Текст книги "Специалисты по женской части"

Автор книги: Николай Лесков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

VIII

Но допустим то, что, кажется, должны допустить, допустим, что для г. Сеченова весь вопрос в этом деле состоит в том, чтобы приготовить здесь дома позицию для возвращающейся в Россию швейцарской докторантки Сусловой, чтобы расположить в ее пользу общественное мнение и застращать угрозою стыда тех, которые способны подыскиваться под г-жу Суслову и вредить ей.

Опасение такое весьма понятно, и весьма понятно также и то, что г. Сеченов заботится о заблаговременном устранении с дороги г-жи Сусловой всех зол и напастей. По крайней мере, мы никогда не позволили бы себе упрекать г. Сеченова за эту опасливость даже такими воздержанными упреками, какими нигилистические газеты упрекают г. Каткова за его опасения за Россию. Что тут удивительного! Кому что дорого, тот за то и опасается, и понятно как нельзя более, что бывший русский профессор Катков видит везде большие опасности для России, а нынешний русский профессор Сеченов – для г-жи Сусловой. Suum quique.[3]3
  Каждому свое – Лат.


[Закрыть]

Опасности для г-жи Сусловой и действительно возможны, и возможны с двух сторон.

Во-первых, при известной доле недоверия, столь свойственного русскому человеку, создавшегося при условиях нашей современной жизни, естественно опасаться: не встретит ли г-жа Суслова по возвращении домой препятствий держать здесь установленный медицинский экзамен? Потом встает другое сомнение: выдержит ли она этот экзамен и будет ли ей разрешена на общих основаниях врачебная практика и открыта дорога к соисканию со временем одной из медицинских кафедр? С другой же стороны, можно, может быть, опасаться, что общество, напуганное нравами академических и неакадемических нигилисток, столь своеобычно демонстрировавших в течение долгого времени обществу и женское право, и женскую науку, – за эти старые грехи нигилисток отнесется к доктору медицины г-же Сусловой не с тем вниманием, которого заслуживает первая русская докторантка.

Все эти опасения возможны как нельзя более для почтенного профессора, всеконечно, понимающего свет и значение известных впечатлений на умы гораздо лучше, чем понимают их нигилисты газеты военного министерства и нигилисты академической газеты; но и тогда, если принять за несомненное, что пени, выраженные г. Сеченовым, имеют единственною целию заговорить опасности, угрожающие г-же Сусловой, то и тогда в этих его обращениях к обществу нельзя не видеть по меньшей мере некоторой неловкости.

Швейцарской докторантке Сусловой еще довольно далеко до прямых столкновений с русским обществом по ее медицинской специальности. Ей прежде всего еще надо уладиться с правительством.

Докторантка Суслова, получившая медицинскую степень не в России, а за границею, в настоящее время нуждается прежде всего в признании ее знаний и прав в России. Она, на общем основании для иностранных врачей, желающих практиковать в России, должна обратиться в один из медицинских факультетов или в медицинскую академию с просьбою о допущении ее к лекарскому или докторскому экзамену. Если ей в этом не будет отказано за ее пол (что было бы первым, действительным шагом противодействия образованию женщин в России), тогда г-жа Суслова должна удовлетворить всем требованиям этого экзамена и получить установленный диплом. Люди, знакомые с бесконечною нетребовательностью некоторых заграничных университетов, могут быть не совсем уверены, что экзамен этот г-же Сусловой непременно удастся. Примеры – сотни венских докторов, не выдержавших во время Крымской войны даже лекарских экзаменов в русских университетах, оправдывают такое недоверие; но оно будет уничтожено тотчас же, как г-жа Суслова получит русский медицинский диплом. И вот тогда только, когда г-жа Суслова выйдет из университета или из академии с полным правом врача в России и прибьет на дверях своей квартиры дощечку с надписью: «Доктор медицины Надежда Суслова», – тогда лишь настанет время судить, как принимает ее общество. Ныне же пока все дело в том, чтобы наше ученое начальство сочло себя вправе и в обязанности экзаменовать ее и в случае удовлетворительности ее испытания дать ей диплом, а другие начальства не нашли оснований смотреть на ее медицинскую профессию взглядом сколько-нибудь исключительным, а предоставили бы ей все права и всю ту свободу действий, какою в империи пользуется каждый врач. Весь же дальнейший успех и ученой, и практической медицинской карьеры г-жи Сусловой будет зависеть от нее самой, от ее способностей, знаний, трудов и уменья создать себе достойное положение. Противодействия со стороны общества практическим занятиям женщины-врача мы себе и представить не можем. Напротив, мы готовы утверждать, что если г-жа Суслова обладает качествами, требуемыми от практического врача самой средней руки, и не пренебрежет скромностью, требуемою и факультетским обещанием, и обычаем от всякого врача, которому volens nolens[4]4
  Волей-неволей – Лат.


