332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Соловьев » Северка » Текст книги (страница 16)
Северка
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:57

Текст книги "Северка"


Автор книги: Николай Соловьев






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц)

Вскрыли. Что такое. Десяток пачек фотопленки и сразу дно.

Перевернули другой стороной – адрес на крышке. А на материи адрес был с другой стороны – неправильно вскрыли. Вскрыли с другой стороны

– полный ящик рассыпного урюка. Офицер может погрести рукой, но высыпать не будет.

Первое время посылки вскрывали сами счастливчики. В результате я потерял один за другим десяток ножей и половинок ножниц. В дивизионе инструмент такая же редкость как женщина. Получатели уносят их вместе с посылкой, в то время, когда я записываю данные в журнал и слежу, чтобы все расписались.

Иногда солдатам шлют спиртное. Конспираторы прячут его в кефирных пакетах или пакетах сока. Некоторые офицеры-спецы ловко его обнаруживают и отправляют неудачников выливать содержимое в туалет.

Солдату пришла посылка с бутылкой спиртного. Он из письма заранее знал об этом, подождал, пока все разойдутся, и попросил меня вскрыть без офицера. Я отказал. Тогда он пошел упрашивать дежурного. Старлей

Георгиевский, нормальный мужик, но бутылку оставить не разрешил.

Может быть и из-за меня – кому нужен лишний свидетель. Ладно.

Вскрыли посылку. Бутылка хороша, что-то близкое к бренди, красивая этикетка, такой в военном городке никогда не купишь. Георгиевский предложил солдату деньги за нее. На этом и договорились.

Однажды над Георгиевским пошутили. Возможно, и над другими офицерами так шутят, но я наблюдал только этот случай. Вечер.

Офицеры уехали домой. Казарма. У телевизора стоит толпа, человек в тридцать. Это не обязательный просмотр, просто что-то интересное идет. Заходит Дежурный по дивизиону старший лейтенант Георгиевский.

Ему тоже интересна передача, и он остается среди зрителей. А в противоположном углу казармы у тумбочки стоит молодой дневальный. Он еще не знает красноармейцев и офицеров по фамилиям. Позвонил телефон. Дневальный берет трубку и через секунду орет на всю казарму:

– Ефрейтор Георгиевский на выход!… Ефрейтор Георгиевский на выход!!… Ефрейтор Георгиевский на выход!!!

Красноармейцы улыбаются и хмыкают, а дневальный все орет.

Георгиевский не спеша, подходит к орущему дневальному и успокаивает его. Георгиевский один из нормальных офицеров в дивизионе.

Часть журналов и ежемесячников выписываются на группы, часть на дивизион. Кое-что мне удается придержать у себя на пару дней и почитать. Получаем мы много. Кроме 'Советского воина' и 'Красной звезды': 'Крокодил', 'Юность', 'Ровесник', 'Новое время', 'Знамя',

'Огонек', 'Смена', 'Вопросы философии'. Названия других журналов просто не запомнил. Обязательно нахожу время для 'Огонька' и

'Московского комсомольца'. Читаю из 'Нового времени', 'Знамени',

'Ровесника'. В 'Огоньке' появились острые статьи о сталинизме, уничтоженных маршалах, довоенном голоде. 'Комсомолец' изменилась – настоящая молодежная газета.

С почтальонством у меня появилась не только возможность читать. В моей комнате стоит тумбочка, в которой держу письма от родных.

Красноармейцам разрешается носить письма из дома в кармане, но немного и без конвертов. Ежедневные поездки на 16-ю площадку скрашивают жизнь. Иногда приходится отклоняться от постоянного маршрута. Или везут вместе с сеном куда-то или с киномехаником за новыми лентами. Никакого жилья на всем пути нет, военный полигон на сотни километров. На всем пути в город, на протяжении пятидесяти километров встречаются три домика у переезда через железную дорогу и учебный батальон: казарма и три домика. Вдоль дороги нет привычных столбов с проводами. Природа вокруг не тронута. На обочине никогда не кошеная трава. Она вырастает в человеческий рост. После растаявшего снега прошлогодняя трава стелется по земле желтыми, густыми волнами. За кюветом и полоской травы сразу лес.

