332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Нина Соротокина » Фавориты Екатерины Великой » Текст книги (страница 16)
Фавориты Екатерины Великой
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:54

Текст книги "Фавориты Екатерины Великой"


Автор книги: Нина Соротокина






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«Матушка, Варенька, душа моя, жизнь моя! Ты заспалась, дурочка, и ничего не помнишь… Я, идучи от тебя, тебя укладывал и расцеловал и одел шлафроком и одеялом и перекрестил…»

«Варенька, моя жизнь, красавица моя, божество мое; скажи, душа моя, что ты меня любишь, от этого я буду здоров, весел, счастлив и покоен; моя душа, я весь полон тобой, моя красавица. Прощай, целую тебя всю…»

От Вареньки тоже остались письма, это одно из последних, когда любовь к ней князя пошла на убыль: «Если вы помните Бога, если вы когда-нибудь меня любили, то прошу вас забудьте меня навеки, а я уже решилась оставить вас. Желаю, чтобы вы были любимы тою, которую иметь будете, но верно знаю, что никто вас столь любить не может, сколько я дурачилась понапрасну; радуюсь, что в одну минуту узнала, что я только была обманута, но нелюбима вами».

Остались и безымянные любовные письма, их много. Потемкин нравился женщинам, он умел увлечь, очаровать, слава его сияла ореолом – что говорить! И все эти годы шла активная переписка с императрицей. Потемкин был предан ей до конца: «Душа моя бесценная, ты знаешь, что я весь твой и ты у меня одна. Я по смерти тебе верен, и интересы твои мне нужны», то есть и князь, и императрица понимали: любовь отдельно, дело отдельно. Тон этих писем разный. После разрыва обращения носили официальный характер: «Милостивый государь!» или «Князь Григорий Александрович!», потом сердце императрицы смягчилось, Потемкин был ей родным и близким человеком, появилось и «батенька князь», и «милый мой друг», и «друг сердечный». И Потемкин отзывался с забытой нежностью: «Моя матушка родная, люблю тебя беспримерно…» Екатерина действительно заботилась о Потемкине почти по-матерински.

Флирты, увлечения, вечный любовный запал – вещь обычная при дворе, но к концу жизни Потемкину повезло, он вдруг влюбился, как мальчишка. Предметом страсти стала юная Прасковья Андреевна Потемкина, урожденная Закревская. Прасковья Андреевна была женой троюродного брата Потемкина.

«Жизнь моя, душа общая со мною! Как мне изъяснить словами мою к тебе любовь, когда меня влечет к тебе непонятная сила, и потому я заключаю, что наши души с тобою сродни… нет минуты, моя небесная красота, чтобы ты выходила у меня из памяти! Утеха моя и сокровище мое бесценное, – ты дар Божий для меня… Из твоих прелестей неописанных состоит мой экстазис, в котором я вижу тебя перед собой… Ты мой цвет, украшающий род человеческий, прекрасное творение… О, если бы я мог изобразить чувства души моей о тебе!»

«Экстазис», это возбужденное состояние, касалось не только любви, он пребывал в нем всегда, когда осуществлял свои фантастические проекты, но экстаз по отношению к Прасковье Андреевне усугублялся тем, что чувство это носило платонический характер. Недаром он долго уверял себя, что испытывает к молодой красавице отцовское чувство. Как выразить любовь? Он обещает выстроить ей дворец – «дом в ориентальном вкусе, со всеми роскошами чудесными». Причем «роскоши», по замыслу дарителя, должны иметь иронический, насмешливый характер, подчеркивающий несравненную красоту Прасковьи Андреевны. «В круг по другим местам разные будут живописи: Купидон без стрел и в чахотке, Венус вся в морщинах, Адонис в водяной болезни. А на главном месте лучшим живописцем напишется моя несравненная душа, милая Прасковья Андреевна, с живостью красок сколь будет возможно: белое платьецо, длинное, как сорочка, покроет корпус, опояшется самым нежным поясом лилового цвета, грудь открытая, волосы, без пудры, распущенные, сорочка у грудей схватится большим яхонтом…» Когда читаешь «Венус вся в морщинах», на ум невольно приходит Екатерина, постаревшая возлюбленная. Словно ей в пику все это сочинено.

Это писал он за два года до смерти, ему 50 лет, по нашим временам – мужчина в самом соку, по меркам XVIII века – мечтательный старик сладострастник.