[Закрыть] открываются многие семейные тайны, и соблюдет вокруг себя весь декорум, окружающий порядочного человека, не бросающего обществу своей грязной перчатки, которую никто и поднимать не захочет, да проникнется простым убеждением, что не общество существует для нее, а она пришла служить обществу, – то за г-жу Суслову перед обществом и хлопотать нечего: успех ее в нем почти несомненен. У нее должна быть и, вероятно, будет бездна женской практики; а что касается ее прав на кафедру, то об этом речь впереди. Короче сказать, г-же Сусловой, имя которой в женском вопросе получает огласку, столь почтенную и столь мало имеющую общего с оглаской, которую получило имя чиновницы Толмачевой, предстоит подвиг истинно честный и достойный всех усилий не погубить его: ей предстоит собственною своею личностью и своею жизнью доказать, что предубеждения против допущения женщин к медицинской профессии разумных оснований не имеет.

Г-жа Суслова уже награждена сочувствием всех стоющих внимания людей, уважающих в женщине, как и в мужчине, волю и характер, заявленные непреклонностию г-жи Сусловой в достижении своих нелегких и честных целей; пусть же это сочувствие ее подкрепляет на всякую дальнейшую честную борьбу; но пусть она не глядится, как Нарцисс, в честное прошедшее своей труженической жизни, а думает о средствах служить человечеству, не оскорбляя его чувств и его не вредящих никаким знаниям преданий. Предстоящая ей часть жизненного подвига гораздо важнее той, которая уже совершена ею.

Бог же ей в помощь и все добрые люди.

Но посмотрим теперь, какое же важное значение имеет письмо г. Сеченова для наших специалистов по женской части? Как они поняли, что им теперь делать, когда занимающий их женский вопрос с торжеством г-жи Сусловой вступает в новую фазу?

IX

Не успел г. Сеченов сказать свою новость о г-же Сусловой и попенять обществу за неблагоразумный взгляд на женщин, как охотники толковать о женском вопросе не замедлили подхватить его слова и в газетах снова поднялись и шум, и гам, и стон с трескотнею фраз по женскому вопросу.

Проворнее всех схватился скакать за почтенным профессором нигилист академической газеты. (Известно, что академическая газета постоянно содержит несколько нигилистов для писания фельетонов, которые, по мнению почтенной редакции, вероятно, должны быть писаны никем другим, как нигилистами.) Нигилист академической газеты съездил на бывшие недавно в Царском Селе конские скачки и, насмотревшись там на кобылиц и на жеребцов, на возвратном пути расфилософствовался о женском вопросе, что и весьма понятно, так как он перед этим только что видел, что и кобылицы скачут, и жеребцы скачут, – стало быть, к женскому вопросу, по системе фельетонистов, переход очень благовидный. И вот, надумавшись об этом вволю, нигилист академической газеты, придя в редакцию, написал, что не худо бы людям поучиться воспитанию детей у скотов, – ибо у скотов воспитание детей приспособлено так, что и самцы, и самочки получают равномерные способности к добыванию себе пищи, тогда как люди в своих разнополых детях развивают приобретательные способности неравномерно: мужчина, при одинаковых усилиях и трудах с женщиною, зарабатывает более женщины. Такой ужасный беспорядок в человеческом обществе фельетонный философ академической газеты поставил в укоризну нашему русскому обществу, то есть тому же обществу, к которому обращены пени профессора Сеченова, и напечатал эти укоризны в той же академической газете, в которой напечатано язвительное письмо г. Сеченова.

