Текст книги "Контрразведка. Тайная война"

Автор книги: Николай Лузан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Несколько ночей подряд они ждали подходящего момента. Наконец он настал. Пронизывающий январский ветер шершавым языком поземки хлестал в лицо редким патрулям и тоскливо завывал в разрушенных печных трубах. Тусклый свет фонарей таял в кисельной пелене. Дежурный по группе, прислонившись к печке, сонно клевал носом и не заметил, как две серые тени выскользнули за дверь. Наутро он, а вслед за ним мгновенно протрезвевший Гесс и все жители города Краснодара увидели на фасаде здания штаба группы плакат, на котором черным по белому большими печатными буквами было написано: «Здесь живут шпионы во главе с Гессом и прочими бандитами. Вам не уйти от кары».

Шпионское гнездо абвера оказалось засвеченным. Скандал вышел грандиозный. Из Варшавы, из штаба «Валли -1», в Краснодар прикатила специальная комиссия и приступила к расследованию. Злоумышленника она не нашла, но меры приняла решительные. Штаб группы перебазировался в неприметное одноэтажное здание по улице Седина. Часть агентов отправили в лагерь для военнопленных, а самого Гесса увезли «протрезвляться» в Варшаву. Исполнять обязанности начальника абвергруппы 102 поручили обер-лейтенанту Бруно Штайну.

Он, настоящий профессионал, попытался взять ситуацию в свои руки и наладить работу, но наступление частей Северо-Кавказского и Закавказского фронтов не позволило это сделать. За неделю линия фронта откатилась от Армавира к Краснодару. Оставаться в городе и продолжать испытывать судьбу было равносильно самоубийству. Не дожидаясь команды сверху, Штайн самостоятельно принял решение эвакуировать группу.

В суматохе сборов Петр выбрал момент и разыскал начальника местной типографии. К нему он давно приглядывался как к своему будущему помощнику. И не ошибся. Тот без колебаний принял пакет для советских контрразведчиков. В нем находились последние разведывательные материалы, в том числе и данные на 14 гитлеровских агентов, заброшенных в тыл Красной армии.

Краснодар группа покидала под грохот артиллерийской канонады и треск пулеметных очередей. Части 31-й стрелковой дивизии и 49-й мотострелковой бригады 46-й армии Северо-Кавказского фронта ворвались на восточную окраину города. Ураганный огонь артиллерии сметал с лица земли целые кварталы одноэтажных глинобитных хат и не давал пехоте генералов Бутлара и Пикерта высунуть головы из окопов. Танковые батальоны и штурмовые роты, несмотря на отчаянное сопротивление немцев и румын, продолжали вести наступление и метр за метром вгрызались в оборону. Порой казалось, что земля и воздух пропитались смрадным запахом смерти, а город напоминал собой огромный адский котел, в котором безжалостно сгорали тысячи человеческих жизней.

К рассвету 12 февраля 1943 года сопротивление фашистских войск было сломлено, и лишь на отдельных участках отборные эсэсовские части продолжали отчаянно защищаться, но это уже не могло остановить наступление. Советские танки прорвались в город и при поддержке пехоты стремительно продвигались к центру. К полудню северо-восточные окраины и главная улица Краснодара – Красная перешли под полный контроль штурмовых подразделений 40-й бригады майора Никиты Цепляева. С приближением темноты бои переместились в район железнодорожного вокзала и маслозавода. Ближе к ночи отступление гитлеровцев из города превратилось в паническое бегство.

У понтонной переправы сгрудились сотни машин, повозок и тысячи обезумевших от страха людей. Сметая на своем пути редкие кордоны военных комендатур и тайной полевой полиции, они рвались на левый берег Кубани. Расстрелы паникеров и отчаянные призывы командиров не в силах были остановить охваченных ужасом и отчаянием солдат и офицеров. Спасаясь от гусениц советских танков, они штурмом брали переправу, плоты и лодки, вышвыривая в ледяную воду раненых и слабых. Река, превратившаяся после половодья в дикого зверя, закручивала в клокочущих бурунах людей, лошадей, повозки и затем выплескивала на берег. Зловонная лента из раздувшихся трупов людей и животных протянулась на несколько километров по песчаной отмели.