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов (1758-1803)

Этот фаворит от всех прочих отличается тем, что сам по доброй воле бросил сомнительную дворцовую должность, «сделал глупость», по словам Потемкина. Виной тому была любовь, но не только. При Мамонове Екатерина встретила свое шестидесятилетие. В ту пору женщины любого звания обязательно румянили лицо, знатные особы пользовались дорогой французской косметикой – румянами, женщины попроще создавали румянец простой свеклой. Белила тоже были обязательны. Представьте себе выбеленное лицо и ярко-алые пятна на щеках. Молодость, как говорится, ничего не изуродует, хоть наголо постригись, но дама преклонных лет с подобным ликом может и отпугнуть любого. По счастью, Екатерина не пользовалась косметикой, и цвет лица ее был по-прежнему свежим, но от былой красоты мало что осталось. Стоматология тогда была в зачаточном состоянии, то есть императрица была несколько беззуба, а это очень уродует женщину. А ведь как ранее восторгались улыбкой императрицы! Она располнела, носила свободного покроя платья, их прозвали «молдаванскими», туфли на низком каблуке, и только прическу позволяла себе замысловатую, волосы у императрицы до самой старости были очень хороши.

Дмитриеву-Мамонову, когда он попал «в случай», было 28 лет. Происходил он из дворянского смоленского рода. Отец, Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов (1724-1810), по свидетельству энциклопедии, был правителем Смоленского наместничества и сенатором. Статья из «Сборника биографий кавалергардов» сообщает, что он «издавна служил в дворцовом ведомстве». Видимо, и то и другое правда, важна последовательность. Князь Потемкин состоял с ним в дальнем родстве, Денис Иванович Фонвизин тоже был его дальним родственником, мать у драматурга была из рода Дмитриевых-Мамоновых. Александр Матвеевич был хорошо образован, великолепно знал французский, итальянский и немецкий языки тоже были ему не чужды, и, что удивительно, он и по-русски очень хорошо говорил и писал. Тогда среди высшей знати это было редкостью. К его образованию приложил руку дядя – барон Строганов.

С детства Александр был записан в Измайловский полк, службу он начал в 1784 году адъютантом Потемкина. Как только около Екатерины возникло вакантное место, верный себе Потемкин представил его императрице. Вот анекдот на этот случай. Потемкин условился с императрицей, что пошлет к ней с молодым человеком картину, не знаю, что на ней было изображено, пейзаж или натюрморт. Ответ Екатерины Потемкину должен был служить оценкой претендента. «Ну, что сказала государыня про картину?» – спросил князь Мамонова после визита во дворец. «Картина хороша, но колорит дурен», – слово в слово передал Александр ответ государыне, что и решило дело. 19 июля 1786 года Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов получил чин полковника и флигель-адъютанта императрицы, переехал во дворец в личные покои, а несколько позднее его пожаловали чином генерал-майора и званием действительного камергера.

Балязин, ссылаясь на отзывы современников, пишет, что Мамонова, в отличие от других фаворитов, нельзя было назвать красавцем. Высок, хорошо сложен, здесь все без изъяна, но общий вид портили «калмыковатые», несколько раскосые глаза. Я думаю, современники ошибались. Судя по портрету работы Левицкого, Мамонов был ослепительно хорош. Можно предположить, что ему польстил художник, но правильнее сказать, что просто мода поменялась. В наше время чуть раскосые глаза – это то самое, что придает индивидуальность, шарм и неотразимость. Главное, чтоб он самой императрице нравился, а она о нем пишет в письме Гримму: «…чудные черные глаза с тонко вырисованными бровями, рост несколько выше среднего, осанка благородная, поступь свободна. Одним словом, мы столько же основательны по характеру, сколько отличаемся силой и блестящей наружностью».

Дворцовое прозвище Мамонова экзотично и мрачновато – Красный Кафтан, ассоциативно прозвище отсылает куда-то в мрачные времена Ивана Грозного, но все совсем не так, просто Александр Матвеевич обожал свой малиновый бархатный кафтан, которые ему очень шел. «Под красным кафтаном скрывается, – пишет Екатерина Гримму, – превосходнейшее сердце, соединенное с большим запасом честности; умны мы за четырех, обладаем неистощимой веселостью, замечательной оригинальность во взглядах на вещи, в способе выражения удивительной благовоспитанности».

