Текст книги "Мачеха для Золушки"

Автор книги: Нина Васина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мертвец

Они подъехали к ресторану раньше, чем договорились. Иероглифы на вывеске еще светились красным неоновым светом. Вольдемар достал резиновые маски. Покосился назад. Девочка спала – дыхание ровное.

– Как мы объясним ей эти штуки на мордах? – спросил он, натягивая свою маску.

Филимон уже надел свою, повернул к нему сплющенное лицо и ничего не сказал.

На условный стук в дверь им открыл кореец в форменной одежде уборщика. Удивленно уставился на большой сверток в руках Филимона – закутанная в шубу Зойка была не видна, свешивались только ноги в валенках.

– Мы так не договаривались, – прошептал он. – Договаривались, что будут двое.

Филимон протянул деньги.

Поднялись по узкой лестнице на второй этаж. В небольшой комнатке, куда их привел кореец, не было ничего из мебели. Только циновки на полу и пустой штатив в углу. Сели на пол, положив Зойку между собой.

Одна стена этой комнаты служила экраном в другую комнату. Раньше тут стояло оборудование для съемки – второй этаж японского ресторана частенько использовался для грязных целей, и в комнату, которая сейчас была видна как на ладони, экзотичные восточные девушки приводили весьма состоятельных мужчин. Сейчас там находился один мужчина, он одевался. Медленно и сосредоточенно.

– Ты уверен, что это он? – прошептал Вольдемар.

– Он нас не слышит. Предметы, конечно, ронять не стоит, но разговаривать можно спокойно.

– Какие предметы? Сесть не на что.

Одевшись, японец подошел к сейфу, набрал шифр, открыл дверцу. «Дипломат», который он достал, был из белого металла. Вольдемар посмотрел на Филимона. Тот кивнул – это была вещь, за которой они пришли.

– Ты знаешь, что в «дипломате»? – спросил Вольдемар.

– Понятия не имею. Горгона сказала – важная секретная информация.

– Не нравится мне это, – покачал головой Вольдемар. – А если китаец…

– Он японец. Хозяин ресторана. Я думаю, в «дипломате» компромат на серьезных людей.

– Японец – один черт! Если этот японец передумает кончать с собой?

– Раз Горгона сказала, так оно и будет. Чего ты дергаешься?

– Никогда раньше она не определяла последний момент жизни с точностью до часа. Не нравится мне это. Как будто мы пришли на заказное убийство…

– Самоубийство, – поправил Филимон.

– Как будто мы играем заранее подготовленные роли.

– А мы всегда играем заранее подготовленные роли. Я однажды, в самом начале наших с ней дел, спросил, как это бывает. Получается, что она часто видит тех мертвецов, которые сами этого хотят, понимаешь?

– Нет, не понимаю! – занервничал Вольдемар.

– С этим японцем она видела комнату, газету на столе – число и год на ней. Лежит газета на столе?

– Что-то лежит…

– На часах, которые японец снял и положил на стол, Горгона увидела время. Вот тебе и с точностью до часа.

– Что же получается – несколько дней назад ей явился этот японец…

– Без головы.

– В каком… смысле? – опешил Вольдемар.

– Ей явился японец без головы. И очень беспокоился о своем «дипломате». Горгона подняла свою сыскную команду и узнала, кто этот японец и чем занимается, про эту вот комнату для слежки узнала. Когда он сам был еще жив.

– И как же он все это ей сказал без головы? – ехидно спросил Вольдемар.

– Голову он носил под мышкой. Та разговаривала сама по себе.

– Хватит меня разыгрывать, как первоклассника! Говорящая голова?!

– Не кипятись. Я тоже почти не верю в ее шизофренические заскоки, тем не менее обломов у нас с Горгоной ни разу не было. Если мы здесь, значит, все будет, как она сказала. Это просто.

– А чего ты взял с собой оружие, если все так просто – дождаться, когда японец умрет, войти в комнату и забрать «дипломат»? – не мог успокоиться Вольдемар.

– На всякий случай взял. Я прочитал позавчера об этом ритуале. Должен быть секундант.