Штайн остановившимся взглядом смотрел на эту ненавистную русскую реку и в душе благодарил Бога, что успел унести ноги из того ада, что бушевал за ней. Зябко поведя плечами, он нырнул в кабину «опеля». Вслед за ним инструкторы и агенты-курсанты поспешили занять места в машинах, и колонна, извиваясь, словно змея, медленно поползла по горной дороге к новому месту назначения – станице Крымской.

На ее окраине в заброшенных корпусах консервного завода разместился штаб группы. Вместе с заместителем по контрразведке лейтенантом Райхдихтом, лейтенантом Рейхером, радистом Куном и русскими инструкторами Шевченко, Самутиным и Петренко Штайн в пожарном порядке занялся его обустройством. Другой его заместитель – обер-лейтенант Краузе с архивом и картотекой на агентуру осел в приморском городке Темрюк, подальше от фронта и спецгрупп захвата военной контрразведки. Опытный инструктор ефрейтор Шойрих остался в соседней станице Абинской, чтобы подготовить пункт переброски агентуры за линию фронта и оборудовать учебный полигон для обкатки курсантов на бывшем кирпичном заводе.

В течение двух суток, пока не была налажена связь, Штайна никто не беспокоил. Но как только она заработала, о нем вспомнили на самом верху. Шифровальный аппарат выплюнул на стол дырявую, будто швейцарский сыр, бумажную ленту. Прошло еще полчаса, и полная расшифровка приказа из штаба «Валли-1» лежала перед Штайном. В течение недели ему предстояло выполнить то, что не удалось сделать за все предыдущие месяцы его предшественникам – капитанам Руделю и Гессу. Пять самых боеспособных групп агентов, направленных для совершения диверсий в Туапсе, Поти и Баку, как в воду канули.

Штайн, в ярости швырнув шифровку на стол и набросив на плечи шинель, вышел на крыльцо. Перед его глазами на перекладинах, наспех сделанных из водопроводных труб, тренировались будущие диверсанты, террористы и разведчики. Они представляли собой жалкое зрелище. Но даже этот контингент Райхдихту и Самутину с превеликим трудом удалось наскрести в лагере военнопленных в Краснодаре и отобрать из числа полицейских, бежавших с правобережной Кубани. Штайн с ненавистью смотрел на снующих по двору курсантов. Их угловатые движения, резавшие глаз профессионала, напоминали выступление дешевого деревенского балагана. Все они – русские, украинцы, грузины, армяне – казались ему на одно лицо. Лицо дикого, коварного и мстительного азиата. За полтора года работы на Восточном фронте он мог по пальцам перечесть те редкие случаи, когда из подобного сброда получалось что-то дельное.

В сердцах сплюнув на раскисшую от проливных дождей землю, Штайн возвратился в кабинет, вызвал дежурного и распорядился свернуть занятия и отправить группу Загоруйко на «обкатку» в Абинскую. Из-за цейтнота ему ничего другого не оставалось, как пустить агентов по «кругу гладиатора» – зрелище было не для слабонервных. У некоторых оно вызывало брезгливые гримасы на физиономии, но он плевал на паркетных чистоплюев, за глаза называвших его «мясником Бруно». Важен был результат, а «круг гладиатора» давал стопроцентный результат.

Через пятнадцать минут грузовик, в кузове которого вместе с Загоруйко и Шевченко сидели одиннадцать агентов-диверсантов, тронулся со двора. Вслед за ними выехали сам Штайн и инструкторы фельдфебель Бокк и Петренко. Расстояние от Крымской до Абинской составляло чуть больше десяти километров, но из-за налетов русской авиации поездка растянулась на целый час. На месте их встретил ефрейтор Шойрих и предложил перекусить. Штайн наотрез отказался. Здание правления бывшей табачной артели «Рассвет», казалось, на века пропиталось табаком, от одного запаха которого Штайна мутило. Он предпочел остаться во дворе, мелкими глотками пил кофе, поданный расторопным Шойрихом, и наблюдал за тем, как Загоруйко с Шевченко, построив диверсантов в колонну, повели их в сторону кирпичного завода.