Сидя в кузове, каждый раз смотрю в окно, хотя езжу этой дорогой десятки раз. Однажды со мной ехал красноармеец попутчик. Он прослужил на площадке почти год безвыездно, ведь никаких увольнений в дивизионе нет. Некуда увольняться. Пока ехали, красноармеец жадно смотрел в окно, а за окном только трава, деревья и кусты.

В лесу нет сплошного лишайника, он местами похож на подмосковный.

Только нет дорог. Еле заметные тропинки – не лысые, а лишь примятый мох или трава. Много мха. Он стелется по земле, покрывает упавшие стволы, продолжается за ними, как будто кто-то бросил зеленый ворсистый ковер. Идти мягко и тихо. В московских лесах ходьбу смягчают сосновые иголки, полностью покрывающие тропинку, конечно, если гуляющих немного, и они не стерли их. Много черники, брусники, клюквы. Черника везде. Но собирать ее уходим далеко, в те места, где черничные кустики становятся синими от ягод. В ход идут комбайны.

Они ускоряют сбор. Комбайн это металлическая коробка с ковшом и забралом, чтобы сорванная ягода не выпадала. Солдатская фляга набирается комбайном за несколько минут. Вообще подобное мероприятие возможно только рано утром, часа в четыре, когда комары еще спят, а сам стоишь в наряде по казарме, распорядок тебя не касается. И, разумеется, когда ты уже ходишь в старослужащих. После утреннего ягодного похода идем в столовую, берем положенный сахар и размешиваем его с черникой – это потрясающе.

Поздней осенью снарядили специальную группу за клюквой. Сначала мы долго ехали в грузовиках, потом минут сорок шли по лесной тропе. И вот перед нами болото – огромная поляна, затянутая мхом с редкими торчащими палками высохших деревьев. Надеваем на ноги чулки от ОЗК.

От берега болото отделяется узкой полоской жижи, ее нужно перепрыгнуть, и встать на качающийся мох, который легко держит человека. В тридцати шагах впереди кочка, в голубой дымке, размером с клумбу. Одна, другая. Подходим ближе – голубика. Кустик голубики похож на черничный, только чуть выше и ствол толщиной с палец. На кусте совершенно нет листьев, голые ветки с голубыми крупными ягодами. Голубика крупнее черники и вкуснее.

Но наша цель – клюква. Вокруг под ногами ковер из моха, по которому разбросаны темно-красные и фиолетовые бусинки размером с крыжовник. Кажется, будто клюква 'лежит' на мху. А если его раздвинуть руками, видно, что ягодка держится на тонком стебле, высотой сантиметров десять, как и сами стебли мха. Несозревшие ягоды белые или бледно-розовые. Они до поры согнули свои головки и прячут их во мху. Зрелые ягоды клюквы не лопаются, как купленные в магазине. Внутри у них мякоть, такая же, как у брусники, например.

Мы собираем клюкву в чехлы из-под чулок ОЗК специальными клюквенными комбайнами. У них полозья скользят по мху, приминая его, в щели между полозьями попадают ягодки и, отрываясь, остаются в лотке. Всю добычу сваливаем в общий вещмешок. На обратном пути вещмешок несет красноармеец впереди меня. Вижу, как покраснело дно, а снизу сочатся красные капли.

В лесу море подберезовиков. Стоит только сойти с бетонки и перепрыгнуть кювет. Грибы в лесу никто не ищет, их просто собирают.

Когда-то в Непецыно смотрел фильм 'Морозко'. Иванушка идет лесом, вокруг стоят мухоморы по колено с громадными шляпками. Не смотря на небольшой возраст, нам уже приходилось собирать грибы, и мы понимали, что режиссер Роу пудрит детям мозги. А теперь я вижу, что такие грибы бывают. Москвич в это не поверит, пока сам не увидит.

Хорошо бы с чем-то сопоставить размер шляпки, чтобы легко вспомнить потом, в Москве. Наконец нашел – фуражка! Есть подберезовики с еще большими шляпками, но они лежат на земле – ножка не выдерживает.