– Кто?

– Если делать харакири по всем правилам, должен быть секундант.

– Ни фига себе! – прошептал Вольдемар. – А что делает секундант?

– Сейчас увидишь.

– А этот секундант потом тоже умрет?

– Об этом я ничего не знаю.

– Зачем он достал «дипломат» из сейфа?

Филимон промолчал. Вдвоем они смотрели, как японец, покопавшись в «дипломате», закрыл его, стал на четвереньки, поднял паркетную доску у окна и опустил «дипломат» в нишу, а доску вернул на место.

– Дело упрощается, – сказал Филимон. – Не придется вскрывать сейф.

– Ты ничего не сказал о сейфе! – возмутился Вольдемар.

– А на кой черт тогда ты здесь, специалист по сейфам? Я же сказал тебе взять рабочий инструмент. Ты взял?

– Взял, – буркнул Вольдемар. – Я думал, что тебе с Зойкой помогаю.

– Мне в этом деле помощники не нужны. Буди ее.

– Уже?..

Японец стал на колени, опустил голову к полу и застыл так, упершись лбом в циновку. В комнату вошел еще один японец. В руках у него был меч.

Зойка села и увидела перед собой совсем недалеко – через стену – двоих мужчин. Один сидел на полу, другой стоял рядом. Она посмотрела на отца.

– Ты, дочка, сильно меня огорчила. Я хочу тебе помочь. Тот, который стоит, – секундант, – это было объяснение для Вольдемара.

В лице Зои ничего не изменилось.

Сидящий японец выпрямил спину. Он был в белых одеждах и босиком. Сидел на коленках, чуть расставив их в стороны. Секундант с поклоном подал ему на белом полотне изогнутый короткий меч, который взял с большой кровати. Сам отошел и стал сзади, подняв свой меч над головой сидящего.

– Вот, дочка, смотри. Внимательно смотри.

– А может, лучше… – начал было Вольдемар, но Лушко резко его перебил:

– Я сам знаю, что лучше для моей дочери! Смотри, Зойка, что такое самоубийство. И научись уважать смерть, если уж ты совсем не уважаешь жизнь.

Дальнейшее произошло быстро – за несколько секунд.

Сидящий японец взял короткий меч и вытянул обе руки с ним вперед, направив острие на себя. Резкое движение слева направо поперек живота, и белые одежды мгновенно окрасились красным. Секундант, размахнувшись, успел сделать свое резкое точное движение мечом до того, как тело сидящего японца стало заваливаться вперед. И на пол почти одновременно выпали внутренности после харакири и со стуком свалилась отсеченная голова.

Зоя смотрела в прозрачную стену не моргая, и на ее лице стало потихоньку проступать осмысленное выражение – это был страх.

– Что это?.. Здесь… Зачем? – спросила она еле слышно и тут же наклонилась к полу – ее стошнило.

Подняв лицо, она еще раз посмотрела через стекло, потом – на свои забинтованные руки, потом – на отца и спросила:

– Значит, я не умерла? А что у вас тогда с головами? У вас нет лиц.

Секундант в соседней комнате возился с дверцей сейфа.

Филимон приготовил оружие, показал Вольдемару жестом приглядеть за девочкой и вышел.

Вольдемар закутал Зойку в шубу и прижал к себе, баюкая. Он видел, как его напарник вошел в соседнюю комнату и приказал секунданту встать к стене. Японец повиновался, опираясь на расставленные руки, смотрел, как странный большой человек со сплющенным лицом поднимает у окна паркетную доску и достает «дипломат». Он так покосился на «дипломат», а потом на свой лежащий на полу меч, что Филимон достал пистолет. Тогда секундант сел у стены, обхватив голову руками. Выйти из комнаты оказалось непросто – у двери не осталось сухого места. Филимон старался перешагнуть чужую вытекшую жизнь так, чтобы не испачкаться. Секундант смотрел на его ноги.

В машине Зойка спросила:

– Он мертвый?