За философом академической газеты не замедлили откликнуться и другие нигилистические специалисты по женской части, и все они снова готовы докучать людям своею болтовнею, начинающеюся вопросом: женщины люди ли? и кончающеюся советом брать уроки детского воспитания у животных. Теперь для того, чтобы шутовской вопрос этот опять расплылся в такой же бездне празднословия, в какой он плавал назад тому несколько месяцев, недостает только маленького случая, чтобы какая-нибудь газетка, трактующая об этом предмете с нигилистической точки зрения, попалась на глаза Н. И. Соловьеву – специалисту по женской части с эстетической точки зрения. Тогда беда! Г. Соловьев теперь ходит холосто: он недавно только что благополучно разрешился разом тремя статьями, проливающими новый свет на русский эпос, и ныне слушает, как их хвалят. Очень хвалят! Чуткое и вдобавок давно избалованное похвалами ухо этого писателя слышит их везде – в воздухе, в невидимых мирах и в безднах, из которых он исторгает женщин, неосторожно ступивших с супружеского ложа. Теперь, когда все видимые и от творения мира помышляемые заняты тем, что «хвалят, очень хвалят и превозносят» писания г. Соловьева, он, взманенный жаждою славы и похвал, всеконечно, ищет новых подвигов, достойных всеобщего восторга. Увидя малейшее нестроение в вопросе, столь близком и столь специально знакомом г. Соловьеву, как вопрос о женщинах, – он не промолчит, и редактор Хан тогда пропал, как швед под Полтавой. Но дело может не кончиться и г. Ханом: оно может иметь и другие смутные последствия. Тем же самым ударом, который доктор Соловьев даст доктору Хану, будет нанесен им еще один новый и, всеконечно, самый тяжкий удар женскому вопросу, который уже и без того лежит весь в синяках и в гноящихся ранах и, всеми презрительно обегаемый, не чает более никакой помощи, а только ждет своего сострадательного самарянина, который бы убрал его с проезжей дороги.

Опять начнутся плодотворные препирательства о том, какая женщина лучше: скромная или нигилистничающая, неряха или опрятная, стриженая или длинноволосая? Опять эстетик Соловьев скинется боной и будет стоять за скромных, опрятных и длинноволосых, а нигилисты – за стриженых и беспардонных нерях. Опять нигилисты пойдут опираться на физиологию, в которой большинство их всего только и знает, что одно имя профессора Сеченова, а г. Соловьев – на индийскую грушу; опять нигилисты зарядят, что женщина круглым счетом всегда свободна располагать как угодно своим телом и пренебрегать репутацией; а г. Соловьев будет соплетать из своих статей «пояс целомудрия». Опять нигилисты скажут, что мужчина есть сам по себе и должен трудиться, а женщина есть сама по себе и тоже должна трудиться; а Н. И. Соловьев возразит, что этот вздор, что мужчине нет особенной части быть самому по себе, а что хорошего мужчину не унижает даже то, если он подаст на своих руках жене ребенка… Опять… но уж перечислять ли далее, что будет говориться опять этими враждующими друг с другом специалистами по женской части! Все это утомительное idem per idem,[5]5
  То же через то же – Лат.


[Закрыть] все это пошлейшая, докучная басня: жили-были Кутыль да Журавль, накосили они себе стожок сенца, поставили посередь польца: не сказать ли вам опять с конца?

Тупеет ум и меркнет соображение, когда пожелаешь добиться: для кого и для чего все это пишется? Стоит ли с этими людьми говорить, как говорят с дельными людьми, ищущими истины? Стоит ли, например, одним из них доказывать, что в женском типе, который может выработаться по идеалу нигилистических специалистов по женской части, не будет ничего отличительного от типа грубой крестьянской бабы, которой стоит только надеть мужнин тулуп, чтобы ее совсем не по чем стало отличить от безбородого мужика, но которая также не сможет конкурировать в заработке с своим столь же, как она, развитым братом или мужем? Стоит ли доказывать другим, что по идеалу Соловьева не может быть создано совсем никакого типа или, с великими натяжками и предугадываниями великих мыслей этого автора, может быть создан тип резонирующих дур, для которых может быть вопросом и то: унизит или не унизит себя муж, если он подаст свое дитя на своих руках своей жене?

И эти-то ничтожнейшие писания у нас, о россияне, считаются в некотором смысле монографиями женского вопроса! И они-то составляют его литературу!