Белых не находил, подосиновики такие же большие, но встречаются реже. Каких-то других: сыроежек, поганок – не встречал, впрочем, случаи поискать грибы предоставлялись не часто.

Если нет попутной машины, я хожу за почтой пешком, сокращая дорогу через лес. В руке чемодан для писем и журналов. На обратном пути набираю в чемодан двадцать, тридцать подберезовиков. Комары облепили кисти рук и затылок. В правой руке чемодан, в левой – три подберезовика – не будешь же из-за каждого гриба открывать чемодан, да и вон еще растет. Хлопаю комаров сразу горстями. Если быстро идти, есть вероятность от них оторваться. Ни жарить, ни сушить грибы я не буду. Но как не сорвать эту красоту? Кому-нибудь отдам, пожарят. Лучше всего жарить в карауле, в свободную смену. И сушат тоже. Один знакомый солдат насушил за лето ящик и отправил домой, добрая душа.

В 87-м Москва простилась с Анатолием Папановым и Андреем Мироновым.

Фильмы нам показывают в воскресенье, и кажется в субботу, точно не помню. Крутят в основном идейные ленты. В нашем клубе я впервые посмотрел 'Неисправимый лгун'. Этот фильм 73 года, но за 13 лет я ни разу не видел его. Как хорошо посмотреть на родные места – в двух эпизодах уголок хореографического училища и сквер перед ним, вторая

Фрунзенская улица, поликлиника и магазин 'Ковры'. Другие места не узнал, кроме площади Гагарина.

И другой фильм запомнился – 'Минин и Пожарский'. Очень трогательный, черно-белый. Особенно один аферист там все мелькал с чайником, кипяточку искал и ни в какую не соглашался за Дарданеллы воевать.

Записался в библиотеку. Вообще-то солдаты не читают книг – когда, и где их держать? Но у меня есть место – моя каморка, и время для чтения тоже есть. Взял двухтомник истории дипломатии. Интересно, но ничего не запомнилось. В библиотеке много редкой литературы сталинской, хрущевской. В Москве, на повороте к моему дому стоит киоск Союзпечати. Когда-то я покупал в нем фотографии Андрея

Миронова, Кирилла Лаврова, Людмилы Гурченко, Савелия Крамарова, Юрия

Соломина, Сергея Юрского. В начале 80-х среди журналов и газет в киоске лежали томики 'Малая земля', 'Целина' и 'Возрождение'. Умер

Брежнев и томики исчезли. Появились книги Черненко. Умер Черненко – исчезли его книги. А в глубинке все остается. Прочел об антипартийной группе Молотова – Маленкова, и о том, что Ворошилов, человек с испуганным лицом на всех фотографиях, был, оказывается, бунтовщиком. Повезло, ведь этого нет и в учебниках истории.

Летом у нас белые ночи, которые продолжаются больше месяца.

Дневальный ночью может запросто читать. Только в середине ночи наступает пятнадцатиминутная пауза, небольшое затемнение. Предметы видно нормально, а читать уже тяжело. Всего 15 минут, а потом опять светлее и светлее. В местной газете 'Правда Севера' разница между заходом и восходом Солнца час. Так необычно читать: восход Солнца в два часа десять минут. Рано утром Солнышко выкатывается из-за крыши двухэтажного штаба и светит в окна казармы, прямо в лицо спящим солдатам. Шторки на окнах короткие, они закрывают лишь верхнюю треть окна. Можно повернуться на бок, тогда придется согнуть ноги – иначе лежать невозможно – пружинная сетка прогнулась, как гамак. На животе спать совершенно нельзя.

Наряды. Пожалуй, самые тяжелые – это столовая и казарма.

В казарме узкое место туалеты. Бывает, что они засорены – это кто-то, кое-где у нас порой честно жить не хочет. В таком случае наряд не принимается. Если справиться своими силами нельзя, приезжает водометная машина – пожарка. Вставляет толстый шланг в отверстие и струей воды под большим напором пробивает засор. Если пожарки нет, приходится прибегать к стратегическому резерву ставки верховного главнокомандования. Дневальные спускаются в подвал. Здесь земляной пол и много всяких труб. У главной трубы, большой, как пушка крейсера 'Аврора' на конце самодельная пробка из ствола сосны.