Первое время она присматривалась к молодому человеку, особенно не обольщаясь на его счет. Умен – несомненно, образован, хорошо рисует, книжки почитывает, но слишком скромен, нельзя понять, пригоден ли он к государственной службе. Через пять месяцев (1787 год) императрица взяла его с собой в поездку в Крым и за полтора года самого тесного общения изменила о нем свое мнение. В царском картеже было много важных особ и даже, как уже сообщалось, два императора. Мамонов со всеми умел находить общий язык, в беседах был раскован, обходителен, словом, им можно было гордиться. Екатерина решила, что будет готовить своего любовника на роль вице-канцлера в помощь Безбородко. Она исходатайствовала для него титул графа Священной Римской империи и даже повелела ему присутствовать на совете. Но не тут-то было, молодого человека совершенно не интересовали государственные дела, к ним у него и сердце не лежало, да и способностей не было.

Будущий канцлер Безбородко, а тогда статс-секретарь императрицы относился с Мамонову крайне настороженно, обвиняя его в деспотизме и злобном характере. Сравнивая Ланского и Дмитриева-Мамонова, он писал приятелю своему Воронцову в Лондон: «Ланской, конечно, не хорошего был характера, но в сравнении сего, сущий ангел. Он имел друзей. Не усиливался слишком вредить ближнему, о многих старался, а сей ни самим приятелям своим, никому ни о чем помочь не хотел. Я не забочусь о том зле, которое он мне наделал лично, но жалею безмерно о пакостях, от него в делах происшедших, в едином намерении, чтоб только мне причинить досады».

Может быть, это письмо было написано под горячую руку? М. Гарновский, секретарь Потемкина, в своем дневнике от 1787 года написал: «Александр Матвеевич много может, нет в сем ни малейшего сомнения. Никто из предшественников его не в состоянии был поколебать власть докладчика, а он оную колеблет». Докладчиком в данном случае был Безбородко. Иностранцы тоже снисходительны к Мамонову. Сегюр, например, отзывается о нем очень хорошо, князь де Линь подчеркивает раскованность и непринужденность Мамонова в поведении с императрицей, он-де один «говорит ей правду», то есть позволяет себе спорить и иметь собственное мнение.

От прочих фаворитов Дмитриева-Мамонова еще отличало его отношение к наследнику Павлу и всему его семейству. Историки не устают напоминать, что фавориты глумились над Павлом и вели себя по отношению к нему крайне дерзко. «Глумились» – слишком сильно сказано, а дерзость их выражалась в том, что они унизительно не замечали гатчинского принца. Все двадцать три года пребывания Павла в наследниках он рвался к государственной работе, и все эти годы Екатерина из кожи вон лезла, чтобы его к этому не допустить. Мамонов действовал умно, он был очень почтителен с семьей наследника, при каждом случае старался угодить и показать свое расположение.

Валишевский описывает такой случай. В день своего тезоименитства Екатерина пожелала получить от Мамонова подарок, который сама же загодя купила – серьги за 30 000 рублей. Серьги не попали в руки Мамонову, потому что их раньше увидела супруга Павла: «Ах, ох, какая прелесть!» Екатерина тут же подарила эти серьги невестке. Зная подоплеку этого дела, великая княгиня решила поблагодарить Мамонова – косвенного виновника подарка, для чего пригласила его к себе. При дворе от императрицы не было тайн. Она узнала о приглашении, закатила Мамонову сцену, а невестке послала письмо с выговором, «чтоб впредь она не придумывала ничего подобного». И как это все понимать? Из-за такой мелочи такая склока! Павел, сочувствую Мамонову, который уж совсем был ни при чем, послал ему табакерку, украшенную бриллиантами. Мамонов попросил у Екатерины позволения нанести визит наследнику, чтобы поблагодарить за подарок. Императрица милостиво разрешила, но с условием, чтобы Мамонова сопровождал ее доверенный человек. Вежливый визит не состоялся.

Походя несколько слов о Русско-шведской войне 1788 года. Шведы, видя, что Россия прочно увязла в войне с Турцией, решили воспользоваться случаем и попытаться вернуть земли, отнятые у них Петром I. Они были уверены в своей победе, но Россия, ведя войну на два фронта, разбила шведский флот и одержала полную победу.