Филимон показал знаком напарнику молчать, но Вольдемар с готовностью разъяснил:

– Конечно, мертвый, и не из-за выпущенных кишок, а из-за того, что ему секундант по договоренности сразу голову отрубил. Он потом эту голову возьмет под мышку…

Вольдемар осекся, получив в бок болезненный толчок от Филимона.

– Зачем голову рубить? – спросила Зойка. – Чтобы уж наверняка? Чтобы не спасли?

– Чтобы не мучился, – выдал свою версию Вольдемар. – С раной в животе человек долго мучается.

– Не путай девочку, – решил навести порядок Филимон. – Я дам потом ей почитать, она сама все поймет. Мучения здесь ни при чем.

Зоя посмотрела с ненавистью сначала на отца, потом – на его друга за рулем.

– Вы думаете, вам все дозволено, да? – крикнула она. – Ненавижу!

Вольдемар посмотрел на Филимона. Тот выставил ему большой палец – все в порядке, процесс реабилитации пошел.

Сестры

– Если бы я хотела умереть, то полоснула бы себя по горлу. Чик – и все, – уверенно заявила Иринка.

– Чем? – заинтересовалась Маринка.

– Ну… – задумалась сестра, – например, опасной бритвой Елисея. С костяной ручкой. Я знаю, где он ее держит.

– Где ваша мама? – спросила Зойка, резко сев в постели.

Девочки собрались вместе в комнате с камином, Зойке постелили там на огромном диване и запретили вставать, пока она не съест обед – первое, второе и пирог.

На вопрос Зойки сестры переглянулись.

– Совсем у девочки крыша поехала, – сказала Иринка. – Наша мама умерла! – Она задумалась и добавила: – Как и твоя, кстати.

– Но… она же где-то похоронена?

– Похоронена. В Москве на кладбище.

– Я хочу сказать… – Зойка закрыла глаза, – чтобы меня не закапывали в землю.

– Тогда – как? Мумифицировать и оставить лежать тут, на диване? – ехидно поинтересовалась Маринка.

– Пусть меня сожгут и развеют прах. Никаких могил.

– Такое чувство, – задумчиво сказала Иринка, – что ты на достигнутом не остановишься. Будет вторая попытка, да? Что он тебе сказал? Он обрадовался такой невесте?

– Нет, – прошептала Зойка.

– А ты… ты сильно влюбилась, да?

– Нет.

– Поклянись.

– Клянусь – ни капельки.

Девочки задумались.

– А я за него… – прошептала Иринка, – могу мизинец отрезать. Если понадобится, – добавила она, внимательно разглядывая свой палец.

– Не мизинец, – поправила Зойка, ложась. – Тебе полагается отрубить топором большой палец на ноге. А Маринке – кусок пятки. Он же принц, понимаете? Вы должны за него сражаться.

– А чего за него сражаться – он и так уже мои пятки, можно сказать, лижет! – злорадно заметила Маринка.

– Это потому, что ты своими сиськами трешься обо все подряд! – закричала Иринка.

В комнату на крик заглянула Дездемона.

– Уймитесь, оглашенные! Идите лучше гляньте – кто-то чужой приехал. А ты, болезная, поесть захотела?

– Нет, – ответила Зойка.

– Ну и лежи тут.

Крестная

Так случилось, что в этот день Виктор Филимонович был дома. Он решил остаться с Зойкой. Он еще не знал, как объявить старшим дочерям, что его поездка во Францию пролетела – они заказали на Новый год подарки из Парижа. Он решил никуда не ездить и побыть несколько дней с Зойкой, а «дипломат» повез Вольдемар. В половине первого позвонили с третьего поста и сказали, чтобы Филимон встречал такси. По номеру – настоящее такси из Струнина. Один пассажир.

Кроме городского театра оперы и балета, Виктор Лушко поддерживал спонсорскими вливаниями и ближайшую воинскую часть, за что имел не только устные благодарности.