Удар сапогом – пробка на полу. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути.

Дневальных в казарме трое. Один постоянно стоит у тумбочки, напротив входных дверей. Другие работают – моют и натирают полы, чистят туалеты. Через два часа дневальные меняют друг друга. Если среди них есть Ванек, то работать приходится без него. Иногда Ванек просто уходит из казармы по своим делам. Ночью один дневальный стоит у тумбочки, другие спят. Ванек сладко спит всю ночь, а у тумбочки стоят младшие. Случается, когда спят все дневальные. Это совсем нехорошо. Ведь рядом с тумбочкой комната с оружием и они ее тоже охраняют. В любое время дежурный по дивизиону может сделать обход, а может и не сделать. Но, дежурный не зверь. Просто утром дневальные не находят на тумбочке телефона и сами идут за ним в штаб.

В столовой самое тяжелое место моечная. Работать приходится монотонно, почти не отрываясь. От завтрака до обеда как раз хватает времени на то, чтобы вымыть всю посуду, после обеда все повторяется снова. Хорошо, что посуда металлическая. Мойки две. В одной посуда замачивается с порошком, в другой обмывается чистой водой. Перед закладкой тарелок нужно сбросить в ведро остатки пищи. Пар в моечной стоит такой, как в туманном Альбионе. Постепенно от брызг и пара намокает одежда. Работаем вдвоем. Часа через полтора прерываемся на перекур. Перед сдачей наряда мойщики волокут баки с отходами в подсобное хозяйство. В подсобном хозяйстве покушать ждут несколько коров и свиней.

Другие рабочие столовой после каждой трапезы собирают грязную посуду со столов и несут ее на мойку. Потом закидывают лавки на столы и промывают пол. Если нет старшего, опрокидывают ведро воды и развозят ее тряпкой. Потом расставляют посуду, ложки, хлеб.

Всем рабочим по столовой выдают хлопчатобумажные, старые кители и брюки, а повседневная одежда остается в казарме, сложенная на табурете.

Ночью рабочие по столовой чистят картошку. Перед каждым ящик в пятьдесят килограммов. Количество картошки на одного рабочего зависит от завтрашнего количества едоков в дивизионе и от того, сколько злодеев, стоящих в наряде по столовой спят в казарме.

Картошка сильно гниет. К апрелю на складе сгнивает до 80 %. Нормы помесячного гниения картофеля висят на двери продсклада.

Обычно чистка картошки заканчивается не позднее трех-четырех утра.

Возвращаемся в казарму, слегка сырыми. Казарма спит, тишина и темнота. Свет горит только у тумбочки дневального. Раздеваемся, туалет, сигарета, ложимся. Наконец-то ты свободен… 'Рота, подъем!'. Значит уже семь. Невыспавшиеся, одеваемся и опять в столовую.

В столовой, кроме тяжелой ночной работы, на следующий день, при сдаче наряда, может ожидать неприятность. Принимающие наряд пересчитывают всю посуду и ложки. Если чего-то недостает, приходится, как-то выкручиваться.

Караул. В этот замечательный наряд красноармейцы попадают, прослужив месяцев девять, а то и год. В караул ходят преимущественно злодеи. Это же не хухры-мухры. Тут дело с оружием. Правда, без патронов, но все-таки. Нужно устав караульной службы знать. – Стой, стрелять буду! – Стою! – Стреляю! Всякие тонкости там, в кого первый предупредительный делать – в бледного прапорщика Пилипэнко, или в убегающего зигзагами замполита. Тексты устава зубрятся тяжело и быстро забываются. К следующему разу приходится учить заново. В оружейной комнате караул получает автоматы и идет на зону. Шесть человек, три пары. Старший – офицер. Пара два часа ходит по зоне, два часа бодрствует и два часа спит, сменяя другие пары. Никакой физической работы – сплошные прогулки, сон и расстрелы подозрительных.

На зоне, которую охраняет караул, боксы с техникой. Раньше тут были столы для стационарных ракет, развитая сеть подземных коммуникаций. Теперь ничего нет. В некоторых боксах стоят тягачи.