На войну со Швецией Екатерина послала сына. Вряд ли она рассчитывала на его полководческие способности, просто хотела удалить его от двора, сын, как немой укор, одним своим видом вызывал у нее раздражение. Уезжая в армию 4 января 1788 года, Павел написал несколько писем – жене, детям, даже составил подробное завещание на 45 пунктов – война есть война, мало ли что может случиться. Жене он пишет: «Воображая возможность происшествий, могущих случиться в мое отсутствие, ничего для меня горестнее, а для отечества чувствительнее себе представить не могу, как если бы вышним проведением суждено было в самое сие время лишиться мне матери, а ему государыни. Такое происшествие было бы истинное для нас посещение Божие». Далее следуют подробные указания, как себя вести, если бы «высшее проведение» поступило предсказываемым образом. Разумеется, письмо должно было остаться в «непроницаемой тайне».

Тайна эта и так носилась в воздухе. Екатерина не была особенно физически здоровым человеком, болела, выздоравливала и опять болела. Но каждому было ясно, что она не вечна. Понимал это и умный Мамонов. Вот и подстилал себе соломку, чтоб не больно падать.

А при дворе ему жилось плохо, тесно, скучно, без разрешения государыни из дворца нос не высуни. Секретарь императрицы Храповицкий аккуратно и каждодневно вел «Дневник», в котором записывал все движения и сквозняки дворцовой жизни. Вот цитатка из дневника: «После обеда ссора с графом Александром Матвеевичем. Слезы. Вечер проводили в постеле». В этой записи нет ничего особенного, слезы у Екатерины были близкие, она не раз плакала и от обиды на любовников своих, и из-за государственных неурядиц, когда срывался вдруг тщательно продуманный план. В чем же сейчас причина слез? Продолжим выдержку из «Дневника»: «Сказывал З. К. Зотов, что паренек считает жилье свое тюрьмою, очень скучает и будто после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют».

Зотов – камердинер императрицы, он знает больше Храповицкого, потому что вхож в покои государыни в любое время, да и «паренек» с ним более откровенен. А вот еще случай – за все пребывание Сегюра в Петербурге Мамонов только один раз получил разрешение присутствовать у него на званом обеде. Фаворит полетел туда на крыльях. Кончился обед, гости встали из-за стола и с удивлением увидели под окном карету ее величества. Сама государыня прогуливалась рядом, бросая нетерпеливые взгляды на окна французского посла. Ждала, следила, как бы кто другой не перехватил ее милого.

Да, Екатерина ревновала Мамонова, и не скажешь даже, что «к каждой юбке». Окружение императрицы уже заметило и предмет воздыхания. Нельзя выходить из дворца, так найдем предмет воздыхания внутри золотой клетки. Этим предметом стала фрейлина императрицы – шестнадцатилетняя княжна Дарья Федоровна Щербатова. Первым интерес «паренька» к юной фрейлине заметил Потемкин и предупредил об этом Екатерину. Та не поверила, не захотела поверить, и активно защищала возлюбленного. Но, как гласит пословица, «дыма и любви от людей не спрячешь».

Как бы опровергая подозрение, Екатерина засыпала Мамонова подарками. 1 мая 1788 года его назначают шефом Казанского кирасирского полка, затем поручиком Кавалергардского полка с производством в генерал-поручики, затем его пожаловали титулом графа Священной Римской империи. За три первых месяца 1789 года он получил от императрицы до полумиллиона рублей.

Но награды и чины не радуют фаворита. Он хандрит, он не весел, болен, наконец, а потому просит отпустить его для поправки здоровья в Москву. Разумеется, Екатерина никуда его не отпустила. Он пытается какой уж раз объясниться, жалуется на отвращение к придворной жизни, на болезненные припадки, на «грусть стесненного духа». «… мешается в речах, все ему скучно и грудь болит», – жалуется Екатерина Храповицкому. Налицо вся та же болезнь «временщиков», – хандра, депрессия. Чехов Антон Павлович и его друзья называли любовные утехи звонким словом «тараканиться». Очевидно, должность фаворита не так легка, как кажется на первый взгляд, она изматывает, забирая не только физические силы, но и душевные.

В июне 1789 года Мамонов просит у Екатерины совета, фактически это просьба об отставке, и еще вопрос, как деликатно выйти из этого положения. Ведь случай небывалый, чтоб сам фаворит просил: отпусти, матушка, мочи нет! Для Екатерины это был сильнейший удар по ее самолюбию как императрицы и как женщины. Нашелся человек, который, ходя вокруг и около, хоть и косвенно, но дал знать, что она старуха. Разговор, судя по запискам Гарновского, длился около четырех часов, был полон взаимных упреков, государыня вышла из покоев графа вся в слезах. Мамонову тоже было не сладко, он ощущал себя черствым, неблагодарным человеком.

