332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Николай Черкашин » Пламя в отсеках » Текст книги (страница 1)
Пламя в отсеках
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:13

Текст книги "Пламя в отсеках"


Автор книги: Николай Черкашин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Николай Андреевич Черкашин
Пламя в отсеках

Предисловие

Сообщение ТАСС

7 апреля 1989 г, в 11 час. 41 мин. на торпедной подводной лодке с атомной энергоустановкой в районе примерно в 180 км юго-западнее о. Медвежий в нейтральных водах в одном из отсеков произошел пожар. Несмотря на принятые меры, в 17 час. 15 мин. подводная лодка затонула на глубине свыше 1500 метров.

Личному составу экипажа оказывается помощь подошедшими в район аварии советскими кораблями и судами. Имеются человеческие жертвы.

По заключению специалистов, радиоактивное заражение окружающей среды исключается. Для расследования причин аварии назначена правительственная комиссия.

От Центрального Комитета КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР

7 апреля 1989 г. на торпедной подводной лодке с атомной энергоустановкой, находившейся в нейтральных водах в Норвежском море, возник пожар. Принятыми экипажем мерами ликвидировать его не удалось. Лодка затонула. Имеются человеческие жертвы.

Центральный Комитет КПСС, Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР выражают глубокое соболезнование семьям, родственникам и близким погибших.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС
ПРЕЗИДИУМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР
СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР
* * *

Ни об одной трагедии нашего современного военного флота не написано столько, сколько о гибели атомной подводной лодки «Комсомолец». Впервые в истории освещения таких катастроф сказана почти вся правда о корабле, о людях, об их подвиге, об их спасении. Увы, правде этой не поверили, ибо она была сказана теми, кому уже перестали верить, – высокопоставленными официальными лицами. Не поверили, что на лодке был только один реактор, что его надежно заглушили, что на «Комсомольце» не было ракет, что норвежские вертолеты не могли спасти подводников… Тут все как в известной притче о мальчике-пастухе и волке… Слишком долго газеты славословили флот: «океанский, ракетоносный, атомный…» Слишком часто подобная правда жестко дозировалась, окрашивалась в псевдопатриотические тона. Друзья и знакомые после выхода в «Правде» моего очерка «У опустевшего причала» говорили при встрече: «Ну, это мы все читали. А теперь расскажи, как оно было на самом деле…»

* * *

Я стою на девятом причале – том самом, от которого уходила в свой последний поход печально известная ныне подводная лодка. Он все еще пуст. Китолобые, острохвостые атомарины не спешат занимать его, как не спешат люди занимать опустевшие вдруг береговые кубрики поредевшего экипажа.

Фиорд извилист и размашист, будто росчерк Бога по сотворении земли. Величественная глухомань – столица атомного флота. Но небо сегодня здесь ниже, чем где бы то ни было. Гранит – чернее. Снег – мертвее…

«Будем верить…»

– Господи, как я не хотела, чтобы он уходил в этот поход!..

Ей было двадцать четыре – до сообщения о гибели лодки. Сколько же ей сейчас? После всего пережитого?..

– Обычно я всегда его провожала. А тут не получилось: у Саши умерла мама. И он попросил меня уехать с детьми в Ленинград, побыть рядом с отцом.

Переживали они эту смерть оба мучительно. Ольга Сергеевна умирала в одиночестве, в реанимационной палате, перед самым Новым годом. Фронтовичка из медсанбата, она держалась мужественно и, чтобы не омрачать своим близким праздник, никого не позвала проститься… Саша был вне себя от горя. Командир корабля Ванин умудрился выхлопотать ему перед самой «автономкой» десять суток отпуска. Он приехал в Ленинград и очень боялся за отца, который после похорон едва переставлял ноги.

«Ну вот, – признавался он мне, – была мама, чувствовал себя ребенком. А сейчас такая пустота, что и жить не хочется. Когда на мостике один стою, цепью себя привязываю… За борт так и тянет…» – «А мы как же без тебя?!» – «Вот только вы и спасаете». – «Если ты не вернешься, нам тоже не жить…»

Вот в таком состоянии он и уходил. Да, еще написал мне письмо, подробное, распорядительное, как завещание, на двух страницах, и все по пунктам: «Детей береги, лечи на „фазенде“ нашей (дом-развалюха), сетку на забор достать, маме камень поставить…»

Ушли они. А нам, женам, выдали набор «дефицитов»: тушенка, сгущенка, чай, кофе… Мыла, правда, не было.