Зона окружена пятью полосами проволоки – не пролезет даже заяц. В том числе сетка, на которую изредка подают такое высокое напряжение, что она начинает притягивать мелкую пробегающую мимо живность – зайцев, тетеревов, ефрейторов.

Начальником караула идет старший лейтенант или лейтенант. Как правило, начальник спокоен, ничего не приказывает, все идет своим чередом. Караул для нас и для лейтенанта – возможность спокойно отоспаться. Проблема возникает, если дежурная смена не предупредила вновь заступающих, где их искать. Дежурная смена, может завалиться, и уснуть где попало, особенно летом.

Иногда дежурная смена ночью, в мороз тихо заходит в караульное помещение, проникает в комнату отдыха и укладывается на полу под топчанами. На топчанах в это время спит другая смена. Такой приход возможен, если с нами не строгий лейтенант. Если он спит в своей комнате. Мы, конечно, соблюдаем осторожность, на всякий случай.

Однажды мы с Васькой зашли и завалились каждый под свой топчан. В шинелях, автоматы сбоку. Затихли. Вдруг дверь открывается, полоска света упала на пол. Вижу сапоги лейтенанта Мишкина. Кажется, мои сапоги, торчащие из-под топчана, он заметил тоже. Постоял, ничего не сказал и ушел. А ведь мог и пристрелить. Кстати, один капитан рассказал нам как-то, что кроме строевого устава и устава караульной службы есть боевой (кажется, так он назвал) устав вооруженных сил, который вступает в действие в военное время. По этому уставу запросто можно прихлопнуть на месте всякого, не выполнившего приказ.

Не знаю, так ли это.

С Мишкиным вышел однажды случай. Он дежурил по дивизиону. А я был дневальным, занимался какой-то работой. Прокричали 'Рота, отбой!', свет погас, но жизнь и хождение в казарме еще продолжается, за окном светло, весна. Мишкин ходит в нашем расположении между кроватями.

Остановится у Лешкиной, постоит, постоит и отходит. И опять круг и опять стоит у Лешкиной кровати. В третий раз Мишкин даже нагнулся к

Лешкиной голове. Послушал, откинул одеяло, а под ним шинель. Лешка положил шинель, как будто на боку спит, и ноги в коленях согнуты. А сам Лешка где-то вне казармы закусывает.

В сильный мороз караульные, идущие на зону надевают овчинный тулуп длиной почти до пола. Он настолько большой, что может обернуть двух человек. Поднятый воротник торчит выше ушанки. Тулуп надевается прямо на шинель. На ноги караульные обувают толстые и жесткие валенки. Подошва у них не плоская, а закругленная. Ходишь, ходишь, и через некоторое время стопа устает. Но теплые.

Раз с Васькой нам выпала смена, когда пришлось ходить в столовую за едой для караула. Три блюда в судках и бачке и хлеб. Пока получали в столовой свои порции, все куда-то разбрелись. Нас оставили на кухне наедине c большой грудой куриных тушек. Васька – хозяйственник, он спрятал курицу за пазуху. На обратном пути у караульного помещения Васька зарыл ее в сугроб, вечером пожарим, говорит. А вечером он не смог ее найти.

Однажды мы надругались над Васькой. Кто-то узнал, что он понаставил банок у берез за казармой – собирает березовый сок. Мы вчетвером отыскали его банки. Сока ни в одной из них пока нет. Одна банка трехлитровая. Эта трехлитровая и вдохновила Лешку. Он взял ее и зачерпнул мутной воды с прошлогодними листьями и иголками из ближайшей лесной, канавы щедро, литра на два и поставил на прежнее место. Я уже тогда смеялся. Меня послали уговорить придти Ваську, а сами залегли за бугорком вблизи.

Васька красит в белый бордюры у дороги.

– Вась, говорят, ты березовый сок собираешь? Давай посмотрим, а?

– Не, не могу, я занят, потом…

Я не отстаю. Наконец Васька согласился и мы пошли. Как он увидел трехлитровую, глаза его загорелись:

– Цельний банка! Цельний банка! – засунул голову и стал пить. Я взялся за березу, чтобы не упасть. Тут из-за пригорка вылезли визжащие красноармейцы…

Лешка вообще настоящий хулиган. В бытовой комнате, где солдаты подшивают подворотнички, стригут друг друга или чинят сапоги, он берет чей-то каблук и размашисто, по-хозяйски прибивает его к полу огромным гвоздем, пока нет владельца. Или прибивает к полу кем-то забытую гимнастерку, в нескольких местах для прочности.

Однажды ночью мы стояли в оцеплении. Зима, стоять очень холодно.

Как правило, стоим на перекрестке. Задача у нас такая: если появится колонна наших тягачей, приостановить другой транспорт. Когда пройдут тягачи – секрет для нас. Нас выставляют в десять вечера, а проходят они утром. Места такие глухие, что за всю ночь мимо постового может ничего не проехать. Мы одеты тепло – под шинелью телогрейка, на ногах валенки. И все-таки часа на морозе не выдержишь. Все стараются погреться в ближайшей будке у железнодорожного переезда, где сидит солдат-железнодорожник. Нас трое. Разбились на смены: одна сидит, караулит тягачи, другая ложится спать прямо на деревянном полу.

Яркий свет лампы в лицо – не помеха. Спать тянет еще и от мороза.

Лег, автомат на груди, магазин без патронов, конечно. Сквозь дрему чувствую, что-то неладное. Открываю глаза – прямо на моем животе делают неполную разборку моего же автомата. Пружины вытащили, магазин, еще железки какие-то. Не даром мне привиделся отвратительный сон, будто я целовался с нотариусом и двумя адвокатами.

Во время отбоя в казарме Лешка подходит к моей крайней двухъярусной кровати и наклоняет ее. Я лежу на верхнем ярусе. Чтобы не упасть, обеими руками цепко хватаюсь за края кровати. Так как руки заняты, остается только орать на Лешку, как папа Карло, а он ржет: – Меньше пены. Через десять минут он отпускает кровать, я спрыгиваю и ношусь за ним в исподнем вокруг блока с кроватями.

Носимся по уставу – на одного линейного дистанции. Догнать Лешку невозможно. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда медведь бежит за мной…

В караульной кухне много тараканов. Потому что тут всегда тепло и в шкафу всегда лежит хлеб. Они не боятся выбегать на обеденный стол днем, когда караульные едят.

Лето, середина июля. Ходим по зоне с Лешкой караульными. Среди высокой травы колодец без люка. Сто раз проходил мимо. Посмотрел вниз: на дне что-то белое. Интересно. Спустился по лесенке, пнул сапогом – снег. А на улице двадцать восемь тепла. Лешка залез на вышку, с которой видна космическая площадка. А мне что-то не интересно. А может, и зря не полез, посмотрел бы на леса, сопочки.

Свой второй новый год в армии я встретил в карауле.

Наряд посыльным. Весь день куда-то посылают далеко или близко.

Чтобы быстро выполнять поручения, нужно как минимум знать фамилии всех офицеров, сержантов, а лучше и всех красноармейцев. Утром посыльный встречает входящего командира дивизиона криком: 'Смирно!

Дежурный по дивизиону на выход! Я сказал на выход!!'. Кричать нужно уверенно так, будто на ногу упала батарея отопления. Вечером посыльный моет полы в штабе. Посыльный подчиняется сержанту – помощнику дежурного по дивизиону. Есть ходят по очереди: сначала дежурный офицер в офицерскую столовую, потом посыльный с помощником в солдатскую. Возвращаемся с помощником после обеда. У входа в штаб стоят незнакомые три офицера, хихикают, старший – майор. Мы отдали честь, и зашли в штаб. На втором шагу из глаз, носа и рта одновременно начинает течь влага. Это от газа, называется он

'Черемуха', против перхоти. Им наполнен весь коридор. Сержант шапкой закрыл лицо и я как он, и пробежали в комнату дежурного, к телефону.

Это те самые офицеры на пороге штаба провели учения – зажгли слезоточивую шашку. Хорошо, что мину не поставили. Кроме нас с сержантом в штабе было всего человека два – телефонист и кладовщик.