Надо было найти достойный выход из положения. Двор должен воспринять уход Мамонова как естественный, как некий подарок императрицы. Фаворита надо женить!

Вот что написал Храповицкий 23 июня в своем дневнике, обиженная Екатерина была откровенна со своим секретарем: «Сама мне сказать изволила: он пришел в понедельник, стал жаловаться на холодность мою и начинал браниться. Я отвечала, что сам знает, каково мне с сентября месяца и сколько я терпела. Просил совета, что делать? Советов моих давно не слушаешь, а как отойти, подумаю. Потом послала к нему записку: для блестящего отступления мне пришла в голову мысль о браке с дочерью графа Брюса. Брюс будет дежурный, я дозволила ему привести дочь; ей тринадцать лет, но она созрела, я это знаю. Вдруг отвечает дрожащей рукой, что он с год как влюблен в Щербатову и полгода как дал слово жениться».

Хоть и предупреждал Екатерину Потемкин, и даже имя называл, для нее это был новый удар – год влюблен, значит, целый год притворялся! Обещал жениться Щербатовой, а ей, следовательно, полгода врал про болезни и вероломно благодарил за подарки. Сватая Мамонову девицу Брюс, она уговаривала его, что-де женитьба ничему не помешает, ты, голубь мой, останешься в прежней должности, но неблагодарный всем пренебрег. Это ли не унизительно!

Но Екатерина была разумной женщиной, она умела держать удар и в горе была величественна. «Бог с ними, – записывает Храповицкий слова императрицы, – я простила их и дозволила жениться». По обычаю, Екатерина сама обручила Мамонова и княжну Щербатову, ее фрейлину, – оба стояли на коленях, все плакали – умилительная картинка! Бракосочетание состоялось 1 июля 1789 года в придворной церкви, на венчании императрица не присутствовала.

Екатерина не изменила своему правилу, за отставкой фаворита последовали подарки: 2250 крепостных душ и деньгами 100 000 рублей. Уже на следующий день после свадьбы Мамонов поутру пришел прощаться с государыней, и в ту же ночь молодые отбыли в Москву. Считалось, что Мамонов едет в годовой отпуск.

Любимое туристами место под Москвой – Дубровицы. Усадьба и чудо-церковь, построенная дядькой Петра I Голицыным, стоят в месте слияния рек Десны и Пахры. Дубровицы купил у Голицыных Потемкин, но князю Таврическому недосуг было там жить, и Екатерина перекупила у него Дубровицы для фаворита Дмитриева-Мамонова. Там молодые и поселились. Кажется, живи да радуйся, но графа не оставила тоска. Еще родители масла в огонь подливали. Их потрясла отставка сына, во всем они винили молодую жену, она-де сломала сыну карьеру. Его ждало такое будущее, а он теперь прозябает в подмосковной дыре. Сам Александр Матвеевич пребывал в растерянности – может быть, он действительно сделал большую глупость?

Екатерина не вычеркнула Мамонова полностью из своей жизни, у них завязалась переписка. Отвергнутой императрице любопытно было, чем дело кончилось, чем сердце успокоилось. Ее собственное сердце пока не успокоилось от перенесенной обиды. Она пишет Гримму в 1790 году: «Что касается неблагодарных, то они очень строго наказали сами себя. По-видимому, семейного ладу нет. Да и что может быть хуже положения человека, одаренного умом и имеющего познания, как очутиться в тридцать лет в деревне с женой брюзгой и капризной, которую он ежедневно попрекает, что остался один с ней и для нее». Злорадствует императрица!…

Мамонов не отличался сильным характером и уже через год попросился обратно в Петербург. Но Екатерина не пожелала видеть бывшего фаворита, она только из года в год продлевала его отпуск. В 1790 году у четы Мамоновых родился сын Матвей, потом дочь Татьяна.

После смерти Екатерины Павел I предложил Мамонову вернуться в Петербург и поступить на службу в Казанский кирасирский полк, шефом которого он был. В случае нежелания служить император разрешал подать в отставку, чем Мамонов и воспользовался. 20 декабря 1796 года отставка была им получена.

Дарья Федоровна умерла в 1801 году, ей было тридцать лет, спустя два года скончался и ее супруг Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов. Трагична судьба их детей. Сын Матвей Александрович был очень яркой личностью, он участвовал в Отечественной войне, с князем Орловым одним из первых организовал тайное общество – предтечу декабристов, но потом заболел, у него повредился рассудок. Кончил он жизнь фактически под домашним арестом, все богатство родителей пошло прахом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю