Текст книги "Стихотворения"

Автор книги: Николай Рубцов

Утро на море

 
Как хорошо! Ты посмотри!
В ущелье белый пар клубится,
На крыльях носят свет зари
Перелетающие птицы.
Соединясь в живой узор,
Бежит по морю рябь от ветра,
Калейдоскопом брызг и света
Сверкает моря горизонт.
Вчера там солнце утонуло,
Сегодня выплыло – и вдруг,
Гляди, нам снова протянуло
Лучи, как сотни добрых рук.
 

 
Проснись с утра,
со свежестью во взоре
Навстречу морю окна отвори!
Взгляни туда, где в ветреном просторе
Играют волны в отблесках зари.
Пусть не заметишь в море перемены,
Но ты поймешь, что празднично оно.
Бурлит прибой под шапкой белой пены,
Как дорогое красное вино!
А на скале, у самого обрыва,
Роняя в море призрачную тень,
Так и застыл в восторге молчаливом
Настороженный северный олень.
Заря в разгаре —
как она прекрасна!
И там, где парус реет над волной,
Встречая день, мечтательно и страстно
Поет о счастье голос молодой!
 

<1960>

Добрый Филя

 
Я запомнил, как диво,
Тот лесной хуторок,
Задремавший счастливо
Меж звериных дорог…
 
 
Там в избе деревянной,
Без претензий и льгот,
Так, без газа, без ванной,
Добрый Филя живет.
 
 
Филя любит скотину,
Ест любую еду,
Филя ходит в долину,
Филя дует в дуду!
 
 
Мир такой справедливый,
Даже нечего крыть…
– Филя! Что молчаливый?
– А о чем говорить?
 

1960

Видения на холме

 
Взбегу на холм
и упаду
в траву.
И древностью повеет вдруг из дола!
И вдруг картины грозного раздора
Я в этот миг увижу наяву.
Пустынный свет на звездных берегах
И вереницы птиц твоих, Россия,
Затмит на миг
В крови и в жемчугах
Тупой башмак скуластого Батыя…
 
 
Россия, Русь – куда я ни взгляну…
За все твои страдания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы,
И небеса, горящие от зноя,
 
 
И шепот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя…
Россия, Русь! Храни себя, храни!
Смотри, опять в леса твои и долы
 
 
Со всех сторон нагрянули они,
Иных времен татары и монголы.
Они несут на флагах черный крест,
Они крестами небо закрестили,
И не леса мне видятся окрест,
А лес крестов
в окрестностях
России.
 
 
Кресты, кресты…
Я больше не могу!
Я резко отниму от глаз ладони
И вдруг увижу: смирно на лугу
Траву жуют стреноженные кони.
Заржут они – и где-то у осин
Подхватит эхо медленное ржанье,
И надо мной – бессмертных звезд Руси,
Спокойных звезд безбрежное мерцанье…
 

<1960>

Я забыл, как лошадь запрягают…

 
Я забыл,
Как лошадь запрягают.
И хочу ее
Позапрягать,
Хоть они неопытных
Лягают
И до смерти могут
Залягать.
Не однажды
Мне уже досталось
От коней,
И рыжих, и гнедых, —
Знать не знали,
Что такое жалость,
Били в зубы прямо
И под дых.
Эх, запряг бы
Я сейчас кобылку
И возил бы сено,
Сколько мог,
А потом
Втыкал бы важно вилку
 
 
Поросенку
Жареному
В бок…
 

<1960>

Ненастье

 
Погода какая!
С ума сойдешь:
снег, ветер и дождь-зараза!
Как буйные слезы, струится дождь
по скулам железного Газа.
 
 
Как резко звенел
в телефонном мирке
твой голос, опасный подвохом!
Вот трубка вздохнула в моей руке
осмысленно-тяжким вздохом
и вдруг онемела с раскрытым ртом…
Конечно, не провод лопнул!
Я дверь автомата открыл пинком
и снова
пинком
захлопнул!..
 
 
И вот я сижу
и зубрю дарвинизм,
и вот в результате зубрежки —
внимательно ем
молодой организм
какой-то копченой рыбешки…
Что делать?
Ведь ножик в себя не вонжу,
и жизнь продолжается, значит.
 