Ни командира, ни начштаба, ни замполита, ни каких-то других офицеров.

В армии есть поощрения, о которых многие солдаты мечтают. У каждого они свои. Кому-то хочется получить очередное звание, кого-то интересуют значки 'классный специалист', 'воин-спортсмен',

'физик-теоретик', кому-то хочется в краткосрочный отпуск домой. О доме мечтают бывшие десятиклассники из хороших семей или красноармейцы – мужья, красноармейцы – отцы, их не так много. Мне тоже хочется в отпуск. Неужели не отпустят? Мне не нужны погремушки или звания. Прослужил я год – срок как раз подходящий, а ближе к дембелю будет не интересно ехать. На гауптвахте не был, вне очереди нарядов не получал. Получил кучку мелких благодарностей за постоянные складные статьи в 'боевой листок' всех пяти отделений группы об ужасах империализма и затянувшихся массовых удоях в стране. Выступил на комсомольском собрании, где заклеймил комсорга дивизиона, прапорщика позором и нехорошими словами. На какой-то слет ездил в часть вместе с семью красноармейцами от дивизиона.

Поощрения сыплются на красноармейцев к красным праздникам: 23 февраля, ноябрьским, 1-му и 9-му мая. Их зачитывают перед строем на плацу. Седьмого ноября меня наградили очередным званием – ефрейтор.

Наконец-то. Теперь я могу остановить красноармейца и спросить:

– А на одного линейного дистанции?! А побатальонно?!

– А… э…

– Что? Нечем крыть?!

– Разрешите итить, Ваш броть?

– Разрешаю

– Покорнейше благодарим.

В последние месяцы я заработал два наряда вне очереди. Чисто случайно. Первый за шерстяные носки. Красноармейцу положены портянки, но многие злодеи носят носки. Голубая кровь. Няня и мне прислала носки, кто ей посоветовал, не знаю. У портянок множество преимуществ перед носками: их меняют после бани, их не надо штопать, если протерлась – чуть сдвинул и дырка закроется. Представляю, во что бы превратился дивизион с дырявыми носками. Если красноармеец храпит ночью, портянки по русскому обычаю кладут на подушку, рядом с носом.

Зимой портянок по две на каждой ноге – хлопчатобумажная и фланелевая, тепло. Свои носки я положил под матрац и их быстро обнаружили.

Второй наряд мы заработали вместе с Лешкой за опоздание на построение. Недалеко от КПП убежище, в виде высокого холма, поросшего травкой. Туда прячется дивизион, когда с космической площадки пускают неправильные ракеты – они взрываются на старте и отравляют местность гептилом. Конец мая. После работ мы не пошли сразу в казарму, а забрались с Лешкой на этот холм, с лесной стороны, чтобы не заметили, легли на спину и зажмурились. Еще холодно даже в телогрейках, но у самой земли, у травы, текут теплые струи воздуха. Последний раз снег шел 17-го мая, правда, в этот же день растаял.

Жаль, конечно, что не удалось побывать в отпуске. Но жизнь мою скрасили два приезда Ларисы. Первый раз через семь месяцев, потом еще через пять. Утром мне сообщали, что в Плесецке – жена, и душа моя пела. Мне давали отпуск на сутки или двое и отпускали в Плесецк.

До учебки ехал на поезде, оттуда на газике с увольнительной в

Плесецк. Лариса снимала комнатку в деревянной избушке. Туалет во дворе. Рядом с ним груда пузырьков от одеколона – в стране сухой закон. Весь день мы нежимся в постели. Плесецк деревянный, весь коричневый от дорог, до деревьев и домов – снега уже нет, а зелени пока нет. Днем ходили фотографироваться в местное ателье. После первого свидания я чуть не опоздал из увольнения. Не было автобуса.

Побежал пешком, тяжело в шинели. Через пять минут меня догнал пустой автобус, остановился. Поблагодарил водителя. А во второй раз Лариса приезжала осенью. Рассказала, как в ожидании московского поезда в

Плесецке съела несколько пирожков с клюквой. По пять копеек пирожок.

Какая прелесть. Вы ели пирожки с клюквой?

