Текст книги "Кинжал для левой руки"

Автор книги: Николай Черкашин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он умер ночью, когда скорый поезд Владивосток – Москва вошел в один из длинных даурских тоннелей. Пока душа его летела к свету в тоннеле астральном, тело с остановившимся сердцем неслось под прокопченными паровозным дымом сводами тоннеля Верхне-Шилкинский. Оно подрагивало на верхней полке в такт качкам вместе с телами спящих спутников и потому не казалось безжизненным. Лишь голова застыла в последнем повороте на подушке, припорошенной черной антрацитовой крошкой, точь-в-точь как после угольных авралов на «Авроре»…

Санкт-Петербург – Владивосток,

1986–1989 гг.

Одиссея Кондора
(Героическая авантюра)

«А в море бывает хуже…»

Самоутешение моряков на берегу

Глава первая. Семь «чертовых дюжин»

Полярный. Екатерининская гавань. 20 февраля 1942 года

Бритье – процесс жизнеутверждающий, даже когда смерть заглядывает через плечо в твое зеркальце. В осколке кухонного зеркала, перед которым капитан-лейтенант Кондратьев намыливал щеки, отражалась в раме окна Екатерининская гавань, а в ней черная, как эшафот, рубка подводной лодки «М-91». Это была его «малютка» с везучим, как полагали все, тактическим номером в семь «чертовых дюжин»: 7 × 13 = 91. Теперь капитан-лейтенанту Кондратьеву предстояло испытать на себе это дивизионное поверье. Сегодня в ночь он уходил в свой первый самостоятельный командирский поход – без «дядьки», без «вывозного», без старшего на борту. Уходил он на свободную охоту в Тана-фиорд, и потому сердце его колотилось под темно-синим флотским кителем азартно и тревожно, слегка замирая при мыслях о глубинах в «пять трамвайных остановок», о минных полях, выставленных немцами при входах во все большие фиорды, о патрульных «Аррадо», которые не давали покоя подлодкам даже в районах зарядки аккумуляторных батарей, о… Кондратьев гнал эти тоскливые мысли нарочито бодрыми командами, которые он подавал самому себе:

– Выбрить правую щеку! Есть выбрить правую щеку! Бреется правая щека… Намылить подбородок! Есть намылить подбородок!.. Отставить!

Командир «91-й» отшвырнул бритву: кто же бреется перед выходом в море?! Он нарушил старый подводницкий обычай и теперь, ох, несдобровать в Тана-фиорде[12]12
  Тана-фьорд – залив Баренцева моря у северного берега Норвегии, между полуостровами Нордкин и Варангер. Длина около 60 км, ширина 12 км, наибольшая глубина 397 м. Сильно разветвлен. Берега обрывистые, высокие. Приливы полусуточные – до 2,2 м. В Тана-фьорд впадает река Тана-Эльв.


[Закрыть]! Да еще этот осколок разбитого зеркала на кухне. Давно надо было выбросить! Да еще выход в пятницу… Все сходилось одно к одному.

Он с тоской потер выбритую щеку и снова взялся за бритву. Не идти же со щетиной по левому борту. Но усы оставил. Может, зачтет капризная морская фортуна?

На лодку Кондратьев прибыл за четверть часа до подъема флага. Экипаж «малютки» из шестнадцати человек уже стоял на заснеженном пирсе в двухшереножном строю. Помощник, он же штурман, двадцатилетний лейтенант Ладошка, срывающимся тенорком доложил о готовности к подъему флага. Кондратьев обвел взглядом своих людей так, будто видел их впервые. Правый фланг открывал круглолицый инженер-механик Квасов. Он был вторым офицером на лодке после помощника. Горький пьяница, но великолепный дизелист, инженер-капитан-лейтенант был снят из флагманских механиков «малюточного» дивизиона и назначен на лодку обычным «дедом». В море с таким мехом горя не знать… Рядом с ним – боцман главстаршина Ухналев, донской казак, человек ершистый, горластый, однако знающий толк в непростом боцманском деле. По совместительству – корабельный фельдшер, поскольку учился в далекой юности на зоотехника. Во всяком случае, одна операция удавалась ему мастерски: боцман выводил Квасова из запоя в любое время дня и суток, вливая меху в глотку зверский коктейль из спирта, разведенного соляром.

По левое плечо боцмана – командир отделения рулевых-сигнальщиков старший матрос Саша Гай, гитарист, гармонист, балабола, душа любой компании, любимец полярнинских зенитчиц, телефонисток и медсестер. Это он изрек в курилке: «Если Родина прикажет, мы и шинель в трусы заправим», за что после ужина был вызван в особый отдел. Кондратьеву стоило больших трудов вызволить его из цепких рук чекистов. Разве ведомо им, что на мостике Гаю цены нет: один держит под зорким дозором весь круг морского горизонта. Чайка тишком не пролетит! Отпустили до поры…

Далее матрос Шкерия – кок-торпедист. Лучший кулинар среди торпедистов и лучший торпедист среди кулинаров. У каждого подводника на «малютке» по две специальности: радиотелеграфист, он же и гидроакустик, а штурманский электрик несет вахту не только у гирокомпаса, но и у гребного электромотора… Мал подводный кораблик – да опасен. Не зря говорят: «Не так страшен черт, как его “малютки”». По лабиринтам норвежских шхер только на них и лазать.

– Команде вниз! Корабль к бою и походу изготовить!

В один миг вся подводная братия исчезла в верхнем рубочном люке. Командир последним влез в стальной колодец входной шахты. Подводная лодка, даже когда она стоит у причала, – уже линия фронта. Люк задраил, и ты в траншее. Вышел в море, и ты уже в бою, даром что со стихией. А уж противника встретил, тут уж над тобой тройная смерть нависла: от коварства всегда жизнеопасной лодочной машинерии, от разгула морской стихии и от глубинных бомб надводного врага.

Кондратьев вдохнул привычный лодочный воздух, насыщенный запахами соляра, краски, резины, хлеба и дешевого матросского одеколона. Переоделся из шинели в ватник. Как поет балабола Гай под гитару: «Маленькой лодочке холодно зимой». В «малютках» не предусмотрено отопление, и экипаж согревается на походе надышанным воздухом да теплом от работающих механизмов.

В штурманской выгородке лейтенант Ладошка переносил на карту последние данные разведки о минных заграждениях немцев на подходах к Варангеру. Залив Тана-фиорд, куда предстояло проникнуть «М-91», уходил вглубь побережья миль на сорок. В гавани Таны всегда отстаивались немецкие транспорты и эсминцы. Вглядываясь в изобаты глубин, Кондратьев пытался представить себе, где и как по склонам подводного каньона лежат три погибшие там «малютки». Кто их, что их погубило – никто никогда не скажет…

Очертания Тана-фиорда походили на распахнутую трехглоточную пасть каменного монстра. В ней предстояло провести по меньшей мере неделю… Эх, не надо было бриться перед походом!

За час до полуночи над Екатерининской гаванью разыгралось северное сияние. Зеленовато призрачные всполохи перебегали от горы Вестник до горы Энгельгардта, словно свитки судьбы. Поди, прочти в них что-нибудь…

«Малютка» Кондратьева уходила в море глухой ночью. По обычаю – на счастье – «чалки» с причальных палов сбросил сам командир дивизиона.

– С Богом! – напутствовал он, хотя не верил ни в черта, ни в Бога.

– Малый вперед! – крикнул Кондратьев в амбушюр переговорной трубы, и «аркашка» – коломенский дизелек – забубнил свою походную песнь. Красные гранитные скалы в белых снежных языках нехотя расступались по бортам субмарины, открывая хорошо подсвеченный луной горизонт. Сколько раз Кондратьев видел эту грань моря и неба, но на сей раз это был его горизонт. Он и только он, капитан-лейтенант Иван Кондратьев, отвечал сегодня за все, что ожидает там, за окаемом, его корабль, его людей. Так волнуется запойный игрок, видя поле своей рулетки…

Едва вышли из Кольского и обогнули мыс Цып-наволок, как крутая волна зимнего шторма ударила «малютку» по скулам. Впору было погружаться, но тогда, израсходовав энергозапас аккумуляторных батарей, надо было вместо боевой позиции уходить подальше от берега, чтобы бить зарядку по полной схеме. Кондратьев вместе с сигнальщиком Гаем перемогали шторм на мостике, до последней надежды. И только тогда, когда Квасов доложил, что из аккумуляторных баков выплескивается электролит, командир отдал долгожданный приказ: «К погружению!»