 
На памятник Газа в окно гляжу:
железный!
А все-таки… плачет.
 

1960

Утро утраты

 
Человек не рыдал, не метался
В это смутное утро утраты,
Лишь ограду встряхнуть попытался,
Ухватившись за колья ограды…
 
 
Вот прошел он. Вот в черном затоне
Отразился рубашкою белой,
Вот трамвай, тормозя, затрезвонил,
Крик водителя: – Жить надоело?!
 
 
Было шумно, а он и не слышал.
Может, слушал, но слышал едва ли,
Как железо гремело на крышах,
Как железки машин грохотали.
 
 
Вот пришел он. Вот взял он гитару.
Вот по струнам ударил устало.
Вот запел про царицу Тамару
И про башню в теснине Дарьяла.
 
 
Вот и всё… А ограда стояла.
Тяжки копья чугунной ограды.
Было утро дождя и металла,
Было смутное утро утраты…
 

<1960>

Левитан
( По мотивам картины «Вечерний звон»)

 
В глаза бревенчатым лачугам
Глядит алеющая мгла,
Над колокольчиковым лугом
Собор звонит в колокола!
 
 
Звон заокольный и окольный,
У окон, около колонн, —
Я слышу звон и колокольный,
И колокольчиковый звон.
 
 
И колокольцем каждым в душу
До новых радостей и сил
Твои луга звонят не глуше
Колоколов твоей Руси…
 

1960

Разлад

 
Мы встретились
У мельничной запруды,
И я ей сразу
Прямо все сказал!
– Кому, – сказал, —
Нужны твои причуды?
Зачем, – сказал, —
Ходила на вокзал?
 
 
Она сказала:
– Я не виновата.
– Ответь, – сказал я, —
Кто же виноват? —
Она сказала:
– Я встречала брата.
– Ха-ха, – сказал я, —
Разве это брат?
 
 
В моих мозгах
Чего-то не хватало:
Махнув на все,
Я начал хохотать.
Я хохотал,
И эхо хохотало,
И грохотала
Мельничная гать.
 
 
Она сказала:
– Ты чего хохочешь?
– Хочу, – сказал я, —
Вот и хохочу! —
Она сказала:
– Мало ли что хочешь!
Я это слушать
Больше не хочу!
 
 
Конечно, я ничуть
Не напугался,
Как всякий,
Кто ни в чем не виноват,
И зря в ту ночь
Пылал и трепыхался
В конце безлюдной улицы
Закат…
 

1960

Сказка-сказочка

 
Влетел ко мне какой-то бес.
Он был не в духе или пьян.
И в драку сразу же полез:
Повел себя как хулиган.
 
 
И я сказал: – А кто ты есть?
Я не люблю таких гостей.
Ты лучше лапами не лезь:
Не соберешь потом костей!
 
 
Но бес от злости стал глупей
И стал бутылки бить в углу.
Я говорю ему: – Не бей!
Не бей бутылки на полу!
 
 
Он вдруг схватил мою гармонь.
Я вижу все. Я весь горю!
Я говорю ему: – Не тронь,
Не тронь гармошку! – говорю.
 
 
Хотел я, было, напрямик
На шпагах драку предложить,
Но он взлетел на полку книг.
Ему еще хотелось жить!
 
 
Уткнулся бес в какой-то бред
И вдруг завыл: – О, Божья мать!
Я вижу лишь лицо газет,
А лиц поэтов не видать…
 
 
И начал книги из дверей
Швырять в сугробы декабрю.
…Он обнаглел, он озверел!
Я… ничего не говорю.
 

1960

На перевозе

 
Паром.
Паромщик.
Перевоз.
И я с тетрадкой и с пером.
Не то что паром паровоз —
Нас парой вёсел
вез паром.
Я рос на этих берегах!
И пусть паром – не паровоз,
Как паровоз на всех парах,
Меня он
в детство
перевез.
 