Смех и бесчестие трудам этих людей и нелепому времени, породившему возможность опубликования таких трудов в литературе: это вся награда, которой вправе ожидать себе от общества многоречивые специалисты по женской части. Им, этим празднословам, приходится теперь очень круто. Мы говорим в эту минуту об одних нигилистических специалистах по женской части и не касаемся г. Соловьева. С г. Соловьева нечего спрашивать, он, как говорится, «пришел Емеля, помолол, да и прочь пошел», но тем… Тем нет более никакого спасения ни в каких статьях, ни в каких фразах. Их положение столь плачевно, что они даже лишены возможности объясняться, и если у них есть малейшая способность понимать положения, то они непременно должны это видеть. С одной стороны, так называемый женский вопрос стал bête noire для всякого журнала, и читатель бежит от страниц, трактующих об этом вопросе, как от чумы. Этот удар специалисты нанесли себе сами, своим многоречием по женскому вопросу. Другой же, еще более сильный удар по рукам, которые захотят баловаться женским вопросом, дан нынче со всею строгостью г-жою Сусловою, которая, добившись специализирования себя в медицине, доказала, что женщины, желающие себя специализировать, нуждаются ныне уже не в словах, а в деловой помощи осуществлению их стремлений.

Кто же прежде всех должен оказать им эту помощь?

Очевидно, специалисты по женской части, так много сочувствующие этому на словах. Они должны начинать это дело.

Но могут ли они своими собственными силами класть почин специализированью женщин в науках, без поддержки на первых порах со стороны общества или со стороны правительства?

Ни на минуту нельзя затрудниться отвечать, что могут.

Во второй статье нашей, которою мы окончим разбор деятельности наших специалистов по женской части, мы назовем одного человека; мы назовем даже двух человек, живущих здесь же, в этом же самом Петербурге, при том самом обществе и при том самом правительстве, которые якобы стоят на каждом шагу впоперек дороги присяжным специалистам по женской части, и деятельностию этих двух человек в пользу женщин докажем, что все эти препятствия и затруднения ничтожны для того, кто хочет делать свое дело. Мы назовем двух человек, которые никогда не добивались случая подрапироваться специализмом по женской части, которые не трубили перед собою в трубы, а сделали для желающих трудиться женщин, может быть, более всех известных русских специалистов по женской части (исключая читавшего каком-то женщинам какие-то заманчивые специальные лекции литератора Слепцова. Этот человек подготовил слушавших его нигилистических женщин к пониманию, что есть мужчины, стоящие по степени своей рассудительности неизмеримо ниже самой простой бабы).

Мы в немногих словах расскажем все, что, с отличающею честные дела скромностию, сделано теми двумя людьми, о которых мы вспоминаем; а теперь заключим нынешнюю свою статью тем, что все труды наших специалистов по женской части не принесли русской женщине никакой пользы. Но вред – принесли! Они заездили этот вопрос так, что теперь надо Бог знает какой ловкости, чтобы склонить читателя развернуть страницу, на которой он ожидает встретиться с разговором о женском деле.

Окончим этим и еще раз подивимся всей тупости и всей наглости этих борцов за женщину, не ограничивавших своих хлопот одним специализированьем женщин, но хлопочущих об их умах, об их правах и нравах.

У нас в России, где женщины и по обычаям страны, и по складу нашей жизни свободнее всех женщин западной Европы, у нас, где женщина и перед очами закона равноправна с мужчиною более, чем женщина любого другого европейского государства, – никогда не было осязаемо совершенного недостатка в женщинах, отличавшихся и умом, и истинными добродетелями, составляющими украшение человека. Наша верующая и хранящая предания страна не оскудевала никогда серьезными женщинами и, благодаря здравому смыслу русского народа, оберегающего святыню семьи, не оскудела от них и ныне. Женщины, вдохновлявшие наших лучших поэтов, внушали им не романтических Лолот и не придурковатых героинь позднейших писателей, вроде гг. Авенариуса или Слепцова, женщины которых все жмутся к естеству да к червивому философствованию. Нет! – напротив! Одному из наших поэтов внушен его вдохновением тип женщины, «с которой никто не придет зубоскалить: которая в беде не сробеет, спасет, коня на скаку остановит, – в горящую избу войдет»; другой, бессмертный, доколе звучит русское слово, написал Татьяну – этот светлый облик женщины, которую человек, полный огня и страстей, не склонял к разговорам о совместном ложе, до чего так легко и так просто доходят с нынешними философствующими резонерками, а видел блаженство в одном постижении ее совершенств:

 
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваши совершенства…
 

Вот чего умеет заставить искать у себя наша хорошая, наша умная женщина! Медовые речи страсти не доводят ее до способности пасть или до неспособности остановить потоки неуместных слов. Она не страдает ненаходчивостью, потому что она знает, что она делает, и отвечает:

 
Что колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б преступной страсти.
 

И их ли, этих ли женщин сильны растлить Жуковские и Слепцовы, и их ли могут поучить Соловьевы!

Как американцы, удрученные междоусобною войною, посылали «проклятие гусю, давшему перо, которым Линкольн подписал освобождение негров», так и мы можем только послать наше проклятие перьям, которые царапали статьи в защиту от Слепцовых и Жуковских. Эти оправдательные статьи оскорбляют наших женщин более, чем те статьи и повести, где наша типическая женщина рисуется с посетительниц игорных клубов и содержанок, одним словом, с той женщины, которая слушает все, рвется всюду, готова попробовать всего и в отличие от стыдливой мимозы получила себе название «стервозы».

Нам ли падать духом оттого, что мы видим горсть женщин, готовых «на содержание», когда перед нами хоть бы только те два могучие типа, которые мы взяли у наших поэтов, – два типа: один твердый, как выносящая все непогоды бронза, другой нежный, но крепкий, как мрамор, от которого светлые рефлексы падают одинаково на мураву и на мусор, не отнимая свежести у муравы и не пачкаясь низменной перстью, ибо вся эта персть ниже лучезарного света души, произнесшей: я буду верна тому, в чем я поставлена.

X

Не одною только необразованностью, но великими семейными несчастиями и всеугнетающею сухостью сердец да долгим дурным сообществом можем мы объяснить себе ту непомерную наглость, с которою литературные люди последнего времени начали рассуждать о русской женщине, представляя ее игрушкою судеб. Кто и необразован вовсе, в ком и вовсе нет ни малейшего знакомства с лучшими типами нашей поэзии, но у кого детство прошло в доброй семье, хранившей теплые верования, в семье, имевшей свои родовые предания и сохраняющей незыблемо достойные сохранения образы живых или усопших лиц, которые с первых дней приводятся отцом и матерью и бабкой в урок и в назидание возрастающему ребенку, тот ужаснулся бы первой мысли быть автором большинства написанных о женщинах статей и не нашел бы в себе силы проговорить свои статьи перед строгим ликом серьезной женщины, с которой во весь ее век «никто не приходил зубоскалить». Мы не можем себе представить существо жалче любого из наших специалистов по женской части, излагающего перед такою женщиною свой совет, чтобы люди поучилися у скотов воспитанию своих детей. Представляя себе эту картину, мы каждый раз видим сами святое женское лицо с безгрешными кроткими очами и слышим спокойный, ни в каком случае ни на волос не поднимающийся голос, который на этот раз скромно советует присутствующим при этом разговоре невинным детям уйти от безумных речей в детскую комнату.