Шум мощного двигателя, донесшийся с улицы, заставил Штайна встрепенуться. Перед воротами остановился грузовик, его кузов был плотно затянут брезентом. Из кабины выглянул Райхдихт и махнул рукой. Не допив кофе, Штайн вместе с Бокком и Петренко сели в «опель» и тоже направились к кирпичному заводу. Там их поджидал Шевченко и провел под навес. Загоруйко и диверсанты, предчувствуя недоброе, нервно переминались с ноги на ногу и настороженно поглядывали в сторону начальников. Штайн не спешил с командой и ждал, когда подъедет грузовик с Райхдихтом.

Тупая морда машины просунулась в ворота и, пропахав глубокую борозду по двору, остановилась у стены сарая. Райхдихт спрыгнул на землю и, старательно обходя лужи, направился к навесу. За его спиной раздались отрывистые команды. Охрана, орудуя прикладами, принялась высаживать из кузова пленных красноармейцев. Их оказалось ровно одиннадцать, столько же, сколько и диверсантов. Они с ненавистью смотрели на лощеных гитлеровских офицеров и таких же, как они сами, русских, от которых их отделяла одна незримая черта – предательство.

Штайн брезгливо поморщился: от пленных исходил тошнотворный запах давно не мытого тела, и дал команду часовым. Те выстроили красноармейцев напротив диверсантов. Со зловещей ухмылкой он осмотрел шеренги и кивнул Шойриху. Тот подхватил мешок, в котором что-то громыхало, протрусил на средину двора, остановился у опрокинутого на землю пожарного щита и выложил на него армейские тесаки. Их оказалось ровно двадцать два. Пленные угрюмо наблюдали за происходящим, а диверсанты с нарастающей тревогой поглядывали на Штайна. И те и другие уже догадались, что их ждет.

Шойрих возвратился под навес. Штайн перевел взгляд на строй диверсантов и остановился на Буруне. Тот судорожно сглотнул и сделал шаг вперед. Ему повезло – его противником оказался раненый красноармеец. Штайн взмахнул рукой. Часовой выхватил из-за пояса штык-нож, разрезал веревку, связывавшую руки пленному, и толкнул его в спину. Бедняга едва удержался на ногах и, припадая на правую – раненую – ногу, устремился к щиту с тесаками. Холодная сталь ножа придала ему сил и уверенности. Он метнулся к провалу в стене склада, вслед за ним ринулся Бурун. Во дворе воцарилась зловещая тишина. Пленные с диверсантами замерли и ловили каждый звук, доносившийся из склада. Предсмертный вскрик и вслед за этим появившийся в дверном проеме Бурун вызвали дружный рев в строю диверсантов.

Следующий выбор Штайна пал на Асланидзе и юного, почти мальчишку, партизана. Сытый и натасканный диверсант расправился с ним играючи. Он настиг свою жертву у стены склада, заученным приемом выбил из рук тесак, а затем мертвой хваткой сомкнул свои лапищи на его шее. Торжествуя победу, Асланидзе развернулся к строю и держал юношу на весу до тех пор, пока последняя конвульсия не затихла в тщедушном теле.

На этом пляска смерти не остановилась. Теперь уже Райхдихт выбрал очередную жертву и палача. Схватка между ними закончилась с прежним результатом. Пленному не удалось вырваться на свободу – удар тесака настиг его у забора. Измученные и обессилившие от голода и пыток красноармейцы становились легкой добычей для диверсантов. Вскоре Штайну и Райхдихту наскучило наблюдать за расправой, и они поручили ее Загоруйко. Он назначил очередную пару, и тут произошло непредвиденное.

Жилистый красноармеец, вместо того, чтобы, как все, бежать за тесаком, тут же на месте набросился на своего врага. Атака оказалась настолько стремительной, что растерявшийся Ромишвили не успел ничего предпринять. Сбитый с ног, он извивался, словно червяк, и пытался выскользнуть из-под навалившегося тела. Диверсант царапал лицо и рвал волосы красноармейца, но ярость и ненависть придали тому дополнительные силы. Он мертвой хваткой вцепился в горло Ромишвили.

Растерявшиеся диверсанты пришли в себя. Двое бросились на выручку Ромишвили, но резкий окрик Райхдихта остановил их. Выхватив из кобуры парабеллум, он застыл в нескольких метрах от катавшихся по земле тел. Ромишвили предпринимал отчаянные попытки вырваться из удушающего захвата, и в какой-то момент ему это удалось. Но пленный изловчился дотянуться до обломка кирпича, и нанес им удар по голове. Бурое пятно расплылось по земле и сопротивление диверсанта ослабло.

Пленный исступленно молотил кирпичом по лицу и голове Ромишвили, превратившихся в кровавое месиво. Выстрел из парабеллума заставил его остановиться. Рука бессильной плетью опустилась, пальцы разжались и бесформенная скользкая груда, с налипшими на нее волосами и лохмотья кожи, упала на землю. Он отпрянул от распростертого безжизненного тела, поднял голову и полным испепеляющей ненависти взглядом прошелся по врагам и остановился на Райхдихте. Тот злобно сверкнул глазами, вскинул парабеллум и нажал на спусковой крючок.

Но и на этом «круг гладиатора» не завершился. Последнего, отчаянного смельчака, уложившего диверсанта, пуля снайпера, засевшего на смотровой площадке, настигла у забора. Тринадцать безжизненных тел остались лежать на земле. Проверка агентов-диверсантов подошла к концу. Теперь Штайн мог доложить в Запорожье начальнику абверкоманды 101 подполковнику Гемприху о том, что группа Загоруйко проверена и готова к выполнению задания.

Часть II
Долгий путь домой

«Совершенно секретно.

Начальнику Особого отдела НКВД 18-й армии

По достоверным оперативным данным, в период с 28 по 30 января на участке фронта 18-й армии планируется заброска диверсионной группы в составе 8–11человек с целью проведения диверсий на нефтетерминалах туапсинского морского порта.

Диверсанты будут экипированы в форму бойцов и командиров Красной армии. В качестве документов прикрытия могут быть использованы спецпропуска и командировочные удостоверения саперных частей 18-й армии.

Группу возглавляет бывший лейтенант Красной армии Загоруйко Владимир Афанасьевич, он же Голодец, он же Дронов, он же Панасюк, украинец, 1919 г. р., уроженец г. Кировограда, б/партийный, проходит под № 427 Алфавитного списка разыскиваемых агентов германской разведки.

Ранее, 25 августа 1942 г. в составе особой команды, условно именуемой «предприятие Ланге», или «предприятие Шамиля», был переброшен из г. Армавир в район селения Дуба-Юрт Атагинского района для осуществления диверсионно-террористических актов и организации повстанческого движения.

В ноябре 1942 г. группа Ланге ликвидирована органами НКГБ. Самому Ланге, Загоруйко и нескольким диверсантам удалось скрыться.

Приметы: рост выше среднего, телосложение крепкое, лицо овальное, нос прямой с горбинкой, волосы темные, в разговоре картавит.

Особые приметы: на кисти левой руки имеется татуировка из трех букв – З, В, А.

Исходя из особой опасности группы, требую не допустить прорыва диверсантов на объекты и принять меры к их розыску и ликвидации.

Начальник Особого отдела НКВД Закавказского фронта

комиссар госбезопасности 3-го ранга

Н. Рухадзе»

Специальный оперативно-боевой отряд военной контрразведки Закавказского фронта, усиленный патрулями из комендатуры туапсинского гарнизона, перед рассветом был поднят в ружье. В считаные минуты бойцы заняли места в кузовах видавших виды полуторок и ждали команды на марш. Служба в особом отделе приучила их не задавать лишних вопросов. Схватки с диверсантами из абвера и горного батальона «Эдельвейс» для бойцов спецотряда «Шторм» и их командира капитана Александра Дроздова стали привычными делом.

