Текст книги "Счастливая девочка (повесть-воспоминание)"

Автор книги: Нина Шнирман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Дед Мороз

Папа приехал, и Мамочка сказала, что он настоящий Дед Мороз – «привёз на себе шестьдесят килограмм риса, двадцать килограмм сухофруктов и корицы»! Бабушка сделала руки на груди и сказала:

– Жоржик! Вы нас просто спасли! Бедные дети голодали – так и погибнуть недолго!

– А что такое «погибнуть»? – спросила я.

– Это значит умереть, – сказала Эллочка и нахмурилась. Я удивилась и чуть не засмеялась.

– Мамочка, разве можно умереть от голода? – спрашиваю.

– Можно, – отвечает Мамочка. Мы все сидим и едим рисовую кашу с сухофруктами. Я говорю:

– Такая каша вкусная, что даже что-то на спине делается, не знаю что.

Все смеются, а Бабушка говорит:

– Это мурашки по спине, оттого что так вкусно!

Я спрашиваю:

– А «мурашки» – они вроде клопов или вошек?

– Нет, нет, – говорит Бабушка, – мурашки это от удовольствия. Кажется, что кто-то по спине бегает и тебя щекочет, а там никого нет!

После еды я иду поговорить с Папой. Я никогда не видела «сухофруктов», и мне очень интересно, что это такое. Папа мне про всё рассказывает, он так всё хорошо объясняет: как они растут и как из них делают «сухофрукты», я раньше этого не знала! Оказывается, он привёз курагу, чернослив, урюк, изюм, кишмиш и сушёные яблоки – они все такие сморщенные, но такие вкусные, что от них по спине бегают Бабушкины мурашки!

– Что тебе больше всего понравилось? – спрашивает Папа.

– Изюм и кишмиш, – говорю.

– Понятно, – говорит Папа, – они самые сладкие.

– А почему Анночка только половину каши съела и у неё живот заболел? – спрашиваю я у Папы. Он ведь очень умный!

– Она самая маленькая, ей три года, долго… долго мало ела и отвыкла от еды, – объясняет Папа.

– Она привыкнет обратно? – спрашиваю.

– Очень скоро привыкнет, – говорит Папа, потом мне подмигивает и – как будто у нас с ним секрет – говорит тихо: – А сейчас я пойду готовить что-то вкусное!

– Что? – спрашиваю я шёпотом.

– ЖЕЛЕ! – И Папа так это говорит, что я понимаю: это что-то необыкновенное.

Папа на кухне, но я туда пойти не могу, там сейчас много людей, а я давно ещё Мамочке обещала не ходить на кухню «лишний раз», потому что там «мало места и много кипятка». Я попрыгала в прихожей, пошла с Анкой сказки почитала. Выхожу в прихожую – и Папа с кухни идёт, несёт большой таз, а из таза пар! Бабушка ему дверь открывает, он выходит на лестницу, а я стою как дурочка и не знаю, что делать. И думаю: почему он с тазом на улицу идёт, ведь в тазу стирают?! Надо бежать, думаю, посмотреть, что он делает и что там в тазу! Одеваюсь и бегу на улицу. Там мороз, солнце светит, таз стоит в снегу, а Папа рядом с тазом, и в руках у него длинная палочка – это термометр, но он почему-то очень длинный! Я смотрю в таз – там коричневая вода, очень много сухофруктов, и они все разморщились! Над тазом пар, а под тазом снег растаял. Папа поднимает таз и ставит его в снег рядом.

– А когда желе будет? – спрашиваю.

– Скоро, – отвечает Папа, сует градусник в таз, вынимает, смотрит на него и говорит весело: – Часа через два.

– Через два-а часа-а… – Я так расстроилась! Ну как же можно ждать целых два часа, думаю. – А раньше нельзя?! – спрашиваю.