На траверзе погашенного Вайдагубского маяка «М-91» ушла под белые гребни волн. Но и на рабочей глубине в сорок метров «малютку» покачивало весьма ощутимо. Оставив на командирской вахте штурмана, Кондратьев пошел по отсекам. В аккумуляторной яме оба электрика отмывали от кислоты трюм ветошью, смоченной в содовом растворе. Мотористы блаженно почивали, привалившись спинами к горячему дизелю. Их вахта кончилась. Квасов в аварийном свитере под расстегнутым кителем озабоченно поглядывал на ампер-часы.

– Ну, что, мех, схарчим батарею до позиции? Или дотянем?

– На пару часов хватит. А там уж лучше подзарядиться.

– Да уж лучше быть здоровым и богатым…

Кондратьев вернулся в центральный пост. В переборочную дверь просунулась голова кока Шхерии.

– Товарищ командир, чай готов, завтрак готов! Вам сюда или в кают-компанию?

– Тащи сюда… Команде завтракать! Штурман – место?

– Проходим траверз Киркенеса.

Со стаканом чая в одной руке и бутербродом в другой Кондратьев заглянул в отодвинутую дверцу радиорубки, где гидроакустик Хмара напряженно вслушивался в шумы штормового моря. Он сидел в ватнике, накинутом поверх бушлата, и прижимал наушники ладонями, разбирая лишь ему одному слышимые звуки. Капельки пота выступили на висках. Кондратьев и без доклада понял – цель!

– Ну, рожай!

Хмара помедлил еще с минуту, наконец, удостоверился.

– По пеленгу сорок – цель! Предполагаю – эсминец.

Командир поперхнулся бутербродом.

– Боевая тревога! Торпедная атака!

Глава вторая. Посуху, аки по морю

Всплыв под перископ, Кондратьев, кроме верхушек волн, ничего не заметил. Шторм, хоть и послабел, но нечего было и думать атаковывать эсминец из-под воды. Всплыли под рубку, и только тогда с мостика – при свете бессолнечной полярной зори – востроглазый Гай с трудом заметил мачты эсминца, то возникающие, то исчезающие в провалах дальних волн. Завидная добыча уходила на запад. А «М-91», обогнув полуостров Варангер, взяла курс на чистый зюйд – на вход в Тана-фиорд. Входили темной ночью в надводном положении, прижимаясь сначала к западному берегу, потом к восточному. В четыре часа утра, завидев быстро идущий торпедный катер, погрузились и пошли на перископной глубине. А в четыре двенадцать резиновый наглазник перископа с силой ударил Кондратьева в лицо, да так, что он на секунду потерял сознание, почти не расслышав глухого взрыва под кормой «малютки». Лодку тряхнуло с такой силой, что нос выбросило из-под воды, и всех, кто стоял в отсеках, швырнуло на кормовые переборки. Погас свет, и палуба в кромешной тьме вдруг стала уходить на корму, дыбясь, как сходня в отлив.

«Вот и конец…» – подумал Кондратьев, но из горла вырвались совсем другие слова:

– Продуть среднюю!

Освободившись от балласта, «малютка» всплыла. Подорванная корма тянула вниз, однако Квасов успел дать противодавление в отсек, и лодка пока что держалась на плаву. Мина! Это Кондратьев понял сразу. Подтянули за минреп рулем глубины и… вот она расплата за бритье перед походом.

Боцман с аварийным фонарем ввалился в центральный пост, за ним, облитый чем-то густым и липким, инженер-механик.

– Товарищ командир, дать ход не сможем. Срубило гребной винт. Вода в корму поступает интенсивно. Пробоину не заделать.

– Сколько продержимся на плаву?

– С полчаса, не больше.

Кондратьев с трудом выбрался на мостик. Лунная дорожка убегала от борта к враждебному берегу. До заснеженных скал было не больше двух кабельтовых. Но как преодолеть эти триста метров, когда лодка превратилась по сути дела в бездвижный понтон? Есть надувной трехместный «тузик» для высадки диверсионных групп. Да что толку – семь ходок за полчаса не успеть… Вот тебе и семь «чертовых дюжин»! Более бесславного конца для своего корабля Кондратьев и представить не мог.

На мостик выбрались Квасов, боцман и лейтенант Ладошка. Стали держать общий совет. Смекали быстро. Работали еще быстрее – жить хотелось всем. Одним духом вынесли наверх баллон со сжатым воздухом, спустили на воду и пристроили к нему резиновую шлюпку. В «тузик» сел боцман с бухтой прочного линя, открыл вентиль, и баллон, словно ракета, помчал Ухналева к берегу, разматывая закрепленный на «малютке» трос. То был не трос, а нить Фортуны… Ее хватило до ближайшей скалы. А там боцман сумел набросить петлю на торчащий из воды «чертов палец» и дал знак на лодку. Электрики подали питание на шпиль, и якорная лебедка, наматывая линь, стала подтягивать субмарину к берегу. На все про все ушло четверть часа. Успели не только высадиться на скалы, но и перекидать часть продуктов. Потом «малютка» вздыбилась, задрала нос и свечой ушла в черную воду фиорда. Моряки сдернули пилотки и шапки…

Уже светало, и надо было уходить вглубь полуострова как можно быстрее. Проваливаясь в снег то по колено, то по пояс, подводники волокли свои пожитки, как погорельцы с пепелища. Неощутимый в ажиотаже высадки морозец вдруг дал знать себя довольно зло. Кондратьев почувствовал, как больно заныли пальцы в забитых снегом сапогах. Под козырьком большого валуна, похожего на постамент Медного Всадника, остановились перевести дух. Первым делом посчитали оружие: три офицерских пистолета, четыре финки и три гранаты. Немного на семнадцать человек. Но все же отбиться от небольшого патруля можно… Из провизии успели спасти дюжину банок тушенки, десять – сгущенного молока, пять плиток шоколада, коробку сухарей, жестянку с галетами, канистру спирта, шесть пачек «Беломора». Но самое важное: лейтенант Ладошка прихватил брезентовую кису с секретными документами и карту норвежского побережья. Нашли свое место, наметили путь. Им ничего не оставалось, как пересечь полуостров Варангер, выйти на западный берег одноименного фиорда, а там, захватив рыбацкую лайбу, пройти миль двадцать до полуострова Рыбачий, на котором держали оборону советские войска. Легко сказать – пересечь. По самым скромным прикидкам, путь к морю занимал не меньше ста километров. И это по непролазной горной тундре, без лыж, без меховой одежды, в арктические морозы… Дойдут, наверное, не все… Кондратьев оглядел сгрудившихся вокруг него людей. Почти все были в ватниках, двое мотористов в суконных бушлатах. Эти долго не продержатся, первые кандидаты к праотцам… Уже зубами стучат.

– Налейте им для согрева!

Квасов, хранитель драгоценной канистры, скупо отлил им по полкружки спирта. Остальным плеснул на донышко – для поднятия поникшего духа.

– Шабаш! – скомандовал Кондратьев. – Малый вперед!

И вереница черных людей двинулась по белому снегу на рдеющий восток.

Глава третья. Молочко из-под бешеной медведицы

Капитан-лейтенант Кондратьев шагал во главе походной вереницы. В черном лодочном ватнике, в ссохшейся от морской воды флотской ушанке, заросший щетиной, он походил скорее на беглого зэка, чем обладателя блестящего военно-морского звания. За ним тянулась цепочка ему подобных путников. Шли молча, ступая след в след, оскользаясь на обмерзших камнях, проваливаясь в снежных наметах… Командир вел экипаж по распадкам и лощинам, опасаясь забираться на видные места, хотя по плоским вершинам сопок идти было бы значительно легче. Компас снять не успели, и Кондратьев держал на восток, доверяясь лишь штурманскому чутью да Полярной звезде, которая время от времени посвечивала за левым плечом. Должно быть, со стороны он походил на библейского вождя, выводящего свой народ из жестокой белой пустыни. Но видеть со стороны их могли разве что полярные совы да дикие олени, благоразумно державшиеся намного дальше, чем их могла достать пистолетная пуля. Сглаженные взгорбья лапландской тундры возникали по сторонам и спереди с удручающей неизменностью лунного ландшафта. Зато в эдакой глухомани можно было почти не опасаться засад, патрулей, армейских блок-постов. Пока что самым страшным врагом оставался мороз. Он донимал моряков все горше и горше…

Первую ночь перебивались тем, что жгли постранично кодовые книги и прочие секреты, сгрудившись над крошечным комельком так, что и проблеска пламени не вырвалось наружу. На этом же огне разогрели и четыре банки тушенки из расчета одна на четверых. Каждому досталось по сухарю, политому горячим говяжьим жиром с волоконцами консервированного мяса, да еще по ложке сгущенного молока, распущенного в спирте. Престранный напиток тут же прозвали «молочком из-под бешеной медведицы». Худо-бедно, но ночь переморгали, тесно прижавшись друг к другу спинами. Но к утру открылись первые обморожения. Кок-торпедист Шхерия предстал перед боцманом-врачевателем с ушами и носом белее поварского колпака, натянутого под ушанку. Ухналев долго растирал лицо кавказца снегом и спиртом, но без особого успеха.

Вторую ночь перетолклись под навесом огромного скособоченного валуна, соорудив чахлый костерик из остатков секретных бумаг, добытого из-под снега мха и прутиков скудного кустарника. Тесные, стылые отсеки родной «малютки» казались отсюда райскими кущами.

– Штурман, карту!

Скрюченными от холода пальцами лейтенант Ладошка расправил на расстеленной кисе путевую карту. Кондратьев молча шевелил вздувшимися от мороза губами. По самым грубым прикидкам выходило, что за два дня они преодолели не больше тридцати километров.

Ужин мало чем отличался от вчерашней трапезы. Разве что «молочко из-под бешеной медведицы» заели двумя дольками шоколада. Но и эта добавка не спасла мотористов в бушлатах. Оба так и остались сидеть на снегу, задубев от мороза насмерть. Их уложили под валуном, завалив от песцов камнями.

В путь двинулись в угрюмом молчании. Теперь их было пятнадцать живых душ. Но кто мог сказать, сколько вмерзнет в снег на следующей ночевке? Февральский мороз закрепчал так, что при резком вдохе слипались ноздри.

Кондратьев обернулся – и сердце его сжалось: экипаж подводной лодки, лишившись прочного корпуса был столь же беззащитен на суше, как рептилия, оставшаяся без панциря. Он был головой этой черной змеи, которая послушно влачила за ним свое живое пока что тело.

К полудню они пересекли, наконец, единственную в здешних местах дорогу, помеченную на карте. То был рубеж жизни, к которому стремился капитан-лейтенант все это время. Узенькая шоссейка бежала от Таны в глубине фиорда к городку Берлевог, что находился в самой северной точке полуострова. В придорожных валунах Кондратьев укрыл моряков, рассказав каждому кому что делать, когда из-за поворота появится машина. Колонну им не одолеть, но одиночный грузовик или легковушка были вожделенной добычей. И они стали ждать, веря в свое военное счастье, в свое спасение.

Ждать пришлось долго, до позднего вечера. Сигнальщик Гай первым заметил тусклые огоньки пригашенных фар, которые двигались со стороны Берлевога.