Опытный разыскник, имевший на личном счету не одно задержание матерых гитлеровских агентов и диверсантов, он за два года войны побывал в стольких переделках, что солдатская молва окрестила его «заговоренным». Под стать командиру были и подчиненные – бывшие борцы, боксеры, стрелки и альпинисты. Они с полуслова понимали Дроздова и готовы были идти за ним в огонь и в воду. Разыскники знали себе цену, не робели перед начальством и, когда надо, за словом в карман не лезли.

Начальник особого отдела Закавказского фронта Николай Рухадзе ценил их и предпочитал не вмешиваться по мелочам в службу отряда, предоставив самому Дроздову разбираться и командовать этой отчаянной командой сорви-голов. Сегодня он изменил себе, и инструктаж затянулся. Дроздов плотнее прижал телефонную трубку к уху и внимательно ловил каждое слово. Задача, которую ставил Рухадзе, не допускала никаких «но».

Диверсия гитлеровских агентов на нефтетерминалах Туапсе накануне наступления частей Закавказского фронта могла серьезно повлиять на его исход. Дроздов слушал Рухадзе и нетерпеливо теребил телефонный шнур. Деятельная натура разведчика требовала немедленных действий. И как только инструктаж подошел к концу, он, не теряя времени, выскочил во двор, цепким взглядом пробежался по лицам подчиненных и, не увидев на них даже тени сомнения, дал команду водителям: «Вперед!».

Два грузовика вырвались из ворот базы и устремились к мрачной громаде гор. Дроздов с беспокойством поглядывал на часы и торопил водителей, чтобы успеть к восходу солнца добраться до горной долины и взять под контроль дорогу и козьи тропы, ведущие к Гойтхскому перевалу.

Поигрывая желваками на скулах, он напряженно вглядывался в ночную мглу, словно пытаясь высмотреть в ней затаившегося врага. Водителям передалось жгучее нетерпение командира, и они старались выжать из своих «старушек» все что можно. Машины жалобно поскрипывали деревянными бортами, пронзительно взвизгивали изношенными железными внутренностями и на удивление резво катили вперед. Закончился исклеванный бомбежками асфальт, и дорога, размытая проливными дождями, превратилась в болото. Колеса вязли в жиже из глины, и разведчики, утопая по колено в грязи, вытаскивали машины на руках, чтобы до рассвета запереть перевал.

Вскоре рассвет напомнил о себе, окрасив вершины гор бледно-розовым цветом. Их гигантская тень, безмятежно покоившаяся на бескрайней морской глади, пришла в движение. Первый робкий солнечный луч разорвал полумрак и тысячами ярких вспышек заполыхал на ледниках горы Агой. Блеклое зимнее солнце нехотя выплыло из-за вершины и, стряхнув с себя остатки утренней дремы, покатилось по синей ледяной небесной вышине. День уверенно вступил в свои права.

Разведчики приободрились. Подходы к Гойтхскому перевалу находились в их руках. Рассредоточившись, они принялись тщательно изучать каждую складку местности. Ничто не напоминало о присутствии диверсантов, они будто растворились в воздухе. Двое суток поиска так и не принесли результата.

В этом не было вины Дроздова и его подчиненных. Ни он, ни Николай Рухадзе не знали, да и не могли знать о том, что неведомый им зафронтовой агент Гальченко не только вовремя сообщил о группе Загоруйко, но и сумел сорвать ее выход на задание.

Накануне в станице Абинской в пункте заброски агентуры события разворачивались самым неожиданным образом. Подходила к концу ночная смена часовых. Прихваченные легким морозцем лужи звонко похрустывали под сапогами. Внезапно шаги часового стихли. Прошла минута-другая, и дробный топот на крыльце заставил очнуться задремавшего дежурного.