Он вышел из дома раздетый, с радостью вдохнул в себя морозец, набрал снега в руки и растер лицо. В небе, похожем на прозрачное голубое стекло, мерцали подсвеченные солнцем еле заметные комочки голубей – высоко! Виктор Лушко любил только высоколетных гонных голубей, а всяких там декоративных, мохнатых, которые сидели сиднем в голубятне и никогда не летали, не уважал. Еще, конечно, он любил кингов и штрассеров, причем этих любил очень, и в буквальном смысле – предпочитал их мясо куриному и индюшачьему. Елисею об этом знать было не обязательно, как и о месте, где этих голубей разводят в достаточном количестве, поэтому его садовник никогда не посещал голубятню Абакара.

От разглядывания голубей в небе Лушко отвлек звук мотора. Подъехало такси. Шофер вышел, открыл заднюю дверцу и стал что-то вытаскивать. Виктор Филимонович несколько опешил, когда на снегу оказалась сумка на колесиках в красно-черную клетку – точь-в-точь, как сегодня рано утром у тетки на перекрестке в Москве. Потом шофер помог выйти… старушке, укутанной поверх затертой меховой шапки в платок.

– Оплати! – крикнула ему старушка и добавила, тыча в снег тросточкой: – Раз уж на звонки не отвечаешь.

Филимон подошел и заплатил. Удивившись сумме, он поинтересовался у шофера:

– Это в оба конца?

– Конечно, в оба. Кто к вам сюда поедет в один конец? Еще хорошо – дорогу расчистили, а вообще мы зимой в такую даль не ездим.

– А если в оба, то подожди, пока я узнаю, что и зачем. Может, пригодишься.

И пошел узнавать.

– Узнали меня, Виктор Филимонович? – спросила старушка, задрав голову вверх, что было непросто – старый пуховый платок, перекрещенный на груди, завязывался сзади узлом и мешал подобным маневрам.

Осмотрев внимательно морщинистое лицо с длинным, загнутым крючком носом, Виктор Филимонович не ответил, а стал думать. Ничего в голову не приходило, тогда он сознался:

– Нет, уважаемая, не узнал. Кто будете?

– Я Зойкина мать, – ответила старушка и успела добавить до того, как глаза Виктора Филимоновича чуть не вылезли из орбит: – В смысле – я крестная мать. Вспомнил?

– Не-е-ет, – протянул Виктор Лушко.

– А вот с того все и случается, – старушка сердито ткнула тростью в снег. – От непамятства нашего! Небось и крестик мой не дал ей носить? Говори, паскудный!

– Послушайте, милейшая…

– Я тебе не милейшая! Ишь, рожу наел, а жену в дом не удосужился привести. Уж хоть бы мачеха, да все бы за детками приглядывала!

В этот момент Виктор Филимонович отчетливо вспомнил крестик. Маленький, серебряный, на тонкой веревочке. И церковь вспомнил, и купель, и что Зойка от обливания не заплакала, как другие дети перед ней, а только всхлипнула, будто задохнулась, а потом заулыбалась.

– Вы – Зойкина крестная? – спросил он, силясь вспомнить имя женщины, которая шла в церкви вместе с ними за батюшкой.

– Крест хоть не выкинул? – устала кричать старушка.

– Не выкинул. Лежит… где-то.

– Лежит он у него где-то! – завелась старушка по новой. – Небось золота на девочку навесил, а про крестик спасительный забыл?! Врача хоть вызвал или сам откачивал?

После этих слов старушка размахнулась и ударила Виктора Филимоновича тростью по лбу. Тот не пошевелился, только рот открыл.

Открыли рты и стоящие у окна Иринка с Маринкой, и Дездемона вместе с ними. Зоя Лушко в этот момент тоже смотрела в окно каминной комнаты. Она… улыбнулась.

– Веди к Зойке, – приказала старушка, не дождавшись никакой реакции на ее агрессию.

– Она вас наверняка не помнит. Для начала отдохните с дороги, переоденьтесь… – Он покосился на клетчатую сумку.

– Веди, паскудный, покуда она не нашла веревку или проглотить чего!

Такого Виктор Филимонович не ожидал. Он был уверен, что нормальному человеку в голову не придет повторить попытку самоубийства, если ему показать в натуре, как это делают правильные японцы. Виктор Филимонович растерялся.