 
Меня звала моя природа.
Но вот однажды у пруда
Могучий вид маслозавода
Явился образом труда!
Там за подводою подвода
Во двор ввозила молоко,
И шум и свет маслозавода
Работу славил широко!
Как жизнь полна у бригадира!
У всех, кто трудится, полна,
У всех, кого встречают с миром
С работы дети и жена!
Я долго слушал шум завода —
И понял вдруг, что счастье тут:
Россия, дети, и природа,
И кропотливый сельский труд!..
 

Ты называешь солнце блюдом

Валентину Горшкову

 
Ты называешь солнце блюдом.
Оригинально. Только зря.
С любою круглою посудой
Светило сравнивать нельзя!
А если можно, —
значит, можно
И мне, для свежести стишка,
Твой череп образно-безбожно
Сравнить…
с подобием горшка!
 

1960

Волны и скалы

 
Эх, коня да удаль азиата
Мне взамен чернильниц и бумаг, —
Как под гибким телом Азамата,
Подо мною взвился б аргамак!
Как разбойник, только без кинжала,
Покрестившись лихо на собор,
Мимо волн Обводного канала
Поскакал бы я во весь опор!
Мимо окон Эдика и Глеба.
Мимо криков: «Это же – Рубцов!»
Не простой, возвышенный, в седле бы
Прискакал к тебе в конце концов!
Но, должно быть, просто и без смеха
Ты мне скажешь: – Боже упаси!
Почему на лошади приехал?
Разве мало в городе такси? —
 
 
И, стыдясь за дикий свой поступок,
Словно Богом свергнутый с небес,
Я отвечу буднично и глупо:
– Да, конечно, это не прогресс…
 

В океане

 
Забрызгана крупно
и рубка, и рында,
Но румб отправления дан, —
И тральщик тралфлота
треста «Севрыба»
Пошел промышлять в океан.
Подумаешь, рыба!
Подумаешь, рубка!
Как всякий заправский матрос,
Я хрипло ругался.
И хлюпал, как шлюпка,
сердитый простуженный нос.
От имени треста
треске мелюзговой
Язвил я:
«Что, сдохла уже?»
На встречные
злые
суда без улова
 
 
Кричал я:
«Эй вы, на барже!»
А волны,
как мускулы,
взмыленно,
пьяно,
Буграми в багровых тонах
Ходили по нервной груди океана,
И нерпы ныряли в волнах.
И долго,
и хищно,
стремясь поживиться,
С кричащей, голодной тоской
Летели большие
клювастые
птицы
За судном, пропахшим треской!
 

Июль 1961

Старый конь

 
Я долго ехал волоком.
И долго лес ночной
Все слушал медный колокол,
Звеневший под дугой.
 
 
Звени, звени легонечко,
Мой колокол, трезвонь!
Шагай, шагай тихонечко,
Мой бедный старый конь!
 
 
Хоть волки есть на волоке
И волок тот полог,
Едва он сани к Вологде
По волоку волок…
 
 
Звени, звени легонечко,
Мой колокол, трезвонь,
Шагай, шагай тихонечко,
Мой добрый старый конь!
 
 
И вдруг заржал он молодо,
Гордясь без похвалы,
Когда увидел Вологду
Сквозь заволоку мглы…
 

1960

Утро перед экзаменом

 
Тяжело молчал
Валун-догматик
В стороне от волн…
А между тем
Я смотрел на мир,
Как математик,
Доказав с десяток
Теорем.
 
 
Скалы встали
Перпендикулярно
К плоскости залива.
Круг луны.
Стороны зари
Равны попарно,
Волны меж собою
Не равны!
 
 
Вдоль залива,
Словно знак вопроса,
Дергаясь спиной
И головой,
Пьяное подобие
Матроса
Двигалось
По ломаной кривой.
 
 
Спотыкаясь
Даже на цветочках, —
Боже! Тоже пьяная…
В дугу! —
Чья-то равнобедренная
Дочка
Двигалась,
Как радиус в кругу…
 
 
Я подумал:
Это так ничтожно,
Что о них
Нужна, конечно, речь,
Но всегда
Ничтожествами
Можно,
Если надо,
Просто пренебречь!
 