– Нет, – говорит Папа и объясняет: – Сначала всё это должно охладиться градусов до пяти, в общем, близко от ноля, а потом загустеть. Кстати, Мартышка, ты знаешь, что такое ноль?

Я думаю, вспоминаю, что мне Мамочка и Эллочка объясняли, и говорю:

– Это от одного надо отнять один.

– Неплохой ответ, – смеётся Папа. Он опять переставляет таз на свежий снег, потому что этот уже под тазом растаял, смотрит на меня и говорит: – Беги домой – желе застынет не скоро, а на улице двадцать пять градусов мороза!

Мы все сидим за столом и едим желе. Это самая вкусная еда, которую я ела когда-нибудь! У меня по спине «бегают мурашки», мне вкусно во рту, мне вкусно в животе, мне вкусно в груди и даже в голове!

– Папа, – говорю, – это так вкусно, что хочется очень высоко подпрыгнуть, а потом не сразу вниз упасть!

И все начинают хохотать. Мы наелись, сидим за столом, всем очень хорошо, даже у Анночки живот не болит! Мамочка разговаривает с Папой, мы втроём на них смотрим, а Бабушка что-то зашивает. Анночка улыбается просто так и вдруг говорит:

– Папочка, а у нас вошки в голове!

– Знаю, – кивает Папа, – мне Мама говорила. Кстати, Надежда Ивановна, – спрашивает он Бабушку, – когда дают горячую воду?

– Дают раз в неделю, после пяти вечера, – отвечает Бабушка, – как раз сегодня будет горячая вода, но на семью получается один час.

У нас недавно появились вошки в голове – это такая гадость, они ещё хуже клопов, они кусаются, голова чешется и очень противно! Мамочка «вычёсывает» их из наших волос над белой бумагой над столом – всем по очереди, а потом снимает у нас с волос маленькие белые, на рис похожи, их зовут «гниды». Когда я у Анночки в голове вижу вошку, а Мамочки дома нет, я сама эту вошку вытаскиваю у неё из волос и давлю её. И мне эту вошку совсем не жалко!

Папа говорит:

– Вши – вещь недопустимая! Сейчас я постригу вас троих машинкой наголо, потом помою вам всем голову с керосином, потом мы вас быстро выкупаем – и всё, больше никаких вшей!

Мы с Анночкой очень обрадовались, а Эллочка почему-то не очень обрадовалась и даже нахмурилась.

И Папа постриг нас «наголо», помыл нам голову с керосином, Бабушка с Мамочкой нас быстро помыли, и мы сели за стол доедать желе! Мамочка смотрит на нас и говорит:

– Какие у меня девочки симпатичные!

Я смотрю на девочек – Анночка без волос стала ещё красивее, а Эллочка, хоть она не ангел, но тоже оказалась очень красивой, а я раньше не замечала. У неё глаза синие-синие, и на краю их как будто кто-то обвел чёрным карандашом. А волосы у неё были очень чёрные. А у Анночки были светлые, как золотые. Эллочка и Анночка очень красивые, но без волос немножко непонятные!

Папа уехал в город, где он «работает для фронта». Мне хочется, чтобы он поскорее приехал опять – с ним очень интересно разговаривать, он делает ЖЕЛЕ! Но самое главное, он стал похож на Мамочку и Бабушку, а я раньше это совсем не понимала и даже иногда совсем про него забывала. Я это Эллочке рассказала, она сказала, что я легкомысленная!

Дедушка Никифор

Мы все втроём заболели «ветрянкой» – я не знала, что бывают такие противные болезни. Всё у меня чешется, а почешешь – всё равно чешется, иногда даже ещё сильнее. Мы каждый день уже с утра ждём, когда Мамочка придёт, у неё есть волшебство против этой болезни. А сейчас нам жарко, температура высокая, мы с Анночкой лежим на сундуке, а Эллочка на своём топчане и говорим про сказку – нам только что её Бабушка прочитала. Сказка называется «Скирлы-скирлы». Медведю ногу отрубили, он приделал себе липовую, взял берёзовую палку, идёт, бедный, и поёт: «Скирлы-скирлы! На липовой ноге, на берёзовой клюке! Все по сёлам спят, по деревням спят! Одна баба не спит, мою шерстку прядет, мое мясо варит!»