– Где ты похоронил свою Надежду? – спросила старушка.

Фраза, способная ввести в задумчивость любого философа. Особенно если в этот момент философ вспоминает, куда он дел докторский саквояж после оказания первой помощи дочери – там вполне достаточно транквилизаторов, чтобы… Но Виктор Филимонович через полминуты вспомнил, что Надежда – имя Зойкиной матери, и честно показал рукой, где хранится ее прах.

– Ты похоронил ее прямо в огороде? – ужаснулась старушка, разглядев беседку вдали. – И креста на могилку не поставил?

– Там ее прах. Урна с прахом.

После этих слов трость старухи еще раз ударила Филимона по голове.

– Нехристь поганый! Кто тебе позволил ее жечь, как последнюю индуску?!

В этот момент Виктор Филимонович вдруг понял, почему он совершенно не противится унизительному насилию со стороны старухи и даже руки не поднимет защитить лоб – а уж реакция у него, как у бывшего боксера, была до сих пор отменной. В голове всплыли слова «божье наказание». Он считал себя виновным в Зойкином поступке, хотя толком не мог объяснить, в чем именно, но сама процедура смотрин, и уверенность Абакара, что «дети поладят», с самого начала казалась ему несколько абсурдной. А еще этот японец со своим харакири, черт бы его побрал. Если бы Зойка была мальчишкой, о чем Виктор Филимонович втайне мечтал, вопросов бы не было – только так расправляться со всякими там попытками суицида, только демонстрацией настоящего харакири! Получается, что в данный момент он считал себя виновным и принимал унизительные побои тростью с мазохистской покорностью как заслуженное и потому ожидаемое наказание.

– Что уставился? Сказать нечего?

– Подождите минуточку, – пробормотал Виктор Филимонович и быстрым шагом направился к гаражу.

В его открытых воротах стоял истуканом Елисей, несколько опешив от увиденного.

– Дай мне в морду хорошенько, – приказал Филимон, подойдя к нему вплотную.

Елисей не удивился, только спросил:

– Насколько хорошенько?

– Челюсть не ломай, но качественно. Чтобы несколько дней вспоминалось. Чтоб, как только я про Зойку подумаю… я когда думаю, вот так рукой по подбородку провожу, сюда и бей.

Елисей попрыгал, примериваясь правой и закрывая свое лицо левой на случай неконтролируемой реакции Филимона. Потом ударил. Филимон устоял на ногах, но к старушке пошел, пошатываясь.

Он решительно взял ее сумку, открыл и высыпал содержимое на снег. Никаких газет из будущего с некрологами – пакеты с тряпьем. Раскидав тряпье ногами, Филимон определил, что документов там нет. Тогда он навис над старушкой и тихо, но очень внушительно приказал:

– Руки!

Старушка чуть согнула ноги в коленках, но руки подняла быстро.

Ощупывая трясущееся тело под многослойной одеждой, Филимон отворачивал лицо. Паспорт, деньги и пенсионное удостоверение были во внутреннем кармане одежонки, напоминавшей пальто на рыбьем меху.

– Парфенова Аделаида Львовна, – прочитал он в паспорте.

– Ада я, – согласилась старушка, опустив руки.

– Вот что, Ада. Паспорт твой побудет у меня, пока ты Зойку навещаешь. Ты калека? – спросил Филимон, покосившись на трость.

– Сам ты калека! Я зимой всегда с палкой хожу, упасть боюсь. И чтоб оттянуть какого-нибудь паскудника, опять же… если что… – Она затихла под его яростным взглядом.

– Следи за своей палкой. Если еще раз поднимешь ее от пола выше двадцати сантиметров, сломаю.

– Ладно. А ты крестик Зойке верни!

Оценив упорство женщины, Филимон кивнул – сделка состоялась.

В доме его ждали старшие дочери и Дездемона. Стояли в прихожей.

– Вот, тут крестная Зойкина приехала погостить, – на этом объяснения Филимона закончились.

– Ты – старшенькая? – ткнула пальцем в Маринку старушка.

– И что дальше? – шагнула к ней девушка, не собираясь прощать увиденное на улице.

– Ничего, ладненькая, – кивнула старушка. – А ты, значит, младшенькая. – Она уставилась на Иринку изучающе и, выдержав пристальный взгляд ее холодных глаз, хмыкнула.

– Младшенькая у нас супчик кушает наверху в постели, – заявила Иринка.

– Уже кушает? Хорошо, хорошо… А ты, значит, здесь за ключницу? – этот вопрос адресовался Дездемоне. – Одна на все – и убрать, и сготовить, и сопли фартуком утереть. Статная женщина. Хороша!

Дездемона распрямила плечи и заалела.

– Спишь с хозяином иногда? – спросила тут же старушка. – Ну и чего он на тебе не женится? Девчонки все равно как родные. Была бы законной мачехой, имела бы право командовать. Глядишь, и Зойку бы уберегла.

Сочтя на этом знакомство законченным, крестная Ада размотала платок, сняла свое пальтецо и шапку и оказалась в шерстяном спортивном костюме с белыми полосками по рукавам и сбоку штанин. Под шапкой слежались коротко стриженные волосы – седые, местами подкрашенные в розовое. Потоптавшись и осмотрев пол, она сняла войлочные полуботинки на молнии, открыв для обозрения шерстяные носки грубой вязки со штопкой на пятках. Под варежками у нее были хлопчатобумажные перчатки с отрезанными кончиками, так что пальцы торчали из раструбов сомнительной чистоты. В таком виде – спортивном костюме, носках и в перчатках – она отправилась наверх, к крестнице.

Зойка сидела на ковре и ждала. Когда дверь в комнату открылась, Зойка уставилась в лицо крестной, стараясь поймать ее взгляд. Крестная открыто посмотрела на Зойку – глаза в глаза, и девочка выдохнула напряжение, расслабилась.

– Я все слышала, как вы там… внизу знакомились. Вы знали мою маму?

– Надежду? Конечно, знала. Она и попросила меня быть твоей крестной.

– Что такое – крестная? – спросила Зойка.

– Это вроде матери-хранительницы. Надежда так сказала, она была набожной, а я – неверующая. Но она дала крестик, который на тебя надели в церкви, значит, крестик должен быть при тебе.

– У меня нет крестика, – Зойка задумалась.

– Ничего, мы его найдем, – успокоила ее Ада. – Что-нибудь сегодня ела?

– Суп.

– Улыбалась? Или не пришлось?

– Да… – Зойка вспомнила сцену во дворе.

– Вот и ладно все у нас.

– А откуда вы…

– Зови меня на «ты».

– Откуда ты узнала, что я… Что у меня…

– Что ты изобразила самоубийство? У меня есть свой источник в окружении Виктора.

Она произнесла имя на французский манер – с ударением на «о».

– Зачем это? – удивилась Зоя.

– Чтобы знать, как живет моя крестница.

– Ничего я не изображала! – Зойка отвернулась от спокойных, чуть насмешливых глаз, подведенных черным карандашом.

– А ты расскажи, как было, мы и разберемся.

– Не собираюсь я ничего рассказывать!

Не обидевшись и не удивившись, крестная обошла комнату, разглядывая картины и отделку камина.

– Настоящий?

– Да. Топится в сильные холода, – коротко ответила Зоя.

– И что, бывают сильные холода?

– До тридцати пяти в прошлом году были.

– Ты что о матери помнишь? – спросила Ада.

– Помню, как она вишни ела. В белой рубашке. Брала по ягодке в пальцы и выдавливала косточки, забрызгивая красным соком кружева на груди. А потом подносила пальцы ко рту и брала ягоду губами. Никогда не выплевывала косточки, а когда видела, как другие выплевывают, она… Ее это раздражало, как будто человек сморкался за едой или пукал.

– Как интересно. – Старушка развернула большое кресло от камина к ковру, чтобы сидеть в нем и видеть Зойку.

– А еще?

– Вот сейчас вдруг вспомнила, как она цыплят в корзинке принесла. Желтых. Еще помню, как она мне сказала за день до смерти, чтобы я была скромной и ласковой, что господь поможет, а она всегда будет глядеть сверху…

– За день? Ну надо же… – Крестная покачала головой, не сводя напряженного взгляда с девочки.

– Да. Она лежала в кровати, а я была в ночной рубашке, это ночью было.

– А что тебе сказал мальчик-узбек?

Зоя испуганно вскинула глаза.

– Что так смотришь? Я уже говорила – у меня есть свой человек в окружении отца. Я много чего о тебе знаю. Знаю, что ты давно просишь отца жениться. Я тебе в этом помогу.

– Уговорите его жениться? – не поверила Зойка.

– Мы вдвоем уговорим.

– Не знаю… Я уже столько ему кандидаток предлагала, а он…

– Мы предложим такую, от которой он не сможет отказаться.

– А вы… ты не слишком самонадеянная?

– Нет. Просто уверена в себе. Расскажешь, как все получилось с узбеком? Отчего ты пошла вены резать?

– Нет! – Зойка была категорична.

– А если так: твоя тайна в обмен на мою?

– Зачем мне твои тайны, – пожала плечами Зойка.

– Это касается тебя и Виктора.

– А! Вам уже донесли, что он возил меня на самоубийство японца?

– Куда? – удивилась крестная.

– Ладно, проехали…

Крестная встала, подошла к камину и потрогала малахитовые вставки по периметру.

– Твой биологический отец – не Виктор, – сказала она тихо, не поворачиваясь.

– Да ладно!.. – опешила Зойка.

– Виктор женился на твоей матери, когда та уже была беременна.

– А он знал?

– Все было по-честному. Виктор знал.

– А где мой отец?

– Понятия не имею. Пропал где-то. Он был суматошный, странный, молодой. По-моему, он даже не знал о беременности Надежды. Да… – крестная вздохнула. – Теперь твоя очередь. Что сказал узбек?

Зойка посмотрела на старушку с удивлением, тяжело дыша. Та стояла у камина, не поворачиваясь к девочке лицом.

– Какая разница? – рассердилась Зойка. – Что ты пристала с этим Тимуркой? Сказал, что я жаба, крыса, уродина! Вот что он сказал.

Крестная повернулась и посмотрела на нее весело.

– Так и сказал? Ты ничего не путаешь? А мне доложили, что мальчик в кабинете рта не открывал, как и положено ребенку при разговоре взрослых. Говорили его отец и твой.

Зойка всполошилась, бегая глазами.

– Какая разница – открывал, не открывал? Он так подумал! Он такое обо мне подумал: этому существу нет названия – помесь жабы с крысой.

– Допустим, я тебе верю – ты узнала его мысли. Влюблена?

– Нет, но… – Зойка задумалась, теребя пуговицу на пижаме. – Я хочу, чтобы все было правильно. Нет, не то… Просто он очень понравился Иринке, а сам весь вечер не сводил глаз с Маринки, а ведь отец с Абакаром договорились, что это я его невеста, если закончу обучение в тринадцать лет! Непонятно говорю, да?

– Все понятно. – Старушка вернулась в кресло, протянула было руку, чтобы погладить сидящую на ковре девочку по голове, но Зойка отшатнулась, увидев ее обрезанные перчатки.

– Иди к отцу, скажи что я у вас жить буду, – убрала руку крестная.

– Все время? – удивилась Зойка.

– Сейчас поживу с тобой, пока каникулы. Весной опять приеду на лето пожить, а в интернат твой буду приезжать каждые выходные.

– Зачем?.. – обалдела Зойка.

– Будем ездить в Ленинград, ходить по музеям. И на концерты, и в рестораны. У меня, между прочим, неплохое образование в области искусств.

– У меня, между прочим, тоже! – Зойка не выдержала такой наглости – впервые увиденная старушка собирается распоряжаться ее свободным временем. – Прошлым летом мы с сестрами обошли и изучили все музеи Рима. Наглядно!

– Это не то, – авторитетно заявила крестная. – С тобой рядом не было собеседника, который знает ответы на все вопросы. Здесь хорошо кормят?

– Дездемона неплохо готовит. Только рыбу любит.

– Где она держит своего сына, не знаешь?

– В каком-то учреждении, она… – Зойка вздрогнула и с ужасом уставилась на Аду. – А ты откуда знаешь? Ну да – «свой человек в доме»… Но ведь об этом… никто не знает!

– Ты же знаешь. – Старушка постучала себя пальцем по лбу. – Мысли!..

– Ой, только не говори, что ты читаешь мои мысли!

– Нет, такого я не умею, – просто ответила Ада.

– И мне не веришь, да?

– Верю, – серьезно ответила крестная. – Я только что в этом убедилась. Ты читаешь мои мысли. Те, которые я позволяю тебе читать.

– Как это – «позволяю»? – удивилась Зойка.

– Цыплята! – Ада многозначительно подняла указательный палец – хорошо был виден только ноготь из обрезков хлопчатобумажной вязки. – Когда ты рассказывала о Надежде, я представила, как она трогает цыплят в корзинке. Ты тут же выдала воображаемое мною действие за свое воспоминание.

– А что, цыплят не было? – выдохнула с ужасом Зойка, не предполагавшая подобных ловушек: теперь не только чужие мысли, но и чужое воображение придется терпеть!

– Понятия не имею, но точно знаю, чего не было. Она лежала последнюю неделю в коме и скончалась, не приходя в сознание, и не могла с тобой разговаривать. Но допускаю, что чувствовала твое присутствие рядом. А ты чувствовала ее мысли. Ты же не читаешь, ты чувствуешь мысли, так ведь?

– Это какое-то невозможное уродство! – выкрикнула Зойка и закрыла лицо ладонями.

– Ничего подобного. Многие люди чувствуют на расстоянии беду с близкими, угадывают, что случится через минуту. Я вот только думаю… – Ада убрала руки девочки от лица и посмотрела в глаза, обхватив ее забинтованные запястья. – Ты же не позавчера узнала о таких своих возможностях. И если не влюблена, тогда – почему? Почему ты это сделала?

– Потому что выходит – все бессмысленно! – повысила голос Зойка, выдергивая у нее руки. – Что же мне теперь по жизни придется все знать наперед?! Я буду читать мысли всех мужчин, которые мне понравятся, как с этим жить?!

– Действительно, – задумчиво согласилась Ада. – А как у тебя с половым созреванием?

– У меня месячные пришли в прошлом месяце!

– А кричишь зачем? Больная тема? Я подумала, что ведь до этих месячных ты как-то не задумывалась, что будешь делать со своим даром рядом с понравившимся мальчиком.

– Он мне не нравится! Он придурок! И никакой он не потомок Александра Македонского! Женщину-согдианку, на которой женился Александр, и ее тринадцатилетнего сына потом отравили! Но отцу ведь ничего не докажешь…

– Ладно, не с этим, с другими. Ведь ты не задумывалась?

– Ну и что?! – не поняла Зойка.

– А то, что это – всего лишь химия. Твой организм начал вырабатывать новые гормоны, они воздействуют на мозг определенным образом.

– Ну и что… – притихла Зойка.

– Обидно девочке с таким даром идти на поводу у естественных химических реакций организма. Ты же не обижаешься на свою попу с кишечником, когда они выводят плохо пахнущие отходы жизнедеятельности. Ты воспринимаешь это как нечто естественное. Попробуй отнестись таким же образом и к другим особенностям своего организма.

Помолчав, Зойка вскинула на сидящую в кресле старушку глаза, полные слез. Та тут же достала платок не первой свежести и от души высморкалась.

– Не плачь, а то я сама очень слезливая, – сказала она. – Где у вас телевизор? Через час начнется сериал. Хорошо бы еще что-нибудь поесть перед экраном.

Зойка принесла целый поднос еды и села с крестной смотреть сериал. Она ела и смотрела, пока не задремала, прислонившись щекой к коленке Ады.