Ох, им многим не надо бы было уходить. У Смирнова, штурмана, пошаливало сердце. Он на берег собирался списываться. Ткач, боцман, переслуживал свой срок, жена просила – «не ходил бы», вопрос с жилищным кооперативом решался…

Каждый день я ждала беды. Каждый день гадала над любым пустяком: к счастью или к несчастью? Все приметы перебрала, какие есть. Ну прямо как старуха-ведунья стала.

11 марта Юленька, дочка, приносит большой казенный конверт со штемпелем войсковой части. Увидела – помертвела. Пока она ножничками «чик-чик», у меня сердце остановилось. Выпала открытка. Читаю – поздравление с Восьмым марта от командира корабля. У них традиция такая была: оставлять на базе письма ко всяким праздникам. И слова такие душевные: «Спасибо вам, наши боевые подруги, за мужество ожидания…» А я села за стол и заплакала. Вот вам и все мужество…

Свекор утешает: «Что ж ты плачешь, глупая? Все хорошо». – «Дед, я же не знаю, как получают похоронки!»

Тогда, в субботу, я шила на машинке новые шторы. Работало сразу все – и телевизор, и радиоточка. Саша всегда сердился на меня за это. Но сообщение о гибели лодки не услышала. Наверное, машинка шумела. Тут позвонила сестра свекрови. Дед снял трубку. Чувствую, в голосе изменился, все «да», «нет»…

«Дед, что случилось?» – «Нина звонила. Что-то после ремонта звонок не работает».

Вижу, запереживал: ходит, вздыхает, курит, кашляет… Наконец признался: «Нина сказала, какая-то лодка на Севере утонула». – «Но ведь их же много плавает! Почему именно наша?»

Я тут же позвонила тете Нине: «Что вы слышали?» Но она слышала только обрывок сообщения. Только положила трубку – звонок. Жена замполита первого экипажа: «Верочка, слышала сообщение? Василий Иванович обзвонил всех, мы думаем, что это ваша лодка». – «Но почему, почему наша?» – «По всем прикидкам так выходит – и торпедная, и атомная…» – «Все погибли?» – «Нет, есть живые». – «Что мне делать?» – «Мы считаем, тебе надо лететь».

Включила программу «Время». Приготовила бумагу, карандаш, чтобы все записать. И валерьянку. Но ничего толком не сообщили. Соболезнование родственникам. А каким? Вся страна, наверное, всполошилась, сколько матерей, жен за сердце схватилось. Сколько подводников в походе! Ведь им не сообщить оттуда: «Мама, я жив, это не со мной». Хоть бы фамилию командира сразу сказали, и то стало бы ясно.

Звоню в наш городок. Заказ берут только на понедельник. Линия занята: «Не одной вам нужно». Бегу на телеграф, шлю срочную подруге: «Узнай, чья лодка! Позвони немедленно».

Утром жены побежали в ДОФ – Дом офицеров флота, где заседала правительственная комиссия. Но там еще ничего толком не знали – кто жив, а кто мертв. Позвонила мне на другой день воспитательница из нашего детского садика: «Верочка, ничего толком не ясно. Приезжай».

Всю субботу и до воскресного полудня я проплакала. Дед еле держится, но утешает: «Будем верить. Не должно».

Надо лететь. Собираюсь сама, собираю Славика и плачу, плачу, плачу…

Оделись мы, у самого уже порога – междугородка. Дед снял трубку, мне передает: «Это Североморск». А у меня ноги подкосились. В трубке незнакомый мужской голос: «С кем разговариваю?» Я ни слова в ответ не могу выдавить. «Это жена капитан-лейтенанта такого-то?» – «Да». – «С вами говорит капитан 3 ранга такой-то…» Каждое слово как вечность. Чувствую, упаду, не дослушаю. Уж лучше бы сразу убил. «Ваш муж… – и дальше – имя, отчество, фамилия, – жив».

– Вы правду говорите? Вы меня не обманываете?!

– Ну что вы! Он страшно беспокоится о вас и просил сообщить в Ленинград.

– Как он?

– Все нормально. Приезжайте. Вас всюду пропустят.