Я так рассердилась на эту бабу, что даже чесаться меньше стала! Взяла, это место ещё раз перечитала и говорю:

– Да что же это такая баба-чертовка! Ногу отрубила, да ещё его шёрстку прядет и его мясо варит!

Анночка говорит:

– Я боюсь медведя!

А Эллочка говорит:

– Всё это ерунда!

Я возмутилась и говорю:

– Как это «ерунда»?! Человеку ногу отрубили, его шёрстку прядут, его мясо варят, а ты говоришь «ерунда»! Я бы эту чёртову бабу так избила, я бы её об пол головой била бы и била!

Элка рассердилась и говорит:

– Дай книжку!

Я кидаю ей книжку, она её ловит, открывает, читает и говорит:

– Ну, во-первых, ногу медведю отрубила совсем не баба, а мужик…

– Ну и что, – кричу я, – а зачем она его шёрстку прядет и его мясо варит?!

Элка говорит:

– Всё это глупости – это же сказка, ты прямо как маленькая! – И отворачивается, не хочет больше говорить.

Я лежу и очень сержусь на эту бабу, а пожаловаться некому. Приходит Бабушка и говорит:

– Дети! Я сшила вам «лапочки», сейчас всем надену.

– А зачем? – спрашивает Анночка.

– Понимаешь, деточка, – объясняет Бабушка, – это такая болезнь, что днём и ночью всё чешется и образуются болячки. И вот ночью у тебя личико зачешется, ты его сразу начнешь чесать и сковырнешь все болячки, которые там есть, – и потом на этом месте будут ямки, и ты станешь некрасивой! А если ты наденешь эти «лапочки» и в них почешешься, то ты себе ничего не сковырнёшь.

– Бабушка, – спрашивает Эллочка и делает кривую голову, – а почему ты думаешь, что если на лице что-то сковырнешь, то потом станешь некрасивой?

– Я, деточка, это знаю, – говорит Бабушка, – потому что, когда мне было пять лет, я болела чёрной оспой!

Бабушка так сказала «чёрной оспой», что мне стало очень-очень странно, и Эллочке, наверное, тоже. Я на сундуке подскочила, Элка села на своём топчане, Анночка зажмурилась, потому что мы её напугали. Эллочка просит:

– Бабушка, как ты заболела чёрной оспой?

И Бабушка рассказывает:

– Мне было лет пять. Мама с папой взяли меня, мою старшую сестру Паню и поехали из Петербурга в деревню – навестить папиных родителей. В это время в России уже началась эпидемия чёрной оспы. Болезнь страшная, если человек ею заболеет, то почти наверняка умрёт, а если выживет, то лицо его на всю жизнь останется изуродованным. Но в России уже начали делать прививки от чёрной оспы. Прививка, дети, это укол лекарства, после которого люди не болеют этой страшной болезнью. И вот, на второй или третий день после нашего приезда, в деревню приехали врачи и объявили через старосту деревни, что будут делать «уколы от оспы». Всем – от грудных детей до самых старых стариков! А я почему-то очень понравилась своему дедушке Никифору, и он, услышав об уколах, сказал: «Да разве отдам я этого ангелочка извергам на погибель!» – и спрятал меня далеко от дома в капусте. Меня не нашли. Всем, кроме меня, сделали прививку, и вскоре я заболела чёрной оспой. Кроме меня, не заболел никто, так как всем прививку сделали. Я долго болела, не умерла, но лицо мое после выздоровления было изуродовано – оно всё было в небольших, но глубоких ямках.

Мы молчим, а потом Эллочка говорит:

– Какая ужасная история! Но, Бабушка, – Элка даже руки к груди прижала, – у тебя нет на лице ни одной ямки, и кожа очень нежная!