– Оружие к бою! – прохрипел Кондратьев, вытащив из-за пазухи отогретый пистолет. Ладошка и Квасов последовали его примеру. Боцман, Гай и Хмара достали гранаты и финки. Крытый брезентом грузовик приближался, подвывая мотором на кручах. Едва он поравнялся с засадой, как на кабину обрушился залп пистолетных выстрелов. Машина ткнулась носом в придорожный сугроб, но распахнулась правая дверца, кто-то в черном выскочил в снег и полоснул из-под колес грузовика автоматной очередью. Старшина 2-й статьи Хмара, выглянувший из-за валуна, вскрикнул и рухнул Кондратьеву под ноги. Вторая очередь вспорола наст в полуметре от командира. Боцман и инженер-механик палили из пистолетов по колесам, не причиняя, впрочем, автоматчику никакого вреда. И тогда Гай швырнул под машину гранату. Грузовик подбросило и завалило на бок. Вспыхнул бензобак.

– Полундра!

Главстаршина Ухналев первым выскочил на дорогу и первым наткнулся на труп горного егеря, придавленного подножкой. Автомат перекочевал в его руки. За спинкой шоферского сиденья нашли пристегнутый карабин. Но самое главное обнаружили в кузове – ящики с мороженой треской. Их немедленно разбили, и некоторые ловкачи стали совать рыбины в пламя горящего бензина. Однако поджарить добычу никому не удалось. Кондратьев приказал немедленно уходить в тундру, пока не нагрянули немцы. Набрав трески, кто сколько смог, двинулись в сопки. Убитого Хмару несли на куске автомобильного брезента. В нем же и схоронили его, отойдя от дороги километра на полтора.

Шли почти всю ночь, пока не забрезжила бессолнечная заря нового дня. За это время ушли от места боя километров на десять. Кондратьев полагал, что их могут искать с самолета, и потому долго выбирал место поукромнее. Сопки здесь громоздились так, будто их расколол, размолол, искорежил взрыв неимоверной силы. Стесанные наполовину валуны походили на гигантские жернова, на плиты великанских надгробий, на руины разметанной крепости… Их мрачная красота заворожила даже смертельно усталых людей. Забравшись в этот лабиринт подальше, Кондратьев скомандовал привал, и обессиленные моряки повалились кто где стоял. Однако двужильный боцман прошел еще метров двести и наткнулся на два гранитных обломка, накрытых рухнувшей скалой. Под этой массивной кровлей и разбили бивак. Первым делом вытоптали пятачок для костра. Квасов успел прихватить из грузовика банку солидола. Обмазав маслом куски брезента, он поджог их, и как не чадило такое топливо, все же удалось поджарить на нем несколько рыбин, и ужин впервые вышел на славу.

По расчетам штурмана, они прошли половину пути до восточного побережья Варангера. И засыпая, привалившись к спине лейтенанта, Кондратьев успел подумать, что с таким запасом продовольствия экипаж непременно доберется до цели, если… Но сон поглотил все сомнения.

Снился ему родной Питер. Будто вместо Невского проспекта – канал вровень с тротуарами. А по каналу-проспекту идет малым ходом новенькая, только что с верфи крейсерская подводная лодка. На мостике – он, капитан-лейтенант Кондратьев, в белом кителе и белой фуражке. И все прохожие любуются его кораблем. Но почему-то на Дворцовой площади вместо Александрийского столпа московский памятник Минину и Пожарскому. Как же так? А где же колонна с Ангелом?

«Штурман, место!.. Почему Минин и Пожарский?»

«Пожар в минной цистерне!» – орет снизу штурман. И он, командир, похолодев от ужаса, кричит в переговорную трубу: «Аварийная тревога! Пожар в минной цистерне!»

– Тревога! Пожар! В минной… – С этим криком он и проснулся. Подводники недовольно зашевелились, но никто не поднялся. Кондратьев выбрался из кучи-малы, растер лицо снегом, зачерпнул еще раз и остолбенел – на плите, лежавшей поверх скальных опор, проступали выдолбленные знаки: стрела, змейка, косой крест… Кто, в какие века жил в этих распадках, что тут пометил-заколдовал?

Впрочем, были дела поважнее. Кондратьев забрался на вершину сопки, чтобы засечь направление на восток. Засек – и вдруг почувствовал, что смотрит на рдеющий горизонт не один. Обернулся – и попал глазами в пустые глазницы огромного каменного черепа, мертво взиравшего на мертвый край.