Бокк вопросительно уставился на застывшего перед ним часового. В его дрожащих руках была зажата стопка листов, и когда они легли на стол, у ефрейтора глаза полезли на лоб. Это были совершенно секретные анкеты с истинными и вымышленными данными на готовившихся к заброске агентов группы Загоруйко. Как они оказались во дворе, ни часовой, ни начальник караула не могли вразумительно ответить.

Инструктор Шевченко, отвечавший за них головой, исчез. Бокк тут же поднял группу по тревоге и отправил посыльного в штаб, в Крымскую.

Не прошло и часа, как во двор влетел «опель» Штайна. Он на ходу выскочил из машины и бросился к застывшей шеренге инструкторов и агентов. В ней не хватало двоих. Наихудшее предположение – их уход к партизанам – не подтвердилось. Шевченко еле живого нашли на сеновале. Он был в стельку пьян. Не лучше выглядел Петренко, обнаруженный в конюшне. Лишь к обеду взбешенный Штайн смог прояснить картину. Все оказалось до банальности просто. Накануне оба инструктора отмечали завершение работы с группой и перебрали норму.

Но от этого Штайну легче не стало. Заброску группы Загоруйко пришлось отложить. До завершения служебного расследования «залетчиков» посадили под замок. Судьба Петра повисла на волоске. Срыв задания мог стоить должности Штайну, а ему с Шевченко в лучшем случае грозил отправкой на фронт. В памяти еще были свежи последствия засветки группы в Краснодаре. Все находились в подвешенном состоянии…

На этот раз в штабе «Валли-1» дело не стали раскручивать. Штайн остался в своем кресле. Петренко отделался легким испугом, отсидев трое суток в «холодной». Козлом отпущения стал Шевченко. Под охраной караула его отправили в Запорожье на ковер к начальнику абверкоманды 101 подполковнику Гемприху. Заброска группы Загоруйко в тыл 56-й армии была отложена. Вскоре стало не до нее и не до диверсии в Туапсе.

Предгорья и окраины Крымской содрогались от взрывов. Войска Закавказского фронта начали решительный штурм казавшейся непреступной «Голубой линии» – системы оборонительных сооружений, воздвигнутых на Западном Кавказе лучшими инженерами рейха. Станица потонула в облаках пыли и клубах дыма. Штайну с Райхдихтом пришлось начать спешную эвакуацию группы.

Серая лента из машин и повозок выползла за ворота и зазмеилась по дороге, ведущей к приморскому городу Темрюк.

Там их встретил обер-лейтенант Краузе и передал приказ подполковника Гемприха: следовать дальше к порту «Тамань» и оттуда переправляться в Керчь.

Дорога к переправе заняла долгих пять часов, и лишь поздним вечером группа вышла на берег Керченского пролива.

В порту Темрюка царил хаос. Отыскать в этом бедламе коменданта порта, чтобы попросить у него помощи, было невозможно, поэтому Штайн решил действовать на свой страх и риск. По его команде комендантское отделение, усиленное инструкторами, ринулось на штурм ближайшей баржи, на которой шла погрузка румынского стрелкового батальона.

Осипший, заросший густой щетиной майор-пехотинец попытался преградить путь здоровяку Райхдихту и сунул под нос бумагу, усыпанную лиловыми печатями. Тот отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и пошел напролом. На борту баржи возникла короткая, но яростная потасовка. Конец ей положили автоматные очереди, просвистевшие над головами румын, которые тут же стали более сговорчивыми.

Через час баржа, осевшая ниже ватерлинии, с трудом отчалила от берега и взяла курс на Керчь. Четыре с лишним километра, разделявшие берега, показались Штайну и его подчиненным дорогой в ад. Русские штурмовики на бреющем полете проносились над переправой и раскручивали свою смертельную карусель. Вода вокруг вскипала от пулеметных очередей и вздымалась чудовищными фонтанами после разрывов авиационных бомб. Пролив напоминал собой один огромный бурлящий котел, в котором варились кровь, мазут, деревянные обломки и истерзанные человеческие тела.