Бабушка смеётся:

– Деточка, ты привыкла к моему лицу и многого не замечаешь. Потом, я заболела в пять лет, к четырнадцати годам ямки немного сгладились, к восемнадцати ещё больше, к двадцати пяти годам осталось очень мало, но совсем ровным мое лицо не стало и никогда уже не будет.

Я очень расстроилась и говорю:

– Бабуся, но почему твой дедушка такой… – я чуть не сказала «дурак», – взял и отнёс тебя в капусту? Почему он не дал тебе укол сделать?

– Мой дедушка был такой хороший, добрый, – говорит Бабушка. – Она улыбается, и ей грустно, сразу вместе. – Но он был необразованный крестьянин, боялся врачей, считал их извергами.

Анночка вдруг «умничает», как говорит Даша, и говорит:

– Он боялся врачей, потому что они горло смотрят и на язык ложкой жмут – тогда тошнит.

– Мы сейчас все наденем «лапочки», – говорит Эллочка, – наденем и не будем снимать, ты не волнуйся, Бабушка!

И мы надеваем «лапочки». К вечеру опять поднимается температура, очень жарко, и так всё чешется, что даже трудно терпеть! И когда уже совсем трудно терпеть, приходит Мамочка. Мы хором кричим: «Мамочка пришла!» Она смеётся и говорит: «Сейчас буду колдовать!», берёт на руки Анночку, качает её и говорит-поёт: «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех колдует мама!» Она повторяет это несколько раз, и Анночка засыпает у неё на руках, тогда она кладёт её на сундук, прикрывает одеялом и целует. А я жду, не могу дождаться, когда она возьмёт меня на руки. Она берёт меня на руки – я чувствую её тепло, но от него не жарко, мне сразу становится легче, и не так всё чешется. Она прижимает свои губы к моему лбу – и я ничего больше не чувствую, только её губы, руки и её тепло, от которого не жарко. Мамочка качает меня и тихо говорит-напевает: «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех колдует мама!» Мне так хорошо! Я знаю, что сейчас засну до утра. «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех…»

Свет не без добрых людей

Пойду в прихожую попрыгаю, а то очень есть хочется! Можно пойти погулять, но я думаю: сейчас Бабушка придёт и даст немножко рисовой каши. Иду в прихожую и прыгаю. Открывается входная дверь, входит Бабушка. Она дышит так, как будто бежала, но, я знаю, она бегать не умеет и никогда не бегает. Я смотрю на её лицо и быстро отхожу от неё назад, потому что она страшная – у неё дрожит лицо, дрожит шея, она хрипит. Я ещё немножко отхожу, она меня не замечает! Она делает два шага вперёд, говорит громким, хриплым, совсем чужим голосом: «У меня украли все карточки!» – и падает на спину. Я смотрю на её лицо и вдруг вспоминаю серую лошадку и лицо в телеге, совсем не похожее на лицо.

Я не могу смотреть на неё, надо скорей бежать, в груди так стучит – Папа говорит, что это сердце. Я рядом с дверью в комнату тётки Нинки – быстро её открываю, у дверей стоят Даша и Маленькая Нинка, я их отталкиваю, они падают куда-то влево на кровать, а я бегу вправо, там окно, надо скорей спрятаться за занавесками! За мной из прихожей ползет что-то страшное – надо ещё скорее, я подбегаю к окну, отдёргиваю обе занавески, поворачиваюсь, подоконник давит мне спину, я задёргиваю за собой тяжелые занавески, потом задёргиваю лёгкие – меня здесь нельзя достать! Я ещё немного держу занавески, чтобы их нельзя было раздёрнуть, потом поворачиваюсь к окну и смотрю в окно. Там идут люди, на небе маленькие облака, внизу, недалеко от тротуара, рельсы, опять идут люди – я всех разглядываю, как они одеты, как идут. Все идут по-разному, и одеты все в разное. Вот женщины, они в платьях и кофточках, я вспоминаю: скоро лето, будем с Бабушкой и Анночкой гулять в сквере, где «забинтованные военные», потом туда, направо, в сторону водокачки, – там хорошо! И вдруг я думаю: что я здесь стою, Бабушка ведь в прихожей лежит… Бабушка лежит, а я бросила её там одну! Я выскакиваю из-за занавесок, а эти обе опять мне мешают, я опять их отталкиваю и выбегаю в прихожую.

