юного отразилось изумление.

Песня закончилась, и все, кроме vaqueros, захлопали в ладоши. Я был поражен: отец использовал единственное, что у него было, – гитару и нашел выход из трудного положения. Я восхищался тем, как легко и непринужденно он вел себя в стрессовой ситуации, как ловко наполнил безнадежно мрачную атмосферу прелестью и очарованием.

Отец спел еще. Заканчивая последнюю песню, он встал и направился к нашей хижине. Музыка удалялась вместе с ним. Услышав, как он желает всем «buenos noches», я поднялся и пошел вслед за ним.

* * *

Мы улеглись на одеяла.

– Ну что, теперь все в порядке?

– Ага, – ответил он.

Внезапный приступ ревности застал меня врасплох. Как бы я ни восхищался отцом, сейчас мне вдруг захотелось сказать ему, что Папайе было скучно, «плевать она хотела на твои пальцы, перебирающие струны, и на твои красивенькие испанские песни, и на пот на твоем плече».

– Что? – спросил отец.

– Ничего! – ответил я так резко, что он даже переспросил, в порядке ли я.

Я молча отодвинулся от него. Я не умею делать таких потрясающих штук, какие делает он. Папайя никогда не будет моей. Потом я вдруг подумал – а что, если на самом-то деле деревенские ополчились на него потому, что он произвел впечатление на Папайю? Каково это – быть таким находчивым и харизматичным, что тебе по плечу все на свете? Я отодвинулся еще дальше, да так и уснул прямо на земле.

* * *

Рано утром мы пошли проверить прибой и обнаружили хорошие, гладкие волны. Для отца они были маловаты, но он все равно не пропустил ни одной. Пока мы дрейфовали на досках в ожидании волн, я думал о том, что, в отличие от меня, отец не впадает в уныние по любому поводу. Он во всем умеет найти хорошее, какую-нибудь изюминку. Вот поэтому он всем и нравится, в том числе девчонкам.

* * *

Мы ехали на лошади – отец в седле, а я сзади. Он держал в одной руке гитару, а я – чемодан. Мы следовали по дорожке за Эрнесто. В комьях засохшей грязи тут и там мелькали крошечные растеньица. Я подумал, что вовсе не везение, а редкая выносливость позволила нам преодолеть этот путь в тот день, когда мы пришли сюда под проливным дождем. Через пять минут тряски чемодан так оттянул мне руку, что я побоялся, как бы она не выдернулась из плечевого сустава. Я снова подумал о способности отца во всем видеть хорошее, и вместо того, чтобы жаловаться, воскликнул:

– Ух ты! Сколько же в джунглях оттенков зеленого!

Отец оглянулся на меня не то чтобы с восхищением – скорее с любопытством.

Высохший брезент был весь в неопрятных складках. Все четыре колеса грузовика залепило грязью, а шасси вплотную прижимались к земле. Увидев очертания стиральной машинки, я вдруг сообразил, что основная цель нашей поездки в Мексику совершенно вылетела у меня из головы.

Эрнесто привязал лошадей к бамперу. Отец включил нейтралку, и мексиканец принялся погонять лошадей. Сначала вперед двинулись их огромные шеи, а следом – и они сами. Хо! Хо! Колеса выползли на дорогу, посыпались куски засохшей грязи. Хо! Хо! Лошади встали на дыбы и затопали копытами.

* * *

Тут на дорожке показался механик. Он нес ящик с инструментами и лом.

– А для чего эта штука? – спросил я, указывая на лом.

– Не знаю, – ответил отец.

Механик был одет в рубашку с воротничком, джинсы и сандалии. Он что-то говорил Эрнесто по-испански, а отец слушал. Потом механик залез под грузовик и приступил к работе. Он несколько раз стукнул ломом по днищу, и из-под грузовичка полетели комья грязи. Отец подавал ему инструменты и забирал ненужные. Эрнесто каждые пять минут выезжал на шоссе – видимо, волновался из-за federales. Я то и дело прихлопывал комаров, но твердо решил ни на что не жаловаться.

Через час отец завел грузовик, проехал несколько метров, затем выключил зажигание и вышел из кабины. Он вытащил несколько банкнот, механик взял их и ушел, не сказав ни слова. Папа положил в кабину чемодан и гитару и запер машину. Потом помог мне взобраться на лошадь, и мы поскакали вслед за Эрнесто обратно в деревню.

* * *

Во второй половине дня заморосил дождь, и отец пошел договариваться с Эрнесто, чтобы мы уехали раньше, чем планировали. Я думал, где-то сейчас Папайя… Бродил по грунтовой дорожке, прощаясь с ребятишками и их мамами, и все время искал ее глазами.

Отец вернулся верхом на лошади, которую вел под уздцы самый юный vaquero. Я протянул ему доски для серфинга, и он положил их на колени. Я вставил ногу в стремя, и отец подсадил меня, потом помахал рукой и поблагодарил всех жителей, а те молча помахали в ответ. Я тоже махал и все надеялся высмотреть Папайю. Nada[41]41
  Ничего (исп.).


[Закрыть]. Мы поскакали в джунгли, и сердце у меня заныло. Я гадал, не успел ли отец тайком попрощаться с ней.

Дождик был слабый, но шел не переставая, и когда мы добрались до грузовика, земля вокруг него слегка размякла. Отец завел грузовик и проехал вперед: колеса лишь слегка полоснули по грязи, сцепление с дорогой было достаточным. Он поблагодарил провожатого, тот искренне улыбнулся и пожал ему руку. Конь, на котором мы ехали, пошел вслед за vaquero, и они скрылись за поворотом.

– Нам надо дожидаться темноты? – спросил я.

– Ну да.