Баржа, получив две пробоины в правом борту, чудом прорвалась через этот ад и ткнулась тупым носом в крымский берег. Краузе, не раз наезжавший в Керчь из Темрюка для координации разведывательной работы с командиром морской форт-группы «Корвет» – капитаном Роттом, несмотря на кромешную темноту, быстро нашел в хитросплетении узких улочек штаб базы. Здесь группа бросила якорь и потом еще несколько дней приходила в себя после «эвакуации». В конце недели из Запорожья от Гемприха пришел приказ. Он предписывал Штайну передислоцировать группу в Евпатории и там приступить к работе.

Тихий приморский городок на западном побережье Крыма не привлекал внимания советской авиации. Здесь царил настоящий немецкий порядок. Штайн со штабом наконец смог заняться своим непосредственным делом. Пока инструкторы вместе с агентами-курсантами занимались оборудованием учебной базы, Краузе с Самутиным объезжали лагеря военнопленных и занимались вербовкой. Но развернуть работу по-настоящему так и не удалось. Гемприх распорядился перебазировать группу под Винницу, в местечко Вороновицы.

Украинская провинция встретила патриархальной тишиной и покоем. О далекой войне напоминал лишь гул ночных дальних бомбардировщиков, направлявшихся на Курск, Воронеж и Ростов. Сельская школа в Вороновицах, отведенная под центр подготовки диверсантов и агентов-разведчиков, подходила для этих целей как нельзя лучше. Парк из вековых дубов и лип надежно укрывал от посторонних глаз штаб, служивший одновременно и учебным корпусом. Соседство с батальоном СС отпугивало партизан и местных подпольщиков не только от села, но и от ближайших хуторов. Впервые за последние месяцы Штайн и его подчиненные получили идеальные условия для работы и окунулись в нее с головой.

Меньше чем за неделю Райхдихт, Самутин, Коляда и Петренко подобрали из числа военнопленных, местных полицейских и украинских националистов полный комплект кандидатов в агенты. На этот раз работа не пошла насмарку – контингент оказался весьма перспективным, особые надежды подавали националисты. Они люто ненавидели советскую власть и были готовы перегрызть горло комиссарам и чекистам.

Петр снова оказался отрезанным от своих. Среди жителей Вороновиц ему тоже не удалось найти надежного помощника, через которого можно было бы переправить за линию фронта собранные разведывательные материалы. Тем не менее у него не опустились руки. В его голове созрел новый дерзкий план, как одним махом покончить с осиным гнездом абвера. Петр решил его сжечь! Старое здание школы, где размещались штаб и офицерское общежитие, а также бараки для курсантов, построенные из дерева, по его расчетам, должны были вспыхнуть, как порох. Но одному сделать это было не под силу, и тогда он привлек к выполнению своего дерзкого плана уже проверенного на «краснодарской акции» Матвиенко и Ивана Коваля, к которому присматривался как к еще одному своему помощнику.

Первая же беседа с Ковалем убедила Петра в том, что он в своем выборе не ошибся. Иван и Василий поддержали разработанный им план и начали активно готовиться к его выполнению. Василий, пользуясь своим положением водителя, тайно накапливал запасы бензина, а Петр с Иваном оборудовали для него хранилище.

Подходил к концу май. Все было готово, они ждали только подходящего случая. И он вскоре представился. Очередная, на сей раз удачная, заброска группы агентов в советский тыл по уже сложившейся традиции должна была закончиться грандиозной попойкой инструкторов.

Всего несколько часов оставалось до того момента, когда с абвергруппой 102 было бы покончено. Но роковая ошибка Ивана сорвала их план и поставила всех под удар: он проговорился своему другу. Тот оказался осведомителем и немедленно донес Штайну. Ивана с Василием тут же арестовали. Шансов спастись у них не было. На руках у Штайна находились неопровержимые улики – емкости с бензином. Гитлеровцы жестоко пытали Ивана и Василия, но они не выдали Петра.