 
И в пространстве,
Ветреном и смелом,
Облако —
Из дивной дали гость —
Белым,
Будто выведенным мелом,
Знаком бесконечности
Неслось…
 

1961

Сто «нет»

 
В окнах зеленый свет,
Странный, болотный свет…
Я не повешусь, нет,
Не помешаюсь, нет,
Буду я жить сто лет,
И без тебя – сто лет,
Сердце не стонет, нет,
Нет! Сто «нет»!
 

<Сентябрь 1961>

Имениннику

Валентину Горшкову

 
Твоя любимая
уснула.
И ты, закрыв глаза и рот,
уснешь
и свалишься со стула.
Быть может, свалишься
в проход.
И все ж
не будет слова злого,
ни речи резкой и чужой.
Тебя поднимут, как святого,
кристально чистого
душой.
 
 
Уложат,
где не дует ветер,
и тихо твой покинут дом.
Ты захрапишь…
И все на свете —
пойдет обычным чередом!
 

Жалобы алкоголика

 
Ах, что я делаю, зачем я мучаю
Больной и маленький свой организм?
Ах, по какому же такому случаю?
Ведь люди борются за коммунизм!
 
 
Скот размножается, пшеница мелется,
И все на правильном таком пути…
Так замети меня, метель-метелица,
Так замети меня, ох, замети!
 
 
Я пил на полюсе, пил на экваторе —
На протяжении всего пути.
Так замети меня, к едрене матери,
Метель-метелица, ох, замети…
 

Декабрь 1961

Оттепель

 
Нахмуренное с прозеленью небо,
Во мгле, как декорации, дома,
Асфальт и воздух
Пахнут мокрым снегом,
И веет мокрым холодом зима.
Я чувствую себя больным и старым,
И что за дело мне до разных там
Гуляющих всю ночь по тротуарам
Мне незнакомых девушек и дам!
Вот так же было холодно и сыро,
Сквозил в проулках ветер и рассвет,
Когда она задумчиво спросила:
– Наверное, гордишься, что поэт? —
Наивная! Ей было не представить,
Что не себя, ее хотел прославить,
Что мне для счастья
Надо лишь иметь
То, что меня заставило запеть!
И будет вечно веять той зимою,
Как повторяться будет средь зимы
И эта ночь со слякотью и тьмою,
И горький запах слякоти и тьмы…
 

<Май 1962>

Брал человек холодный мертвый камень…

 
Брал человек
Холодный мертвый камень,
По искре высекал
Из камня пламень.
 
 
Твоя судьба
Не менее сурова —
Вот так же высекать
Огонь из слова!
 
 
Но труд ума,
Бессонницей больного, —
Всего лишь дань
За радость неземную:
 
 
В своей руке
Сверкающее слово
Вдруг ощутить,
Как молнию ручную!
 

Ленинград, 1962

Я весь в мазуте, весь в тавоте…

 
Я весь в мазуте,
весь в тавоте,
зато работаю в тралфлоте!
 
 
…Печально пела радиола,
звала к любви, в закат, в уют —
на камни пламенного мола
матросы вышли из кают.
 
 
Они с родными целовались,
вздувал рубахи мокрый норд.
Суда гудели, надрывались,
матросов требуя на борт…
 
 
И вот опять – святое дело,
опять аврал, горяч и груб,
и шкерщик встал у рыботдела,
и встал матрос-головоруб.
 
 
Мы всю треску сдадим народу,
мы план сумеем перекрыть,
мы терпим подлую погоду,
мы продолжаем плыть и плыть.
 
 
Я, юный сын
морских факторий,
хочу, чтоб вечно шторм звучал,
чтоб для отважных – вечно море,
а для уставших —
свой причал.
 

1962

Грани

 
Я вырос в хорошей деревне,
Красивым – под скрип телег!
Одной деревенской царевне
Я нравился как человек.
 
 
Там нету домов до неба,
Там нету реки с баржой,
Но там на картошке с хлебом
Я вырос такой большой.
 
 
Мужал я под грохот МАЗов,
На твердой рабочей земле…
Но хочется как-то сразу
Жить в городе и в селе.
 