Отец передал мне воду, и я залпом выпил ее. Он ковырнул носком размякшую землю. Я подумал: а вдруг дождь станет сильнее? Тогда мы рискуем опять завязнуть в грязи, а если и доберемся до шоссе, то можем его не разглядеть. Внезапно отец мотнул головой, словно вспомнив о чем-то, и полез в карман.

– Она сделала это для тебя.

Отец протянул мне ожерелье из ракушек пука. Я надел его через голову. Ракушки холодили шею.

Мы стояли под моросящим дождем, и туман обволакивал наши лица.

* * *

Когда мы выбрались из джунглей, протряслись через болотце и выехали обратно на шоссе, вокруг стояла кромешная тьма. Единственным освещением были наши фары, и дождь лил как из ведра. Отец опустил стекло, высунулся в окно, и мы медленно поползли по дороге. На первом крутом повороте толстые струи дождя показались мне дорожным заграждением. Я громко охнул, и отец ударил по тормозам.

– Что за черт, Оллестад?

– Извини, – ответил я.

Мы проехали через темный городок с домами из гофрированной жести. Прошел час. Вокруг не было ничего подозрительного – только опушки джунглей да брызги дождя по асфальту. Я наконец успокоился.

* * *

Мы заночевали прямо в грузовичке в Сайюлите. На рассвете въехали в Вальярту, и отец слегка напрягся. Он сгорбился, и глаза его бегали из стороны в сторону. Я делал вид, что ничего не замечаю. Грузовичок трясся по булыжной мостовой, и было как-то дико видеть бетонные дома, футбольный стадион, церкви и магазины. Проехали через мост, и я понял, что мы уже близко.

Отец одолел крутой подъем по мощенной булыжником улочке. Дом бабушки с дедушкой приютился на склоне холма, и оттуда открывался вид на весь залив Вальярта. Мы припарковались напротив открытого гаража, на каменной стене которого висела табличка «CASA NORMAN»[42]42
  Дом Нормана (искаж. исп.).


[Закрыть]. Отец глянул на меня и скривил губы.

– Ну что, путешествие было ничего себе. Так, что ли? – спросил он.

Я кивнул.

– Может, не будем пугать бабушку с дедушкой… ну, ты понимаешь? – добавил он.

Отец похлопал меня по ноге, потом посмотрелся в зеркало заднего вида и пальцами пригладил усы. Он не брился уже несколько дней. Щетина его стояла торчком, в ней виднелись седые волоски.

– У тебя там серферский блонд, – сказал я. Мне казалось, что это чертовски умно – повторять ему его же шутки. Он улыбнулся, и тут из дома вышла бабушка.

Последовало множество поцелуев и объятий. Бабушка пришла в восторг от новой стиральной машинки. Отец ответил, что это было no problemo, и рассказал, как я здорово катался в трубах.

– Ой, мамочки, – только и сказала она.

Потом пришел дедушка, расцеловал нас всех, и они с отцом потащили стиральную машинку вверх по лестнице. Они долго крякали и пыхтели, пока, наконец, не установили машинку на террасе над гаражом и подключили ее. Дедушка умел подключать что угодно, так как раньше работал монтером телефонных линий. Он мог взобраться на столб быстрее всех в своем отделе, и за тридцать лет пропустил всего один день работы. Представив, как дедушка карабкается по столбу, я вспомнил, что он, как и отец, отлично танцует. Этим дед и пленил бабушку, поразив ее своими вальсами и свингами. Он женился на ней после того, как первый муж бросил ее с двумя детьми – дядей Джо и тетей Шарлоттой. Дедушка был готов взять женщину «с прицепом», что по тем временам было редкостью, говорила бабушка. Вскоре родился мой отец, а за ним и тетя Кристина.

Мы все вместе пошли поплавать, а после обеда сели играть в карты. Бабушка спросила про мое ожерелье из ракушек пука. Теперь мне уже казалось, что все это случилось во сне или давным-давно, в другом временном измерении.

– Я нашел эти ракушки там, где катался в трубах, – объяснил я. – Кто-то из местных сплел ожерелье.

– Судя по всему, они молодцы, – заметила она. – Да, это Мексика.

На десерт были яблоки, привезенные из Калифорнии кем-то из многочисленных гостей, которых бабушка с дедушкой принимали каждый месяц. Отцу попался червяк, что привело бабушку в восторг.

– Отлично, Нори! Теперь мы можем быть уверены, что в них нет пестицидов, – сказала она.

После карт бабушка уселась писать «Отчет по Мексике» – письмо с новостями, которое она отсылала раз в месяц всей родне. Правда, папин друг Боб Бэрроу и моя мама говорили, что отчеты надо бы писать дедушке: его редкие письма были гораздо интереснее. А Эл говорил, что по стилю дедушка близок к Хемингуэю.

Той ночью я спал на мягком матрасе, и это было настоящее наслаждение. Я ночевал в отдельной комнате, слышал жужжание насекомых и шастанье зверей, и мне нисколько не было страшно.

А на сладкое отец приготовил мне сюрприз. На следующий день мы поехали в аэропорт, и я увидел, как по трапу сходит Крис Рохлофф, мой приятель из Топанги.

– Ты купил ему билет? – изумился я.

– Ну, ты же говорил, что скучаешь по своим друзьям.

Нас с Крисом каждый день возили на серфинг в Сайюлите на дедушкином оранжевом джипе. Пока мы натирали доски воском, дед заказывал ostras[43]43
  Устрицы (исп.).


[Закрыть] в единственном на всю округу ресторанчике. Официант записывал заказ, снимал рубашку и отправлялся на своей лодке к скалистому мысу. А когда мы возвращались после серфинга, устрицы уже дожидались нас под palapa[44]44
  Палапа (исп.) – навес из сухих пальмовых листьев.


[Закрыть].