Оставшись один, разведчик не смирился с потерей товарищей и не забился в нору, а продолжил свою опасную работу. Втайне от Самутина изготовил дубликаты фотографий, анкет на агентов и ждал подходящего случая, чтобы переправить материалы советским контрразведчикам.

К осени 1943 года положение гитлеровских войск значительно ухудшилось. Под ударами Красной армии они оставили Донбасс. Фронт стремительно откатывался на запад. В двадцатых числах сентября передовые части 13-й и 60-й армий форсировали Днепр и закрепились на правом берегу.

Грозный гром артиллерийской канонады уже был слышен в Вороновицах. Командование абвергруппы 102 сидело на чемоданах и ждало команды на эвакуацию. Петр решил воспользоваться этим, чтобы выйти на связь со своими. Его рапорт к руководству группы с просьбой отпустить на несколько дней, чтобы перед отъездом повидаться с родителями, проживавшими в Полтавской области, был удовлетворен. По мнению Штайна, заслуженный ветеран, за спиной которого была не одна ходка в тыл к красным, своей добросовестной службой заслужил это как никто другой.

25 сентября 1943 года Петр, спрятав под подкладкой плаща материалы на личный состав абвергруппы 102, покинул Вороновицы и двинулся на восток. Спустя сутки он перешел линию фронта на участке 57-го стрелкового корпуса, у села Бряусовка, и оказался в расположении стрелкового батальона. Измотанный боями и бессонницей капитан-пехотинец не стал связываться с загадочным перебежчиком, который намекал на связь с военной контрразведкой, и отправил его к особисту.

Тот встретил Петра с еще большей настороженностью. Его ссылки на начальника отдела военной контрразведки 6-й армии капитана Павла Рязанцева не помогли. Старший оперуполномоченный отдела контрразведки Смерш лейтенант Анатолий Ивонин по-прежнему с недоверием смотрел на Петра, и тот, не став больше тратить слов, вспорол подкладку плаща.

На стол с тихим шелестом посыпались фотографии людей в форме бойцов и младших командиров Красной армии, бланки служебных документов с печатями и штампами, на которых бросались в глаза лиловые и фиолетовые свастики с хищными орлами. Последняя фотография, как поздний осенний листок, легла сверху на горку документов. Ивонин склонился над фашистским архивом, долго разглядывал, затем обернулся к разведчику и, не стесняясь своего порыва, крепко обнял. Лицо Петра дрогнуло. На глаза навернулись слезы, он не пытался их скрывать.

Полтора года постоянного риска и смертельной игры с фашистами остались позади. Ему уже не надо было таиться, выверять каждое сказанное слово и взвешивать каждый свой шаг. Ушли в прошлое коварные проверки обер-лейтенанта Райхдихта, патологическая подозрительность Самутина и изматывающее душу состояние двойной жизни, когда он сам порой не мог понять, где кончается советский разведчик Прядко и начинается кадровый сотрудник абвера Петренко. Он был среди своих. Своих!

Петр счастливыми глазами смотрел на Ивонина, и в этот миг ему казалось, что ближе и роднее человека для него нет. А когда схлынули эмоции, он энергичным движением расправил рубашку под ремнем и доложил:

– Старший лейтенант Прядко, оперативный псевдоним Гальченко после выполнения задания особого отдела НКВД 6-й армии в абвергруппе 102 прибыл!

Ивонин в ответ загадочно улыбнулся, а потом наклонился к тумбочке, вытащил фляжку со спиртом, краюху черного хлеба и банку тушенки. Первый тост – за возвращение из разведки, второй – за победу. Третий – за погибших – они выпили стоя.

Ивонин снова принялся хлопотать вокруг стола. На нем появились добродушно попыхивающий чайник, горстка сахарарафинада и горка сухарей. А когда был выпит последний стакан чая, Петр попросил дать ему бумагу и карандаш и сел писать рапорт. Тот самый, который он не раз мысленно набрасывал в Краснодаре, Крымской и Евпатории.