У нас замечательный командир дивизиона, подполковник. Подполковник

– высокое звание для наших мест. Он единственный в дивизионе.

Ближайший по званию к нему майор – замполит. Начальник штаба – капитан. Командир дивизиона человек интеллигентный. Дело свое знает, с юмором. Похож на Калягина.

Начальник штаба тоже был неплохой, профессионал. Капитан. Старше меня года на четыре. Его вскоре перевели куда-то. Пришел майор, лет сорока. Месяца два стажировался, тугодум, так ничего и не понял. За то легко делает несколько переворотов на турнике. Выглядит лет на десять старше. Кожа на шее дряблая, как у старика.

Замполиту (заместитель командира по политической части) лет сорок пять, а выглядит он на пятьдесят пять. На лице злодейская улыбка.

Ему подчиняются прапорщик – комсомольский секретарь, ефрейтор – завклубом и красноармеец – киномеханик. Ни кому из них нельзя доверять.

Командир нашей группы – капитан Полухин. Спокоен, подтянут, строг, при необходимости. Знает свое дело. Подтягивается тринадцать раз.

Думаю, у него и дома все в порядке. Завидую его жене и детям.

И старшина дивизиона, в первые полгода, был неплохой, Вася Поддубный.

В третьей группе служит старший лейтенант, ровесник мне, к которому я обращаюсь по имени отчеству, а не 'товарищ старший лейтенант'. Это звучит непривычно и напоминает свободу. Палыч не такой, как большинство офицеров. Однажды он в качестве дежурного по дивизиону сопровождал группы в столовую. Идем. Ребята переговариваются с ним, шутят.

– Отставить смех, – говорит Палыч серьезно, – Да я вас щас! – копается в кобуре и направляет на нас зеленый огурец. Как он не боится стукачей.

В армии я отметил два своих дня рождения. Первый не запомнился. А второй пришелся незадолго до увольнения. Отмечали шесть человек.

Ребята из Петербурга, Тулы, Москвы и Новгорода. Двое одного со мной призыва, двое старшего призыва, двое младшего. Родные прислали мне посылку, и мы хорошо закусили. У Лешки ключи от подвала. Два специалиста нашли колпак от лампы, налили в него какую-то техническую жидкость и стали быстро вращать в ней деревянную палочку. Через некоторое время палочка покрылась толстым слоем коричневой резины. В колпаке остался спирт. Боюсь, мой желудок будет возражать. И не только я не пил. Главное, что виноделы не обиделись и не настаивали.

Это в первые недели, когда мы только прибыли в дивизион, однажды днем сидим в казарме, ждем распоряжений. Часа полтора нашу группу не трогали – единственный случай за службу. В нашей компании два новобранца из Тульской области и один новгородский. Между ними зашел разговор о спиртном. В середине восьмидесятых в стране был сухой закон. Народ прибегал к различным уловкам в питии. В ход шли одеколоны, технические жидкости, очищенные народным способом. Меня поразило, как быстро живущие в разных концах страны мальчишки нашли общий язык. Со стороны можно подумать, что говорят аспиранты-химики.

Мелькают названия каких-то персолей, антимолей, крекинг, вулканизация. Они с полуслова понимают друг друга и с радостью открывают сходство или различия в деталях, делятся своими тонкостями и особенностями. Сижу, молчу и с любопытством наблюдаю, как сблизила их общая тема.

Домой меня отпустили не ровно через полтора года. Переслужил месяц с небольшим. Попросил маму прислать мне гражданскую одежду к увольнению.

К дембелю злодеям высылают из дому по двести рублей, на которые они покупают подарки родным и близким и одеваются сами. Двести рублей – это не малая сумма – месячный оклад начальника конструкторского отдела. В солдатском магазине у прилавка два дембеля выбирают и покупают. На прилавке свернутая в несколько раз материя: на темно-свекольком фоне большие с кулак бутоны роз. Что ли платок для девушки? Только хотел спросить, кому. Продавщица расправила – мужские трусы. Не синие, общевойсковые, а попсовые. Я понял, что был на грани провала. Жаль, что поленился купить их на память. И ведь была мысль: 'такого больше не увидишь'. И не дорого к тому же, рублей пять.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю