Текст книги "Боги Лесного Заволжья. Путешествие по старым русским рубежам"

Автор книги: Николай Морохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

* * *

Ещё одно место, с которым у горных марийцев связано представление о чуде, об исцелении – Тюлеева роща. И её мы также нашли, пользуясь старой книгой.

«Если от Семёнова взвоза выйти на Казанскую дорогу и повернуть влево, ко 2-й казённой лесной сторожке („3-й хутор“), то, не доходя нескольких сажень до последней, влево с большой дороги есть поворот в лес на старинный Тюлеев взвоз, который ведёт к перевозу через Волгу на луговую сторону (у хутора г. Лукоянова). От Семёновой пристани до Тюлеева перевоза около 2-х вёрст вниз по реке.

Тюлеевым взвозом пользуются усиленно и теперь, но он существует с незапамятных времён и поражает своими размерами: ширина взвоза от 3 до 5–6 саж. и больше. Для теперешнего движения такие размеры дороги совершенно излишни, но в старину, очевидно, тут происходило более значительное передвижение…

На последнем повороте к Волге дорога, вьющаяся у подошвы горы (справа), над глубокою ложбиною шумящего ручья (слева), идёт по плотине, устроенной на очень сыром месте, где из-под горы бьёт масса ключей… Вправо от вышеупомянутой плотины расположены две каменные часовни: одна в полугоре, другая у подошвы горы, на самой дороге. Первая представляет ветхий каменный, покачнувшийся столб, подмываемый подземными ключами. Вторая – настоящая четыреугольная часовня, в которую можно войти и где может поместиться несколько человек. Часовня устроена над „святым ключом“ и называется то „Тюлеевой часовней“, то часовней на „Гремячеве“… Святой ключ находится в правом от входа углу часовни, у самой стены: ключ выбивается из небольшой впадины в земляном полу, обложенный камнями, глубиною до 2 четвертей. Вода не бьёт, а сочится между камнями чуть заметной струйкой… Черемисы всегда относились и сейчас относятся к этому ключу с большим пиететом. При мне переправились с луговой стороны 3-е черемис и одна черемиска, все верхом, и, поравнявшись с часовней, слезли с коней, вошли в часовню, долго там молились и пили воду. Такие посетители бывают здесь часто: каждый правоверный черемисин (из ближайших сёл), собираясь начать какое-либо дело (перед началом сенокоса, уборки хлебов, при отходе на заработки и т. д.), считает долгом побывать сначала и помолиться в Тюлеевой часовне».

Кажется, век остановился здесь, в «ложбине шумящего ручья». Кирпичный столб, как и сто лет назад, ветхий, и думаешь – его подмоют подземные ключи, не иначе. Правда, деревянная часовня имеет несколько другой вид. Это внушительный объём, на дне которого – россыпи монет. Сюда надо приходить с подарком.

«Бывают и общие паломничества черемис, очень многолюдные, напр. на „Ивана Постителя“ (29 августа), когда в часовне собирается от богомольцев немало денег… В этот же день и накануне идёт усиленное паломничество черемис к двум другим „святым ключам“, далеко отстоящим от Тюлеева ключа, но тесно связанным с ним с самых незапамятных, ещё языческих, времён. Это – две часовни у „Супротивного ключа“ около города Василя и часовня над ключом подле приволжского с. Сумки (против с. Юрина, известного замком гг. Шереметевых) … Все эти 3 пункта были священными мольбищами у язычников-черемис, по религиозному представлению которых у Супротивного ключа обитает „Большой Бог“, на Тюлееве ключе „Сын Большого Бога“, а у с. Сумок „Двоюродный брат Большого Бога“.

Тут происходили мольбища в честь этих 3-х богов, а после навязанного миссионерами принятия христианства, мольбища уничтожились и на их местах поставили часовни. Христианское учение о Троице нетрудно было усвоить черемисам и применить его в буквальном смысле к своим языческим „трём богам“ – отцу, сыну и кузену… От того и христиане-черемисы продолжают по-прежнему с большим благоговением относиться к указанным 3-м ключам и часовням над ними. Но в глубине души они строго различают старых и новых богов…»

* * *

В горных марийцах удивительно гармонично соединились православные представления о мире с самыми древними, которые завещали их предки. Прячась среди зарослей по высоким волжским берегам, дремлют их священные урочища, тихо журчат их целебные родники.

Но наступает день – и Поро Кугу Юмо – Добрый Великий Бог – снова слышит здесь благодарные слова. Сюда протоптаны тропы из разных деревень. И самое главное – с дороги, которую здесь называют Кугу Горны.

С холма на холм она переваливает, обсаженная огромными берёзами. Это старинный тракт, который вёл из Москвы на Казань. Он то немощёный спускается в ложбину и пересекает по ветхому мосту ручей, то превращается в местное асфальтовое шоссе: с него сворачивают другие дороги в соседние сёла. Он не брошен, не исчез. И для многих поважнее той автотрассы. Не только в утилитарном смысле – как дорога.

На языке горных марийцев Кого Горны – это Великий Путь.

Он главный ориентир и на этой земле, и во времени, и в судьбе народа. Древняя ось этой земли – и в то же время путь, идущий к соседям, без которых не прожить, путь в будущее, выбранный почти полтысячелетия назад. Он почти на генетическом уровне живёт в каждом горном марийце – здесь прикидывают, где тут будет наш Кого Горны – далеко ли отошли от него, как к нему вернуться, чтобы привёл он в родные места. Для множества людей она – самая главная. Это дорога их предков, дорога памяти, дорога вперёд.

* * *

Так, подчиняясь загадочному внутреннему голосу, идут на нерест рыбы. Так летят весной птицы, преодолевая тысячи километров над морями и континентами… И они не могут объяснить этого. Лукавые учёные люди только делают вид, что объяснение это есть, когда произносят слова про инстинкт: уловка здесь в том, что они не понимают явление, а всего лишь его называют.

И я вспоминаю наклонённые от плодов ветки яблонь и слив около петли этой дороги в Васильсурске. Деревья, уже покинутые людьми, стоят по горе и продолжают плодоносить словно ждут, что люди обязательно вернутся. Потому что не сумели взять с собой ни свои деревья, ни тот клочок земли, без которого вряд ли получится жить.

Гусиная дорога

Фольклор невероятно важен… Всё, что входит в него, не навязано, не придумано, а естественно выросло вместе с человеком. В фольклоре нет механизма для того, чтобы поддерживать мёртвое, для того, чтобы бесконечно из этого мёртвого изображать живое.

Дмитрий Покровский

Моё знакомство с Виталием Александровичем Акцориным, учёным, который исследовал традиционную культуру марийцев, состоялось в середине восьмидесятых годов, задолго до того, как мы с моими товарищами начали изучать древности духовной культуры Лесного Заволжья.

Недавний выпускник Горьковского университета, я приехал в Йошкар-Олу и пришёл к Акцорину в Марийский институт языка, литературы и истории с бумагами. Меня попросили заодно, коль скоро уж я собрался в соседнюю столицу, свозить к нему на рецензию рукопись. Мог ли я предположить, открывая дверь комнаты заведующего сектором фольклора, что захожу к человеку, которого спустя годы буду считать своим учителем.

Виталий Александрович был немолод. Обветренное лицо сельского интеллигента – то ли агронома, то ли учителя, очки… На просторном столе были аккуратно разложены бумаги, с которыми он работал: выписки, тексты из-под машинки, несколько словарей. Но тут же нашлось место и для нехитрого угощения.

Он заварил мне чаю, как узнал, что я приехал издалека. Посадил напротив за свой стол и стал расспрашивать о жизни в Горьковской области, о научных поисках фольклористов и этнографов. Разговор получился необычным. Оказалось, многие районы, многие сёла и деревни он знал до мелочей. И легко сам переходил к рассказу о корнях тамошних жителей, об их поверьях. Получалось, деревни эти были куда древнее, чем могли показаться, а фамилии местных жителей, конечно же, считавших себя русскими, было легко понять, зная марийский язык, или, например, эрзянский. Если обратиться к старинным преданиям, то память людей оказывалась даже ещё глубже, чем сами они думают. Такое бывает.

Виталий Акцорин

Акцорин изучал древние марийские праздничные обряды, записывал сказки и любые рассказы людей о древности, об основании их сёл и деревень. В его кабинете стоял шкаф с огромной картотекой, где были имена, названия, указания на чуть ли не одному ему известные публикации в дореволюционных газетах – нижегородских, казанских, владимирских, костромских, вятских.

Он с удовольствие показывал мне карточки: вот ещё что обнаружилось!

Дальше разговор перешёл к идеям для будущих исследований. Частностей, деталей можно узнать на месте ещё очень много – и тогда начнёт, например, вырисовываться картина древнего переселения людей – отделённого от нас тысячей и больше лет. Мы узнаем, кто были предки жителей, откуда они пришли, что их заставило покинуть обжитые места. Заманчиво? Но ведь, если быть честным, каждый из нас ждёт от гуманитарной науки ответ всё-таки на эти свои самые главные вопросы: кто мы, откуда, на каком языке говорили наши предки. И, наконец, в итоге – почему мы такие, какие есть.

Именно от Акцорина я услышал тогда впервые о ветлужском помещике Николае Толстом, который описал загадочную для него жизнь марийцев полтора века назад. Виталий Александрович заговорил и о том, что существуют некие источники, касающиеся средневекового ветлужского княжества и его правителя Ош Пондаша. Сам он с ними не работал, но они в старых публикациях упоминались. Стыдно: живу в Горьком, изучаю предания и легенды, но, оказывается, есть в истории нашего края события, о которых как-то не было принято писать исторические исследования. А в руки фольклористов материал – легенды и предания – о них не шёл по простой причине: спрашивать надо было в таком случае об этом очень конкретно, с глубоким пониманием того, что мы хотим знать, а не просто – «что тут было раньше».

С Акцориным в Йошкар-Оле так или иначе работали многие. Формально он не руководил теми, кто приходил к нему за советом, за умной мыслью. Но к нему несли рукописи, приходили и приезжали из других городов обсуждать идеи и молодые исследователи, и его ровесники. Он не отказывал тем, кто готов был к нему прислушиваться, и незаметно помогал им расти. А потом – издавать первую книгу, готовить к защите диссертацию. Акцорин был нужен, интересен и журналистам, и художникам, и этнографам, которые обсуждали с ним важные вопросы народной культуры.

Я знаю, какая это непростая штука – общение двух собеседников. Они могут устать друг от друга, может быть и такое, что устанет один, а другой будет просто мучить его своим разговором.

Когда я приезжал в Йошкар-Олу, мы разговаривали часами. Многое я записывал. Уже потом, когда Акцорина не стало, многие говорили: оказывается, считался он не самым общительным человеком. Но вероятно, для меня он делал исключение. И несколько раз, представляя коллегам, добавлял: «Это мой друг».

Его написанное в 70-х годах исследование «Марийская народная драма» получило самую высокую оценку у финно-угроведов. Изучая обряды, в большей мере зимние, Виталий Акцорин смог обогатить важными деталями представления о традиционной религии марийцев, о тех мифах, которые лежали в основе их представлений о мире, об их месте в природе. Позднее вышел его блестящий сборник, который открыл Свод марийского фольклора, – «Мифы, легенды, предания». Его подготовка заняла годы. Почти всё, что в него было включено, или публиковалось впервые – как итог его экспедиций во все регионы, где есть марийские деревни, или извлекалось из архивного небытия, из старинных рукописей и местных газет XIX века, где почти не имело шансов попасть в руки случайному любознательному человеку. И не беда, что издана была книга в небогатом 1991 году на самой дешёвой газетной бумаге, а типографии не хватило «золота» на обложку – тиснение сделали, а вот краски в нём нет. Главное, что весь этот уникальный материал в систематизированном, осмысленном виде, с толковыми комментариями был представлен тогда самому широкому читателю. В 1995 году вышел ещё один его том – «Сказки горных мари».

Мы стали сотрудничать. И по нескольку раз в году мне случалось бывать в девяностых годах у Виталия Александровича дома – в его однокомнатной квартире на краю города. Обращали внимание в шкафу или на столе толстые папки с черновиками. Акцорин иногда раскрывал чёрный дипломат с начисто отпечатанной рукописью – это чтобы побыстрее найти аргумент в нашем разговоре.

Я ждал, когда он окончит свою работу, скажет об этом, предложит полистать эти страницы – и передо мной нарисуется марийский мир – древний, мудрый, спокойный, с мерным, ходящим по кругу цикличным временем. Я надеялся – в моих руках окажется эта книга, и она мне многое и многое объяснит.

И Акцорин её закончил.

Это была его докторская диссертация.

Но собирается ли Акцорин её публиковать и защищать? Не всё же ей лежать в дипломате.

* * *

В начале девяностых мы договорились о том, чтобы встретиться и поговорить под запись.

Меня остро интересовал вопрос о том, как Виталий Александрович воспринимает марийскую мифологию, в какую систему она выстраивается, что составляет для него интригу.

Эта встреча была задумана по сути как большое интервью, может быть, интервью-монолог, в котором вопросы редки и необязательны: человек и сам знает, что для него важно рассказать. В таком разговоре он смог бы изложить не больше не меньше – свои идеи. А уж я постараюсь сделать так, чтобы слова его были тщательно записаны.

Для кого?

Собственно для меня, как минимум. А ещё – для читателей. Каких? Да это неважно. Всё интересное рано или поздно читателей находит.

Со сложным чувством перелистываешь страницы старой записной книжки.

Прошла четверть века. Как-то незаметно это случилось. Но это время уже безнадёжно далеко. И страшно теперь подумать, скольких дорогих мне людей уже нет больше. А тогда были. И мир был (или казался) другим, и я жил в другой стране, которой тоже больше нет.

По той стране было легко и нестрашно передвигаться на попутках, что я делал.

Накануне утром я прозвонил Йошкар-Олу. И услышал знакомый голос Виталия Александровича.

За окнами был сырой июньский день: дождь начинался и кончался.

В углу стоял мой рюкзак, ещё пахнувший кабиной «Камаза», на котором я отмахал за утро последнюю сотню километров.

Мы работали в его кабинете, в Марийском институте языка, литературы и истории часов шесть. Прерывались попить чай. Возвращались к ключевым мыслям.

Я, с трудом поспевая за словами, строчил в тетради. Собственно я так и не научился с тех пор работать с магнитофоном: я боюсь всё время, что техника подведёт меня в решительный момент. Меня раздражает расшифровка – прокручивание одних и тех же слов по многу раз. И заметим, расшифрованный очень точно текст часто оставляет ощущение полного бреда: только очень большие таланты говорят складно и связно. Человек видит расшифровку своих слов и пугается: я не мог такое сказать…

Ладно, значит, это была записная книжка – десятки исписанных страниц. Собственные вопросы – это, по-моему, не самое интересное, что может быть в таком разговоре: они убраны. А остальное…

Наверное, он лучше меня понимал смысл того, что происходило. Он общался не со мной – с теми, кто не сможет его увидеть, но сможет – вот так – получить от него весточку, узнать, что тревожило его в тот год, о чём он думал. Что он понял для себя – учёный человек в мудром шестидесятилетнем возрасте.

* * *

«Всё началось со сказки.

А сказка была такая. Девушка-марийка полюбила парня. Но была у неё соперница. И вот настал такой момент – выбор. Девушка – а она была колдунья – незаметно воткнула в парня золотую булавку, и тот перестал дышать, остановилось сердце. Её подружка ушла: за мёртвых замуж не выходят. А девушка вытащила булавку, и её суженый ожил!

Волшебство? Фантазия?

Я изучаю марийский фольклор больше тридцати лет. И вот однажды – представьте – я попадаю к такой сказочной колдунье!

Разговорились. Речь об этой истории зашла, пожалуй, случайно. И она мне говорит: „Да ничего тут особенно хитрого нет!.. Я это умею“.

Теперь мы эту точку, куда воткнули в сказке золотую булавку, тоже знаем. И многие другие точки нам известны. Мы объехали множество марийских сёл, познакомились с теми, кого считают колдунами, а точнее со знахарями – народными врачевателями. Это не всегда старые люди. Некоторым чуть больше тридцати лет! И они сумели объяснить не одну сказку. А сотрудник нашего института – кандидат исторических наук Валерий Николаевич Петров принялся изучать марийскую иглотерапию всерьёз. И убедился, что она эффективна.

Человеку несколько миллионов лет. Современной медицине – несколько сот. Думаете, до неё люди не болели и не лечились?

Мы привыкли представлять себе предков тёмными, забитыми, неграмотными. Ну, что они могли знать? Они же не были вооружены современной методологией!

Мы столько потеряли! С древними знаниями несколько веков боролись. Всё началось с Церкви. Миссионеры разрушали древние святилища, проклинали, объявляли бесовским промыслом всё то, что не могли понять. От древнего знания остались крупицы. Рассеянные крупицы.

Между прочим, три-четыре тысячи лет назад женщины – предки марийцев носили на шее украшения-календари: они есть среди археологических находок. На наши непохожие, но вполне точные!

У марийцев были собственные храмы и алтари. По скандинавским сказаниям, викинги во время одного из походов разорили святилище главного марийского бога Юмо. Их потрясла огромная фигура божества в золотой шапке…

Юмо – покровитель людей, творец законов Неба, которым подчиняется Земля и Вселенная. Марийскому имени Юмо родственно санскритское слово „дюман“ – бог, небо. Есть гипотеза: 12 тысяч лет назад предки марийцев жили на нынешнем Южном Урале, а южнее, в соседстве – предки индийцев.

Человек бессмертен. Он живёт по вечному космическому закону круговорота. Его душа – вполне реальное образование – отдаёт свою энергию деревьям и заимствует её у них снова. Она продолжает жить после смерти тела и оказывать влияние на далёких потомков, на тех, кого любит, способна вселяться в людей, приходящих после, наделять их силой. Наши предки были уверены в этом.

Учебники истории пересказывают всё это школьникам как иллюстрацию глубокой пещерной наивности… Да? А что мы реально знаем об этой душе?

Древний марийский эпос говорит – наши предки были богатырями-онарами. Лес им был по пояс, одной рукой они могли захватить несколько деревьев и вырвать с корнем. Они были так тяжелы, что под ними прогибалась земля…

Фантазия? А я верю, что ей нет места в фольклоре. Там только правда, но ключ к ней иной раз потерян.

Я пытался объяснить мифы об онарах и изучал историю ландшафта тех мест, где жили предки марийцев. Стало ясно: в мифе всё точно! Деревья по пояс, земля не держит… Это же тундра! В Лесном Заволжье до сих пор остались её следы – даже карликовая берёза встречается. В эпоху последнего оледенения тут была многовековая мерзлота.

В ледниковый период человек возвышался над пространством, утверждался в нём. А мерилом для человека было дерево.

Именно с той порой связаны и другие, как мы обычно считаем, фантастические рассказы – былички о домовых, банниках, овинниках.

Человек начинается там, где появляется существо, почитающее предков.

В пятидесятых годах прошлого века местный помещик и учёный граф Николай Толстой, живший на Ветлуге, описал довольно странную, на первый взгляд, историю. Крестьянка из его села не поверила рассказу кого-то из старух. Речь шла о том, что её прапрадед был схоронен по древнему обычаю в погребе – как первый строитель дома. И она стала копать яму в подполе. Из-под земли был поднят человеческий череп! Прапрадед хозяйки – он же дедушка-домовой.

Корни обычая надо искать всё в тех же ледниковых временах.

Вырыть могилу в мерзлоте – это тяжкий труд. Но не оставлять же человека на растерзание зверям… И его превращали в вечного стража его же собственного дома – хоронили под порогом, под печкой, в бане, где земля под человеческим жильём оттаивала.

Дедушка домовой берёг дом, присылал людям пророческие сны. Марийцы называли его Пёрт-Оза и очень почитали. Если случалось переезжать, уговаривали не оставлять их (помните, это даже у Горького в повести „Детство“ рассказывается: бабушка Акулина Ивановна вспоминала, как для домового ставили в печь лапоть в таких случаях?).

Если в доме появился изъян, что-то грозило хозяевам, домовой скрипел, шумел ночами, двигал предметы…

Кожла-Оза – дух лесов, вероятно, старше домового. Он видится существом в человеческий рост. Иногда едет по лесу на лосе. Это у него надо просить охотничью удачу, и тем, кто бережно относится к лесу, он её пошлёт – выведет на зверя. Лучших охотников хоронили на их самых любимых угодьях, и они – так говорят – становились их хранителями.

А священные леса, как их иногда называют в Лесном Заволжье, керемети! Сюда, в марийские священные рощи, по старым языческим обычаям марийцы приходят, когда им тяжело, нелады в семье, в хозяйстве.

Вы обращали внимание: если прийти в берёзовую рощу наступает просветление, перестает болеть голова, человек чувствует себя сильнее, здоровее. Так это дерево „общается“ с человеком. И наши предки заметили это уже несколько тысячелетий назад.

Но и при всём том священная роща – место необычное.

Переселяясь, марийцы двигались вслед за быками. Так говорят сказания. И именно те места, где быки ложились на отдых и спокойно спали, люди считали пригодными для постройки деревни. Выбор был безошибочный. Считалось, что быки лучше всех домашних животных воспринимают „опасные места“, участки глубинных разломов. И никогда по своей воле не останавливаются на таком беспокойном месте. Коты, наоборот, могут в нём спать. Их время – ночь. Им надо слышать каждый шорох, и именно геомагнитная сетка позволяет сделать сон чутким. Наши предки хорошо знали – любимое место кота в доме или во дворе для человека не годится.

Так вот, с этой точки зрения кереметь – самое благоприятное место для человека во всей округе.

Находили такое место, по рассказам стариков, вот как.

В окрестностях нового селения жрец несколько дней и ночей обходил леса. И прислушивался к себе, что он в них чувствовал. Там, где ему было лучше всего, ложился спать. И место, где ему снился несколько раз подряд особый сакральный сон, выбиралось для будущего святилища. Но и это ещё не все. В керемети было принято хоронить самых достойных, самых уважаемых земляков, богатырей, тех, кто погиб за народ. Они становились духами керемети, её хранителями, помощниками людей.

По сути они превращались в местных божеств.

В Лесном Заволжье это Ош Пондаш. По-другому его звали Бай Пондаш. Переводятся эти имена – Белая Борода, Главная Борода. Это марийский кугуз – правитель всего Поветлужья. В XIV веке ему принадлежали города – они уже тогда были в этом краю у марийцев! В ту пору в Лесном Заволжье шли затяжные войны с соседями – в первую очередь с костромскими и галичскими князьями. Войны эти унесли жизни тысячи марийцев, их города были обращены в пепел…

Что случилось с Ош Пондашем, где он похоронен, неизвестно. Но в Лесном Заволжье ему посвящены несколько кереметей. И во время молений люди обращаются к нему. Его вспоминают и шарангские марийцы, и тоншаевские. Одна из самых больших и красивых рощ – возле села Ромачи – его роща. А недалеко от Селков стояла липа, в которой – так рассказывали – он жил. И от липы краем склона шла тропа. Люди приходили туда и оставляли Суртану в тарелке подарки, деньги. Он перед восходом солнца выходил из липы – старик с огромной белой бородой, шёл по тропе, нёс эту тарелку – и был слышен в ней звон монет. Тропа эта вела от липы к лесу, и ходить по ней все боялись. Даже лошади ржали, вставали на задние ноги и упирались, когда их хотели туда вести.

Может быть, Ош Пондаш был погребён в этих местах, куда марийцы отступили с Ветлуги? Может быть, он даже был родом из тех мест?

Деревни появились там очень давно, около тысячи лет назад.

А одно из главных святилищ было на нынешних русских землях. Я родился и вырос неподалёку от Васильсурска. И лет пятьдесят назад – отлично это помню – старики рассказывали, что ходили на святилище вверх по Волге в большой город Угарман. Так у нас называли Нижний Новгород. По-марийски – „новая крепость“. Святилище находилось у самой Волги, под горой, возле мощного ключа, в паре вёрст от черты города.

Оно наверняка уже поглощено им? Где оно? Что с ним стало?…

Изучение легенд убедило меня в том, что древние марийцы пришли на рубеже I и II тысячелетия с запада, волн переселения было несколько. Старики в районе Козьмодемьянска рассказывали о том, что их далёкие предки прибыли туда на плотах откуда-то из тех мест, где сейчас Нижний Новгород, Муром, с Оки.

А вам приходилось слышать легенду о том, что предки жителей округи Васильсурска пришли в те места откуда-то из-под нынешней Москвы? Жрецы объяснили людям, что Кугу Юмо велел принести в жертву огромное количество жеребцов. Но люди их пожалели и решили, что лучше уйдут из тех мест.

Смысл этой легенды вот в чём. Это, конечно же, не бог, а сильные соседи стали этих жеребцов требовать. Требовать как дань. Оставалось два выхода – отдавать истребованное, но тогда этот почти непосильный налог обязательно превратится в ежегодную норму, или просто оставить эти земли. И жрецы решили, что лучше уйти на восток. Карты объяснили людям, что они прогневили богов, и те послали им такую судьбу.

В начале тридцатых годов в Санчурске, в Кировской области произошло жуткое событие. Пропал старик. Выяснилось, что за несколько дней до этого он ушёл в лес вместе с пожилой женщиной. И найден он был зарытым под деревом. Выяснилось, когда его закапывали, он был жив.

Понятно, что об этом говорили все. Что за странное преступление? Кто эта женщина? Она – убийца?

Вы не поверите – но в лес старика увела сама старуха Смерть.

Помните эту фигуру? Тощая, с косой в руках. И вот пожалуйста – это совершенно реальное существо!

Сопоставим то, что рассказывают, и факты.

У марийцев есть сказка о том, что некий старик не желал умирать – он поймал Смерть и утопил её в озере. Люди стали жить бесконечно. Они старели, становились совсем немощными, обрастали мхом как древний лес. Они молили Смерть прийти, но её не было и не было. Наконец, просьбы людей услышал добрый бог Кугу Юмо. И он стал спрашивать сначала солнце, потом месяц, не видели ли они, куда запропастилась старуха Смерть…

А помните ещё одну сказку – она есть у многих народов. Про то, как раньше всех стариков убивали. И вот одного из них сын спрятал в сундук. И благодаря его мудрым советам племя спаслось в тяжёлых обстоятельствах, обмануло врагов. После этого страшный обычай отменили.

Думаю, что эта сказка – воспоминание о совершенно реальных событиях очень далекого прошлого.

В конце XIX века известный русский археолог Александр Спицын опубликовал материалы раскопок чудских могильников на севере России. Нередко погребения оставляли у него странное ощущение: Спицыну казалось, что перед ним землянка, где на живого ещё человека обрушились брёвна маленького жилища, землянки – потолок и тяжёлая лежавшая на нём почва. Есть древние предания марийцев о соседях, о родственных народах, которых называли „чуда“ и „тютя“ (вслушайтесь: это слова однокоренные!). Рассказывалось о том, что древние старики у этих народов или просто люди, тяготившиеся жизнью, рыли землянки – почти такие же как жилища кудо. Но с очень непрочным, опирающимся на столбы потолком. Державшие его брёвна потом убирали – или сами эти люди, или кто-то, кого они просили.

А женщина – существо особое. Она дарит жизнь, и ей дано эту жизнь отбирать.

Самые старые женщины в селениях становились жрицами смерти. И им приходилось исполнять такие вот страшные обязанности по просьбе тех, кто чувствовал, что их земная жизнь уже стала обузой и для них самих, и для окружающих.

…Кстати, вы знаете, откуда в Поволжье обычай – бросать перед похоронной процессией еловые ветки?

Мы записали предание о нём на Волге недалеко от Козьмодемьянска.

Зимой марийцы не хоронили мертвых. Лишь в начале весны за Волгу в глубину тайги отправлялась целая вереница саней. Это был путь в страну мёртвых. Она находилась в самой чащобе. И приходилось орудовать топором, освобождать путь от нагнувшихся еловых веток, рубить их, кидать под ноги. И археологи нашли это огромное кладбище целого племени – оно называется в научной литературе Ахмыловский могильник.

Сотни и сотни погребений среди глухого леса, где на много вёрст в округе не было ни единого поселения. Клали мёртвых головой на запад – в сторону края предков.

Где же он находился?

Предания хранят память о том, что предки переселялись именно с запада. Их теснили соседи. Разумеется, перебрались не все. Отношения со славянами были, как правило, неплохими. Получалось так на первых порах, что русские основывали города-крепости, а в деревнях вокруг этих городов жили марийцы.

Мы искали их следы не только в Нижегородской области, но и во Владимирской, в Костромской, в Ивановской, знакомились с диалектами.

На всех этих землях часто попадаются названия Черемиска, Черемисское – деревень, озёр, речек, часто встречаются фамилии с марийскими корнями. Вот на костромской земле, на реке Унже, есть такой жгонский диалект. Он очень самостоятелен. И среди привычных корней там попадается и много незнакомых для приезжего русского человека. Вот, например, слова „кубасья“, „куваиха“, „куфья“ – они обозначают женщину, жену, а по-марийски „кува“ – старуха, бабушка. „Кола“ – рыба, „кинда“ – хлеб – это тоже слова нашего языка. „Вид“ – вода, это и по-марийски почти так, но тут более сложная гласная, которой нет в русском. „Валгыженить“ – светать, а у нас „волгыжаш“, „гогуза“ – старик, у нас – „кугызай“. Или вот я слышал, как там говорили: „Положил котомкам на плецам…“ Поняли? Слова знакомые вроде бы, а вот окончания… Да они чисто марийские! Обращаешь внимание и на то, до какой степени не похожи жители приунженских деревень по физическому типу на костромичей-горожан, на тех, кого мы считаем русскими.

Кстати, „яга“ – финно-угорский корень, так называют лесного человека. Помните, её всё время смущает русский дух? Она нерусская. Она старуха. Её сфера – смерть.

Мы изучали во время экспедиций рассказы о загадочных событиях, о совсем недавних встречах с тем, что называют нечистой силой.

Можно отмахнуться. Сказать – чепуха. Но тогда вы уже точно не получите никаких объяснений. А ведь люди не просто так рассказывают о подобных вещах из поколения в поколение.

Для начала надо во всё верить. Только тогда вы эти истории услышите. Ну, а дальше сопоставляйте факты.

Слышали рассказы про „круговое место в лесу“? Ходишь-ходишь часами, а дорогу назад найти не получается. А про болотников и про болотные огни?