 
Ах, город село таранит!
Ах, что-то пойдет на слом!
Меня все терзают грани
Меж городом и селом…
 

1962

О чем шумят друзья мои, поэты…

 
О чем шумят
Друзья мои, поэты,
В неугомонном доме допоздна?
Я слышу спор.
И вижу силуэты
На смутном фоне позднего окна.
 
 
Уже их мысли
Силой налились!
С чего ж начнут?
Какое слово скажут?
 
 
Они кричат,
Они руками машут,
Они как будто только родились!
 
 
Я сам за все,
Что крепче и полезней!
Но тем богат,
 
 
Что с «Левым маршем» в лад
Негромкие есенинские песни
Так громко в сердце
Бьются и звучат!
 
 
С веселым пеньем
В небе безмятежном,
Со всей своей любовью и тоской,
Орлу не пара
Жаворонок нежный,
Но ведь взлетают оба высоко!
 
 
И, славя взлет
Космической ракеты,
Готовясь в ней летать за небеса,
Пусть не шумят,
А пусть поют поэты
Во все свои земные голоса!
 

Ленинград, 1962

Мой чинный двор зажат в заборы…

 
Мой чинный двор
зажат в заборы.
Я в свистах ветра-степняка
Не гнал коней, вонзая шпоры
В их знойно-потные бока.
Вчера за три мешка картошки
Купил гармонь.
Играет – во!
Точь-в-точь такая, как у Лешки,
У брата друга моего.
Творя бессмертное творенье,
Смиряя бойких рифм дожди,
Тружусь.
И чувствую волненье
В своей прокуренной груди.
Строптивый стих,
как зверь страшенный,
Горбатясь, бьется под рукой.
Мой стиль, увы,
несовершенный,
Но я ж не Пушкин,
я другой…
И все же грустно до обиды
У мух домашних на виду
Послушно, как кариатиды,
Стареть в сложившемся быту.
Ведь я кричал,
врываясь в споры,
Что буду жить наверняка,
Как мчат коней,
вонзая шпоры
В их знойно-потные бока!
 

Ленинград, 1962

Соловьи

 
В трудный час, когда ветер полощет зарю
В темных струях нагретых озер,
Я ищу, раздвигая руками ивняк,
Птичьи гнезда на кочках в траве…
Как тогда, соловьями затоплена ночь.
Как тогда, не шумят тополя.
А любовь не вернуть,
как нельзя отыскать
Отвихрившийся след корабля!
 
 
Соловьи, соловьи заливались, а ты
Заливалась слезами в ту ночь;
Закатился закат – закричал паровоз,
Это он на меня закричал!
 
 
Я умчался туда,
где за горным хребтом
Многогорбый старик океан,
Разрыдавшись, багровые волны-горбы
Разбивает о лбы валунов.
 
 
Да, я знаю, у многих проходит любовь,
Все проходит, проходит и жизнь,
Но не думал тогда и подумать не мог,
Что и наша любовь позади.
 
 
А когда, отслужив, воротился домой,
Безнадежно себя ощутил
Человеком, которого смыло за борт:
– Знаешь, Тайка встречалась с другим!
 
 
Закатился закат. Задремало село.
Ты пришла и сказала: «Прости».
Но простить я не мог,
потому что всегда
Слишком сильно я верил тебе!
 
 
Ты сказала еще:
– Посмотри на меня!
Посмотри – мол, и мне нелегко. —
Я ответил, что лучше
на звезды смотреть,
Надоело смотреть на тебя!
 
 
Соловьи, соловьи
заливались, а ты
Все твердила, что любишь меня.
И, угрюмо смеясь, я не верил тебе.
Так у многих проходит любовь…
 
 
В трудный час, когда ветер полощет зарю
В темных струях нагретых озер,
Птичьи гнезда ищу, раздвигаю ивняк.
Сам не знаю, зачем их ищу.
 
 
Это правда иль нет, соловьи, соловьи,
Это правда иль нет, тополя,
Что любовь не вернуть,
как нельзя отыскать
Отвихрившийся след корабля?
 

1962

На Родину!

 
Во мгле, по холмам суровым, —
Без фар не видать ни зги, —
Сто километров с ревом
Летели грузовики,
Летели почти по небу,
Касаясь порой земли.
Шоферы, как в лучший жребий,
Вцепились в свои рули,
Припали к рулям, как зубры,
И гнали – в леса, в леса! —
Жестоко оскалив зубы
И вытаращив глаза…
Я молча сидел в сторонке,
Следя за работой мужчин
И радуясь бешеной гонке
Ночных продуктовых машин.
 
 
Я словно летел из неволи
На отдых, на мед с молоком…
И где-то в зверином поле
Сошел и пошел пешком.
 

Не пришла

 
Из окна ресторана —
свет зеленый,
болотный,
От асфальта до звезд
заштрихована ночь
снегопадом,
Снег глухой,
беспристрастный,
бесстрастный,
холодный
Надо мной,
над Невой,
над матросским
суровым отрядом.
Сумасшедший,
ночной,
вдоль железных заборов,
Удивляя людей,
что брожу я?
И мерзну зачем?
Ты и раньше ко мне
приходила не скоро,
А вот не пришла и совсем…
Странный свет,
ядовитый,
зеленый,
болотный,
Снег и снег
без метельного
свиста и воя.
Снег глухой,
беспристрастный,
бесстрастный,
холодный,
Мертвый снег,
ты зачем
не даешь мне покоя?
 

1962

Сергей Есенин

 
Слухи были глупы и резки:
Кто такой, мол, Есенин Серега,
Сам суди: удавился с тоски
Потому, что он пьянствовал много.
 
 
Да, недолго глядел он на Русь
Голубыми глазами поэта.
Но была ли кабацкая грусть?
Грусть, конечно, была… Да не эта!
 
 
Версты все потрясенной земли,
Все земные святыни и узы
Словно б нервной системой вошли
В своенравность есенинской музы!
 
 
Это муза не прошлого дня.
С ней люблю, негодую и плачу.
Много значит она для меня,
Если сам я хоть что-нибудь значу.
 

1962

Элегия

Брату Алику

 
Стукнул по карману – не звенит.
Стукнул по другому – не слыхать.
В тихий свой, таинственный зенит
Полетели мысли отдыхать.
 
 
Но очнусь и выйду за порог
И пойду на ветер, на откос
О печали пройденных дорог
Шелестеть остатками волос.
 
 
Память отбивается от рук,
Молодость уходит из-под ног,
Солнышко описывает круг —
Жизненный отсчитывает срок.
 
 
Стукну по карману – не звенит.
Стукну по другому – не слыхать.
Если только буду знаменит,
То поеду в Ялту отдыхать…
 

Март 1962

Фиалки

 
Я в фуфаечке грязной
Шел по насыпи мола,
Вдруг тоскливо и страстно
Стала звать радиола:
– Купите фиалки!
Вот фиалки лесные!
Купите фиалки!
Они словно живые!
…Как я рвался на море!
Бросил дом безрассудно
И в моряцкой конторе
Все просился на судно.
Умолял, караулил…
Но нетрезвые, с кренцем,
Моряки хохотнули
И назвали младенцем…
 
 
Так зачем мою душу
Так волна волновала,
Посылая на сушу
Брызги сильного шквала?
Кроме моря и неба,
Кроме мокрого мола,
Надо хлеба мне, хлеба!
Замолчи, радиола…
Сел я в белый автобус,
В белый, теплый, хороший, —
Там вертелась, как глобус,
Голова контролерши.
 
 
Назвала хулиганом,
Назвала меня фруктом…
Как все это погано!
Эх! Кондуктор, кондуктор…
Ты не требуй билета,
Увези на толкучку,
Я, как маме, за это
Поцелую вам ручку!
 
 
Вот хожу я, где ругань,
Где торговля по кругу,
Где толкают друг друга
И толкают друг другу,
Рвут за каждую гайку
Русский, немец, эстонец…
 
 
О!.. Купите фуфайку.
Я отдам за червонец…
 

Мы будем свободны, как птицы…

 
– Мы будем
свободны,
как птицы, —
ты шепчешь
и смотришь с тоской,
как тянутся птиц вереницы
над морем,
над бурей морской…
И стало мне жаль отчего-то,
что сам я люблю
и любим…
Ты – птица иного полета…
Куда ж мы
с тобой
полетим?!
 

Март 1962

Бывало, вырядимся с шиком…

 
Бывало, вырядимся с шиком
В костюмы, в шляпы – и айда!
Любой красотке с гордым ликом
Смотреть на нас приятно, да!
 
 
Вина веселенький бочонок,
Как чудо, сразу окружен,
Мы пьем за ласковых девчонок,
А кто постарше, те – за жен!
 
 
Ах, сколько их в кустах и в дюнах,
У белых мраморных колонн
Мужчин, взволнованных и юных,
А сколько женщин! Миллион!
 
 
У всех дворцов, у всех избушек
Кишит портовый праздный люд!
Гремит оркестр! Палят из пушек —
Дают над городом салют!
 

Март 1962

Репортаж

 
К мужику микрофон подносят.
Тянут слово из мужика.
Рассказать о работе просят —
В свете новых решений ЦэКа.
 
 
Мужику
непривычно трёкать,
Вздох срывается с языка.
Нежно взяли его за локоть:
Тянут
слово
из мужика!..
 

Апрель 1962

МУМ
( Марш Уходящей Молодости)

 
Стукнул по карману – не звенит:
как воздух.
Стукнул по другому – не слыхать.
Как в первом…
В коммунизм – таинственный зенит —
как в космос —
полетели мысли отдыхать,
как птички.
Но очнусь и выйду за порог,
как олух.
И пойду на ветер, на откос,
как бабка,
о печали пройденных дорог,
как урка,
шелестеть остатками волос,
как фраер…
Память отбивается от рук,
как дура.
 
 
Молодость уходит из-под ног,
как бочка.
 
 
Солнышко описывает круг,
как сука, —
жизненный отсчитывает срок…
Как падла!
 

Апрель 1962

Портовая ночь

 
Старпомы ждут
своих матросов.
Морской жаргон с борта на борт
Летит, пугая альбатросов,
И оглашен гудками порт.
 
 
Иду! А как же? Дисциплина!
Оставив женщин и ночлег,
Иду походкой гражданина
И ртом ловлю роскошный снег.
 
 
И выколачиваю звуки
Из веток, тронутых ледком,
Дышу на зябнущие руки,
Дышу свободно и легко.
 
 
Никем по свету не гонимый,
Я в этот порт явился сам
В своей любви необъяснимой
К полночным северным судам [47]47
  В машинописном сборнике эта строфа дана в другой редакции:
  Пивные – наглухо закрыты.
  Темны дворы и этажи.
  Как бы заброшенный,
  забытый,
  Безлюден город…
  Ни души!


[Закрыть].
 
 
Вот бледнолицая девица
Без выраженья на лице,
Как замерзающая птица,
Сидит зачем-то на крыльце.
 
 
– Матрос! – кричит. —
Чего не спится?
Куда торопишься? Постой!
– Пардон! – кричу. —
Иду трудиться!
Болтать мне некогда с тобой!
 

Март 1962

Долина детства

 
Мрачный мастер
страшного тарана,
до чего ж он все же нерадив!
…После дива сельского барана
я открыл немало разных див.
 
 
Нахлобучив мичманку на брови,
шел в театр, в контору, на причал…
Стал теперь мудрее и суровей
и себя отравой накачал…
 
 
Но моя родимая землица
надо мной удерживает власть.
Память возвращается, как птица, —
в то гнездо, в котором родилась.
 
 
И вокруг долины той любимой,
полной света вечных звезд Руси,
жизнь моя вращается незримо,
как Земля вокруг своей оси!
 

9 июля 1962

На плацу
( Шутка)

 
Я марширую на плацу.
А снег стегает по лицу!
 
 
Я так хочу иметь успех!
Я марширую лучше всех!
 
 
Довольны мною все кругом!
Доволен мичман и старпом!
 
 
И даже – видно по глазам —
Главнокомандующий сам!
 

9 июля 1962