Ясно как день, что великое большинство специалистов, писавших о женском вопросе (если не все они), не знают никакой жизни и или никогда не видали хорошей русской женщины, или, и видя ее, не умели ее узнать и отметить. Ясно, что они любовались только теми словесницами, которые, не исполняя ни одной своей обязанности с должною серьезностью, любят рассуждения, которым, как Его же царствию, нет никакого конца. От этих только пустых и серьезными людьми презираемых женщин наши специалисты дерзостно шли к определению общего типа русской женщины! Глядя на это мятущееся ничтожество, для которого на земле нет места, потому что оно его занять не умеет при обыкновенном положении, а требует революционного протектората, они создали женский вопрос так же искусственно, как создали «Женский вестник». Нет никакого проступка утверждать ныне, что весь этот вопрос и все эти хлопоты гораздо менее обязаны своим происхождением заботливости об участи женщин, чем жажде приобретения себе хотя на один день памятного имени, дешевой ласки и ничего не стоющих похвал тех ничего не стоющих женщин, которые в болтовне и ломанье людей, признающих женский вопрос, видели апостолическое служение, – тех женщин для которых, по их собственной бессодержательности, способность говорить заменяет ум; женщин, которые принимают за признак развития скудность натуры, не способной ни глубоко любить, ни страстно ревновать, ни ненавидеть, и которые ищут свободы до свободы не подчиняться ни сердцу, ни разуму, и в этой оргии беспутства не замечают, что в существе дела – для них кто палку взял, тот и капрал. Да, специалисты по женской части знали только этих женщин и других никогда не знали, и за это невнимание к жизни они будут сугубо наказаны. Ныне час их пробил: им остается или быть активными в созданном ими женском вопросе или, смирив своей гордыни рог, покаяться перед женщинами, надежды которых они так нагло возбуждали, и сказать во всеуслышанье: «Мы немощны – простите, сестры, нашему безумию!»

Но великое раскаяние есть способность душ великих, и потому мы можем его не ждать от разряда людей, из которых вышли наши женские специалисты.

Они спокойно будут встречать презрение, которое очень в скором времени будет им оказано не теми женщинами, которых они отвергали, как безнадежных, а теми именно, которых провозглашали своими. Лучшим женщинам – женщинам чувства и долга – нет дела до нигилистических хлопот о женском вопросе, как нет им дела до поучений г. Соловьева. Они идут своею дорогою, не обращая внимания ни на одного из пустых хлопотунов о женской доле, им некогда входить в духовное общение с этими хлопотунами, да и притом хорошие русские женщины обыкновенно считают себя свободными. Они не могут освободиться только от того, от чего не хотят освобождаться, ибо знают, что на свете есть такая вещь, которая называется «постылою свободой», – свобода, с которою живому человеку весь свет тюрьма.

Но женщины, взманенные специалистами к соисканию себе видимой независимости, не могут отпустить своих специалистов без того, чтобы не потребовать от них дел, способствующих тому положению женщин, какое они им обещали: и эти женщины будут совершенно правы. Специалисты по женской части должны делом доказать искренность своего сочувствия женскому вопросу в пределах всей возможности служить специализированью женщин во что бы то ни стало – даже хотя бы обучаясь этому, по совету русской академической газеты, у скотов. Но когда окажется, что за уроками этими ловче обращаться к людям и что на свете есть люди, давно уже помогающие доле женской, то не сказали ли бы женщины, покровительствуемые специалистами по женской части: «скройтесь с глаз наших, наши друзья, и мы справимся с нашими врагами!»

В следующей нашей статье, которою мы закончим нашу речь о специалистах по женской части, мы постараемся указать, чего женщины-специалистки вправе теперь от них требовать, и представим по возможности наглядную картину того, что могло бы произойти, если бы возможна была какая-нибудь удача в нигилистических затеях женских эмансипаторов, стремящихся к улучшению женской доли не путем общего развития человечества, а протекциею. Мы порассмотрим, не поведет ли эта протекция к некоторым опасениям, ввиду которых будет предусмотрительно теперь же приготовлять специалисток для мужского вопроса. Основания для таких предположений есть, если мы примем в расчет, что очень многие мужчины с чрезвычайною быстротою теряют свой мужской тип в такой сильной степени, что в них нельзя уже и подозревать способностей быть опорою и руководителем семьи. Одни сетуют на развивающуюся пустоту своих жен и сами возят их в игорные клубы; другие ужасаются бесстыдству нигилисток и сами, находясь в высоких чинах, выпускают своих жен читать «Египетские ночи»; третьи не скажут слова в защиту Петра Вейнберга, когда тот попытался остановить развивавшееся тогда нигилистничанье женщин, а теперь пришли бы в негодование, если бы им сказать шутя, что г. Вейнберг ныне сам нисколько не враг нигилистам. Женщины взглянули бы на все это гораздо более по-мужски и не отличали бы по всяк час такой жалкой бестактности. Специалисты же по женской части так обабились и достигли такой степени отщепенства от мужского типа, что даже усвоили себе способ рассуждать и писать – не скажем по-женски, а просто, что у людей называется, по-бабьи.

Вторая и последняя статья в следующей книжке.