Бабушка уже не лежит на полу, а сидит на стуле, Мамочка стоит рядом, в руках у неё стакан воды, и Бабушка пьёт из её рук. Как хорошо – я забыла, когда испугалась, что у Мамочки сегодня выходной! Я сажусь на пол около Бабушкиных ног, глажу её и говорю: «Бабуся! Бабуся! Милая!» Бабушка смотрит на меня и начинает плакать – теперь она совсем не страшная и мне её очень жалко, и я не знаю, как сделать, чтобы она не плакала. Она плачет, гладит меня по голове и говорит: «Бедные мои деточки, я вас погубила, теперь мы все умрём!» Я хочу засмеяться, но вижу Мамино лицо – она так строго смотрит на меня, и я молчу. Мамочка говорит Бабушке: «Мама! Что ты говоришь?! Перестань плакать и не говори таких вещей!» Но Бабушка продолжает плакать и повторяет: «Я вас погубила! Я вас погубила!» Мама кивает мне головой, и я понимаю, про что она кивает. Она уносит стакан с водой к нам в комнату, а я обнимаю Бабушку и говорю: «Бабуся, ну что ты говоришь? Посмотри на меня, разве ты меня погубила?» Бабушка улыбается через слёзы, качает головой: «Деточка, милая, ты ещё маленькая, ты не понимаешь!» Я её не выпускаю, всё равно обнимаю и говорю: «Бабушка, я совсем не маленькая! Мне уже пять с половиной лет!»

Приходит Мамочка, моргает мне – я отхожу, она берёт Бабушку за руки и говорит ей спокойно и строго:

– Мамочка, перестань плакать! Ты никого не погубила! У нас есть ещё немного риса, но самое главное – это то, что ты сама всегда говорила мне в трудные минуты…

Бабушка перестаёт плакать, слёзы текут ещё у неё по лицу и капают с подбородка, она смотрит на Мамочку и спрашивает:

– Что? Что я говорила?

– Ты говорила, – Мамочка говорит очень медленно, – ты всегда говорила мне: «Вавочка! Свет не без добрых людей. Всё будет хорошо!» Вот что ты всегда говорила мне в трудные минуты и дни!

Бабушка сидит, молчит, не плачет, вынимает носовой платок из кармана юбки, вытирает слёзы и говорит:

– Да, ты права. Ты права, Вавочка! Свет не без добрых людей. Мы не пропадем! – Она встаёт со стула, обнимает меня с Мамочкой и говорит: – Простите меня, дети!

Простите! Из комнаты выглядывает Анночка.

– Что случилось? – спрашивает.

– Ничего не случилось, – мы говорим почти хором.

– А кто плакал? – говорит она с удивлением.

– Сейчас буду тебя щекотать! – И я ей подмигиваю.

Она хохочет и закрывает дверь. Вечером приходит Александра Аркадьевна – это Мамина знакомая по работе, она иногда к нам приходит, мне она нравится. Она приносит очень большой кулек из газеты, а в кульке маленькие белые сухари, их много!

– Кто-то мне сказал, Варвара Николаевна, что у вас разыгрался гастрит, – говорит она Маме. – Лучшее лекарство от гастрита – это сухари!

– Спасибо большое, – говорит Мама и улыбается. А я думаю: какой гастрит? Кто разыгрался? Про что она говорит? – Но сухари мне нравятся! Очень!

Сразу после неё приходит Лариса Анатольевна – она мне тоже нравится – и приносит три луковицы.

– Я всё знаю, – говорит она, – но дома сегодня кроме лука ничего нет, я решила: лук тоже пригодится.

– Конечно, пригодится! – смеётся Бабушка. – Завтра суп из него сварю и немножко риса положу.

Вот уже ночь прошла и следующий день прошёл. Мама пришла с работы и говорит:

– Садитесь все за стол, сейчас буду рассказывать! – Мы все сразу сели за стол и ждём, Эллочка хмурится и голову опустила.

– Прихожу я на работу, – рассказывает Мама, – а начальник наш спрашивает: «Варвара Николаевна, что это вы с лица совсем спали? Что случилось?» Я рассказала ему про карточки. Он говорит: «Не волнуйтесь, Варвара Николаевна, сейчас что-нибудь придумаем». И он придумал. – Мама смеётся, радуется. – Он устроил нам пропуск на одно лицо в коммерческую столовую! На целый месяц! – Бабушка делает руки на груди и качается – это значит, что она очень рада. – А там, Мамочка, – говорит моя Мама, – ты сможешь купить и вынести в судках первое, второе, третье и, по-моему, три куска хлеба – за деньги, за которые сейчас нигде ничего купить без карточек нельзя! Причём! – Тут Мама останавливается и вскидывает голову, как она всегда делает, когда начинает танцевать. – Обед стоит очень дёшево. И столовая эта находится здесь, на Уралмаше, пять минут ходьбы!

– Слава Богу! Слава Богу! – говорит Бабушка. – Воистину свет не без добрых людей!

Праздник Первого мая

– Скоро будет Первое мая, – говорит Эллочка, – сделаем Маме и Бабушке праздник! Праздник-сюрприз!

– А как сделаем? – спрашиваю я, потому что, кроме рисунков, я никаких сюрпризов делать не умею, и рисунки у меня, по-моему, очень плохие. Я рисую дом, забор с дырками, колодец – из него воду вынимают, берёзу и солнце с лучами. Раньше я думала, что рисую хорошо, а сейчас вижу, что плохо. А у Эллочки рисунки очень хорошие!

– Мы украсим комнату бумажными цветами, – Эллочка показывает рукой на потолок, – и ещё кое-чем. Две кисточки у меня есть, краски есть, немного бумаги есть, бумаги я ещё куплю, а «кое-что» мы накопим!

– А «кое-что» – это что такое? – спрашиваю.

– А это, – говорит Элка тихо и секретно, – маленькие кусочки сахара и маленькие кусочки хлеба – мы их накопим, завернем в серебряную бумагу и повесим между цветов, как ёлочные игрушки, на длинных ниточках!

– Как замечательно ты всё придумала! – говорю я Эллочке.

– Очень красиво будет! – говорит Анночка. – И вкусно! Я вдруг подумала и спрашиваю:

– А где мы будем прятать то, что мы копим, – кусочки хлеба, кусочки сахара, – у нас в комнате спрятать негде?

Эллочка голову наклонила, думает.

– У меня под подушкой, – говорит Анночка.

– Почему? – удивляюсь я.

– Мою подушку Бабушка не бьёт, – объясняет Анночка, – потому что я сплю «низко», она её не трогает, а тебе надо спать «высоко» – так Бабушка говорит, она бьёт твою подушку каждый день очень долго и ещё что-то под неё кладёт. И Эллочкину подушку она тоже долго бьёт.

– Анка! – кричу я. – Ты молодец! А ещё думаю: как Анночка всё здорово видит, а я очень много чего не вижу.

– Хорошо придумала! – хвалит её Эллочка и качает головой, она так головой качает, когда ей что-то нравится.

Мы начали копить. Эллочка достала где-то две белые тряпочки, по секрету их постирала, высушила – в одну кладём кусочки сахара, а в другую – кусочки хлеба, и всё это лежит у Анночки под подушкой. Когда мы дома одни, Анночка гладит свою подушку. «Скоро будем сюрприз делать?» – спрашиваю Элку. «Скоро!» – говорит Элка.

– Сегодня начинаем сюрприз, – говорит Эллочка.

– Что будем делать? – спрашиваю.

– Сначала обернём сахар и хлеб в серебряную бумагу, обмотаем каждый кусочек ниткой и хвостик сделаем – за него будем подвешивать, – объясняет она.

– А цветы? – спрашивает Анночка.

– Потом покрасим и высушим бумагу – это много работы, я думаю, до Бабушкиного прихода успеем, – объясняет Эллочка.

– А цветы когда? – опять спрашивает Анночка.

– Ну что ты пристаешь, цветы-цветы! – сердится Элка. – Сначала надо всю бумагу покрасить в разные цвета, высушить её на батарее – за один день мы не успеем, будем завтра докрашивать, и завтра на готовых листах я буду рисовать цветы. Потом их надо вырезать, а потом делать. Да ещё листья к цветам и листья просто так!

– А я? – спрашивает Анночка. – Что я буду делать?

– А ты, – сердится Эллочка, – будешь сидеть на сундуке и не будешь нам мешать! Анночка расстроилась и заплакала. Мне её жалко, и я говорю:

– Эллочка, а почему Анночка не может с нами что-нибудь делать?

– Потому что она ничего не умеет! – Элка делает кривую голову, тонкие глаза и объясняет: – Она ещё маленькая, будет нам только мешать.

Я думаю-думаю и придумала, потому что я уже красила красками и знаю, как это делать.

– Эллочка, – говорю, – у нас две кисточки?

– Две, – кивает она.

– А красок у нас осталось восемь! – радуюсь я. – Значит, кисточки нам нужно мыть, и два стакана надо с чистой водой – их тоже менять! – вот пусть Анночка это делает.

– Ладно, – машет рукой Эллочка. – Пусть моет!

И мы стали готовить сюрприз. Ой, как это интересно и здорово! Все кусочки хлеба и сахара мы обернули в серебряную бумагу, Элка замотала их нитками и приделала хвостики. Потом стали красить бумагу – это очень интересно и совсем не просто! Эллочка говорит:

– Мне нужно, чтобы цвет был и не красный, и не розовый. – Она мешает краски, Анка бегает – кисточки моет, воду меняет, радуется. Эллочка говорит: – Мне нужен целый лист зелёного цвета – это будут листья, крась аккуратно, – говорит мне, – ровно!

Я стараюсь. Как только лист покрасили, кладём на батарею – бумага тонкая и быстро сохнет. То, что высохло, кладём на пол.

– А вдруг к нам кто-нибудь зайдёт? – спрашиваю я Эллочку, я не хочу, чтобы наш сюрприз сейчас кто-нибудь увидел.

– Да кто к нам зайдёт? – смеётся Эллочка. – Тётка Нинка на работе, эти две всегда в своей комнате сидят.

– А «библейская красавица»? – спрашиваю.

– У неё вырос очень большой живот, – говорит Анночка. – Она всё время в комнате сидит, Бабушка говорит, что у неё такое положение!

– А почему у неё живот вырос? – удивляюсь я и опять думаю: Анночка всё видит, а я не вижу.

– Да какая разница! – рассердилась Эллочка. – Взял и вырос! Хватит глупости говорить – у нас и так времени мало!

Мы продолжаем красить, сушить, Эллочка жалуется, что плохой голубой цвет получился и не хватит бумаги для больших листьев.

– Подумаешь, – говорю я, – вырежем маленькие!

Элка только кривую голову сделала и вдруг как закричит:

– Бабушка идёт! – Она, наверное, её в окно увидела.

Мы быстро-быстро прячем всё под её кровать. И вот уже 30 апреля – сегодня Эллочка цветы доделает, и мы будем украшать комнату. Мамочка на работе, Бабушка карточки отоваривает. Мы всё успеем! Эллочка доделала цветы – какие они красивые! Некоторые, мне кажется, я раньше видела, а некоторые никогда не видела.

– Теперь будем развешивать, – говорит Эллочка. – Сначала надо украсить цветами и листьями все провода – они на каждой стене под потолком. – Эллочка приказывает: – Начнём с угла!

Мы двигаем стол в угол, ставим на него табуретку, Эллочка залезает на табуретку, потому что она выше всех ростом и вообще самая старшая, ей уже восемь лет! А я залезаю на стол и подаю ей тот цветок, который она просит. Анночка снизу всё время хлопает в ладоши и говорит, что очень-очень красиво получается. Двигали-двигали стол, залезали, украшали, с сундука вешали – и все провода украсили! Потом повесили из одного угла в другой тонкую верёвочку, и Эллочка развесила все кусочки хлеба и сахара в серебряной обертке – по очереди, они висят на длинных ниточках действительно как ёлочные игрушки, и ещё Эллочка привесила туда много цветков. А оставшиеся серебряные кусочки мы повесили на проводах среди цветов и листьев. Так красиво получилось, что даже похоже на волшебство!

Лежим на сундуке и любуемся комнатой.

– Элка, – говорю я, – какая комната стала красивая!

– Да, – кивает Эллочка головой, – мне тоже нравится. А теперь, – говорит она, – давайте пить чай!

Мы с ней приносим с кухни стаканы с горячей водой, ломаем корицу, бросаем её в стаканы, мешаем ложкой и пьём чай с корицей – очень вкусно!

И вдруг открывается дверь и входят Мама с Бабушкой – вот так здорово, взяли вместе и вошли! И остановились, смотрят наверх и только сильно дышат. Потом Мамочка говорит:

– Как красиво! Девочки, как красиво!

А Бабушка делает руки на груди и говорит:

– Дети-дети! Как же вы такую красоту сотворили?!

Анночка говорит:

– Это праздник-сюрприз!

Мамочка выходит на середину комнаты – там верёвочка с серебряными кусочками висит ниже. Мамочка показывает на них и спрашивает:

– А это что такое?

– А вы снимите, – говорит Эллочка, – там на бантик завязано, тогда узнаете, что это такое!

Бабушка с Мамой снимают с верёвки серебряные кусочки и вдруг смотрят друг на друга – и у них странные глаза. А я радуюсь: сейчас будет самое замечательное, они развернут серебряные бумажки и увидят, что там внутри!

– Ну, разворачивайте бумажки, – подсказывает Эллочка.

Они обе быстро разворачивают серебряные бумажки – у Бабушки на ладони кусочек сахара, а у Мамочки – кусочек хлеба. Я в восторге – вот он праздник-сюрприз! Смотрю на Эллочку, она тоже так рада, Анночка хлопает в ладоши и кричит: «Это праздник-сюрприз!» А Мама и Бабушка смотрят на сюрпризы, и вдруг они обе заплакали…

Я думаю: какой ужас! Смотрю на Эллочку, вижу, она тоже думает: какой ужас! – и плачет.

Анночка говорит спотыкающимся голосом: «Но это же сюрприз… сюрприз!» И тоже начинает плакать. Мамочка вдруг улыбается, а на глазах слёзы и говорит: «Девочки! Милые мои девочки!»

Мы пьём чай с кусочками сахара и кусочками хлеба! Мамочка с Бабушкой рассказывают нам про цветы – и про те, которые висят у нас, и про настоящие. Я всё слушаю-слушаю, а потом вдруг немножко думаю. Когда они заплакали, я очень удивилась. И до сих пор я удивляюсь, потому что Бабушка сказала, что они заплакали от радости, а Элка очень тогда нахмурилась. И я думаю, что они заплакали не от радости, а от чего-то другого. Но от чего, я не знаю.

А праздник-сюрприз получился очень хороший!