Юлька моя, первоклашка, в крик: «Мамочка, только возьми меня к папке, я буду слушаться». В юбку вцепилась, не оторвать. Схватила обоих – и в аэропорт…

В Пулково встретила Любу, жену Смирнова, штурмана. Подошла к ней, смотрим друг дружке в глаза. Боимся спросить. Она первая решилась: «Что с Сашей?» – «В госпитале». – «Мне сказали, что мой тоже, но в тяжелом состоянии». – «Не переживай! Главное, что жив, а там выходят». Откуда я могла знать, что Миша Смирнов погиб вместе с лодкой? Потом рассказывали, что он до последних секунд помогал вытаскивать плотик, а когда лодка пошла вниз, ухватился за носовой руль глубины, улыбнулся на прощанье и ушел в пучину. Высокий, крепкий, светловолосый и очень добрый к людям.

Люба летела со свекровью и двумя сынишками, Толяном и Витюхой (одному – пять, другому – четыре). В аэропорту она была с восьми утра и смогла достать билет только на наш рейс. Летели вместе.

В Мурманске лейтенант со списком в руке выкрикивал: «Кто едет в Энск?» – «Мы». – «Вы по телеграмме?» – «Да». Что за телеграмма, я не знала. Нас посадили в спецавтобус и повезли в военный городок. Оставила детей у друзей и побежала в ДОФ узнавать, как можно попасть к Саше. «Вас к нему сейчас не пустят. Он в особом состоянии. Когда разрешат врачи, отсюда пойдет специальный автобус. Так что запишитесь на поездку…»

Тут увидела Любу. Ей уже сказали, что Миша погиб. Она держалась хорошо: шла прямая, строгая… Я не выдержала, ткнулась ей носом в плечо, зарыдала. Она меня обняла и тихо так говорит: «Вы счастливые. Не надо, Верочка, не надо». Она еще меня утешала. Только один раз простонала: «Ну почему?!» И все повторяла: «Ну как же так? Ну как же так?..»

Перед походом мы собирались прийти на пирс и вместе встретить ребят. Хотели лодку посмотреть. Ведь ни разу не видели, какая она. Так и не получилось.

Потом, когда в ДОФе поставили гробы и портреты, я купила сорок две гвоздики и каждому поклонилась…

Пожар под водой

Подводники никогда не бравировали опасностью своей службы. Это считалось само собой разумеющимся. Средства же массовой информации предпочитали рассказывать широкой публике о том, как уютно чувствуют себя покорители глубин в зонах отдыха – с канарейками, искусственной травой и бассейнами.

Кто-то из писателей, впервые спустившихся в подводную лодку, заметил: «Логично носить часы в кармане, но жить в часовом механизме противоестественно». Для приближения к истине надо было бы добавить – в часовом механизме бомбы замедленного действия. Современная атомарина – это узилище чудовищных энергий – электрических, ядерных, тепловых, химических, заключенных в тесную броню прочного корпуса. Никому не придет в голову размещать пороховой погреб в бензоскладе. Но именно так, с такой степенью пожаровзрывоопасности, устроены подводные лодки, где кислород в убийственном соседстве с маслом, электрощиты – с соленой водой, регенерация – с соляром. И это не от недомыслия, а от жестокой военной необходимости плавать под водой быстро, скрытно, грозно. В этом жизнеопасном пространстве, выгороженном в жизнеопасной среде, подводники вынуждены жить так, как живут солдаты на передовой, – смерть в любую секунду. Даже если лодка стоит у причала, она все равно «зона повышенной опасности».

Повторю свою давнюю мысль: подводник не ходит в штыковую атаку и никогда не видит противника в лицо. Но он в любую секунду готов схватиться врукопашную с взбесившейся от боевой раны машиной, с беспощадным в слепой ярости робота агрегатом – мечущим электромолнии, бьющим струями кипящего масла, крутого пара, огня… Этот враг не берет в плен. Он не знает ни выгоды, ни милосердия. Его не остановит победа. У него нет инстинкта самосохранения. Он бездушен, безумен и готов погибнуть вместе со своей жертвой…

Здесь, на пирсе, я попросил командира стоящей рядом атомной подводной лодки показать кормовой отсек, устроенный примерно так же, как на погибшем корабле… Молодцеватый кавторанг Геннадий Барышков, товарищ взятого морем Евгения Ванина, любезно предложил спуститься в глубокий стальной колодец входного трапа. Путь вниз пролегал сквозь объемистую капсулу всплывающей спасательной камеры (ВСК). Я пробирался вслед за командиром в зарослях стальных корневищ, ныряя в норы межотсечных людопроводов, шлюзовых тамбуров, люков. В этом стальном чреве человек, протискивающийся, пригибающийся, извивающийся, выглядит как некий червячок, забравшийся внутрь исполинского машинного организма, который живет своей собственной, никому не подвластной жизнью. Строго по часам необитаемые кормовые отсеки посещают своего рода дозорные, «бродячая вахта» – на языке лодочных остряков.

Любой пожарный инспектор, из тех, кто жучит домоуправов за загроможденные лестницы, сошел бы здесь с ума при виде того, как загромождены огнеопасной техникой отсеки и в какой тесноте, в каком неудобстве должны тушить подводники свои объемные пожары.

У них все как у людей, у этих стальных рыбин: вдруг в разгар дел – инфаркт, короткое замыкание, биение в агонии…

У них все как у людей: и врожденные пороки, и надрывы от перегрузок.

Не знаю, какой диагноз поставит «Комсомольцу» правительственная комиссия, но, на взгляд большинства моих сотоварищей-подводников, роковыми для погибшей атомарины оказались именно врожденные пороки. О самом главном из них – чуть позже.

Известно, что ахиллесова пята всех типов подводных лодок (и дизельных, и атомных) – распредщиты, которые «коротят» чаще всего прочего электрооборудования. С них-то и начинаются подводные и надводные пожары. Корабли горят на всех флотах мира. Увы, это неизбежная дань Молоху технического прогресса, жертвенная плата за огромную энергонасыщенность современных кораблей, за чудовищную ударную, огневую мощь. Горят авианосцы и пассажирские лайнеры, крейсера и танкеры, атомарины и дизельные подлодки… Горят каждый год, а то и каждый месяц, если брать мировую статистику.

Противоборство огня и средств тушения в точности копирует диалектику брони и снаряда. «Дурная бесконечность», как определил бы ее Гегель, ибо война «льда и пламени» идет с переменным успехом и никогда не завершится вечной победой. Современный корабль есть оружие обоюдоострое, опасное не только для врага, но в немалой степени и для того, кто им владеет. Моряки, однако, никогда не были фаталистами. По воле волн плыли лишь их трупы, но не они сами. Бороться со стихиями (в том числе и огненной) всегда было профессиональной обязанностью мореплавателя, его уделом, его судьбой. Сегодня есть корабли, на которых арсенал средств борьбы с огнем не уступает по разнообразию и количеству боевому вооружению. Это спринклеры и огнетушители всевозможных зарядов, системы затопления и орошения, химическое и пенное тушение. Увы, порой и вся пожарная рать не в силах справиться с буйством огня. И все же каждый командир, получив доклад о пожаре, исходит из того, что шансы на успех есть всегда, игра стоит свеч и очаг возгорания может быть задушен в самом начале, на худой конец – локализован. К пожарам, к возможности таких несчастий моряки, если не сказать, что привыкли, то, во всяком случае, психологически готовы. Отчасти поэтому большая часть корабельных пожаров тушится без жертв. Другое дело, что развитие любого пожара непредсказуемо. Дорогу пламени прокладывает не только горючий материал, но и игра случая, стечение обстоятельств: пожар пожару рознь, ни один не повторяет коварство другого. Пожар же на «Комсомольце» и вовсе небывалый. Он уникален, поскольку уникальна и сама атомарина: титановый корпус, большая глубоководность плавания… Давление воздуха, вырвавшегося из поврежденной системы продувания балластных цистерн, было намного выше, чем на всех остальных менее глубоководных лодках. Да и само повреждение трубопровода ВВД [1]1
  ВВД – воздух высокого давления.


[Закрыть]
вольтовой дугой короткого замыкания (есть такая версия) – редчайшее обстоятельство, которое немедленно наложилось на «врожденный порок» корабля: масляная система при остановке гребного вала не герметизировалась по отсекам. Поэтому буря, вырвавшаяся из баллонов воздуха сверхвысокого давления, тут же «выстрелила» горящее масло в смежный – шестой – отсек, где мичман Колотилин принял огнеметную струю за выброс гидравлики. Впрочем, ошибка эта не имела для него уже никакого значения…

Можно ли было избежать этого «врожденного порока»?

Недавний командир стратегического ракетного подводного атомохода капитан 1 ранга Э. Рыбаков рассказывал, как после первых выходов нового корабля в море он и его коллеги составили объемистый список замечаний по обнаруженным недостаткам различных систем с предложениями по улучшению их на строящихся лодках этой серии. Список передали в ведущее КБ. И что же? Ничего не изменилось. Ответ по своему смыслу сводился к удручающей сентенции: «Берите то, что есть». Диктат судостроительной монополии здесь столь же вредоносен, как и диктат всех остальных безальтернативных фирм.

* * *

Из всех человеческих страхов самый острый – страх удушья. Без еды человек может жить неделями, без воды – сутками, без тепла – часами, без глотка воздуха не проживет и пяти минут.

Отсек подводной лодки помимо всего прочего – это резервуар для дыхания, где один дышит тем, что выдыхает другой, где общие вдохи и выдохи мешаются, как струйки пота на плечах, налегших на аварийный брус. Воздух здесь один на всех, как вино в братине. Отмерен он скупо, и в любую секунду – полыхни пламя – в горло хлынет раздирающий легкие ядовитый дым. Неспроста каждый из экипажа, от командира до кока, не расстается в отсеках с пластиковым футляром на боку, куда упрятаны дыхательная маска и регенеративный патрон. Запаса кислорода в ПДУ – так называется персональное дыхательное устройство – хватает лишь на первые минуты пожара, чтобы успеть включить систему тушения, добежать, найти а надеть индивидуальный дыхательный аппарат. И так все долгие месяцы плавания: оранжевый футляр ПДУ всегда под рукой, как фляжка с водой у солдата на поясе…

В странах с мало-мальски развитым подводным флотом к морякам глубин всегда относились с особым уважением. И даже вставали в присутственных местах при виде человека в форме подводника. И только в нашей стране, мир для которой зиждется на черных спинах атомарин, к жертвенному и весьма немногочисленному племени подводников привыкли настолько, что уже не о почестях речь, а о самом необходимом – крыше над головой…

Аварийная тревога

Первым заметил беду, как ему и положено, вахтенный механик. В то утро им был командир дивизиона живучести капитан 3 ранга Вячеслав Юдин. В 11.00 по распорядку дня был объявлен подъем для первой боевой смены, третья готовилась к обеду. Только что вахтенный офицер капитан-лейтенант Верезгов принял доклады из отсеков. Гортанный кавказский голос доложил из кормы: «Седьмой осмотрен. Сопротивление изоляции и газовый состав воздуха в норме. Замечаний нет». Это были последние слова старшего матроса Надари Бухникашвили. По всей вероятности, он погиб сразу же, как только вспыхнул объемный пожар. Даже не успел дотянуться до рычажка «лиственницы» – микрофона межотсечной связи.

В необитаемом седьмом отсеке он был один. Он один лишь видел, что полыхнуло и как… Надари Отариевич Бухникашвили, командир отделения машинистов трюмных, специалист 1 класса, член комитета ВЛКСМ… Черноусый худощавый парень родом из Гагры. Он не был пляжным мальчиком, каких немало в курортном городе. Металлист, но не из «хэви метал». Руки его, привыкшие к тяжелому металлу слесарных инструментов, умели нежно держать гитару. Она осталась в каюте второго отсека вместе с «дембельным альбомом», для обложки которого Надари вытачивал из плекса белого медведя на льдине и цифры «1986–1989» – годы службы на флоте.

11.03. На пульте вахтенного механика выпал сигнал: «Температура в 7-м отсеке больше 70°». Юдин немедленно доложил командиру.

– Аварийная тревога!

Торопливый клекот ревуна взметнул всех, кто еще просыпался. Звонки и ревуны на боевой службе подаются лишь в крайних случаях. Учебные тревоги, чтобы не нарушать звукомаскировку всегда скрытного плавания, объявляются лишь голосом.

Заместитель командира дивизии капитан 1 ранга Б. Коляда, старший на борту:

– Я выскочил из койки, натянул брюки и бросился в центральный пост. Куртку и ПДУ надевал на бегу.

На ГКП (Главном командном пункте) уже были командир лодки капитан 1 ранга Ванин и инженер-механик капитан 2 ранга Бабенко. Бабенко лихорадочно запрашивал аварийный отсек: «Седьмой, седьмой!..» Седьмой не отвечал. Я спросил:

– Люди там есть?

– Старший матрос Бухникашвили. На связь не выходит.

– Командир, давай ЛОХ [2]2
  ЛОХ – лодочная объемная химическая система фреонного пожаротушения.


[Закрыть]
в седьмой!

Ванин помедлил несколько секунд, надеясь, что Бухникашвили еще откликнется. Он не хотел верить, что Надари уже нет. Командир с лейтенантских времен знал: дать фреон в отсек, где находятся люди, все равно что пустить газ в душегубку – верная смерть. Но Бухникашвили не отвечал. Медлить было нельзя.

– Дать ЛОХ в седьмой! – приказал Ванин и прикусил губу. С этой секунды можно было считать, что матроса нет в живых. Мы надеялись, что это будет единственная жертва…

На сигнальном пульте загорелся мнемознак: «Дай ЛОХ в 7 отсек». Это мичман Колотилин, техник группы Дистанционного управления, включил из смежного шестого отсека станцию пожаротушения. Обычно фреон – летучая жидкость – тушит любой огонь, накрывая очаг горения плотной газовой шапкой. Этот добрый джинн не раз выручал подводников – и дизелистов, и атомоходчиков. И все бы тем и обошлось, если бы пожар не разгерметизировал трубопровод системы воздуха высокого давления. Отсек сразу же превратился в подобие мартеновской печи. Мощное давление заглушило впрыск фреона, раздуло пламя сжатым воздухом.

В корме бушевал тысячеградусный, многажды спрессованный и оттого еще более яростный огонь, а на табло в центральном посту светился знак: «Температура больше 70°». Других приборов, показавших бы, как высоко скакнули в отсеке температура и давление, на пульте не было. Но вскоре и без них стало ясно, что пожар необычный… Из шестого отсека мичман Колотилин сообщил тревожную весть:

– Наблюдаю протечки дыма…

Через несколько секунд и в шестом хлестнула огненная струя.

– Центральный! – рвался из динамика голос Колотилина. – Выброс гидравлики из-под правого турбогенератора. Бьет, как из огнемета… Трудно дышать… Прошу разрешения включиться в ИП!

– Добро!

Даже если он и успел натянуть ИП – изолирующий противогаз, то незамысловатый аппарат мог спасти его лишь от дыма, но не от огня. Шестой наддулся и тоже превратился в полыхающую топку. Немедленно остановили правый турбогенератор. Левый остановился сам. Тут же сработала автоматическая защита реактора. Замер гребной вал. Подлодка лишилась хода. Потерять ход на большой глубине – смертельный номер: под корпусом субмарины исчезает подъемная гидродинамическая сила, несколько секунд инерции – и провал в бездну. В эти критические мгновения рок, и без того слепой, просто взбесился. Из пятого успели прокричать:

– Пожар…

Из четвертого доложили:

– Искрит станция циркуляционного насоса первого контура…

Межотсечная связь вдруг предательски прервалась. Отключился и телефон… Приборы на пультах «сыпались» один за другим. Заклинил вертикальный руль… То был бунт машины. На языке техники – лавинообразное нарастание аварийной ситуации. А под килем – километровая глубина. А над рубочным люком полуторастометровая толща. А в отсеках – пожары. И нет хода. И нет связи… Что толку кричать в микрофон: «Пятый, дайте ЛОХ в шестой», когда впору давать фреон в пятый из четвертого. Но там люди.

В эти секунды решалась судьба всех 67 еще живых на борту людей. Ее решали в центральном посту пять человек: капитаны 1 ранга Коляда и Ванин, инженеры-механики Бабенко и Юдин, еще боцман старший мичман Ткач, чьи руки сжимали «пилотский» штурвал. Из этой пятерки, свершившей невидимый миру инженерный подвиг, заставившей всплыть агонизирующую атомарину, в живых потом остался только один – Коляда. Только он один видел и знает, как сноровисто и безошибочно действовал весь расчет ГКП, как молниеносно переключали механики тумблеры и клавиши, обесточивая одни системы, запуская резервные. Понимали друг друга без слов, с полувзгляда. Пальцы их прыгали, как в дьявольских пассажах Паганини, ловя обрывки секунд…

Еще не зная, проваливается лодка или всплывает, «хозяин реактора» капитан-лейтенант Игорь Орлов стал останавливать грозное сердце атомохода. Он опустил компенсирующие решетки на нижний концевик и погасил жар «ядерного котла». По счастью, насосы, подававшие «холод» в активную зону, работали исправно. Чернобыль не повторился.

С глубины 157 метров, на которой подводный корабль потерял ход, лодка все же стала всплывать. Мичман Каданцев, старшина команды трюмных, сумел продуть цистерны главного балласта воздухом высокого давления.

Заметив, что замигало табло «Уход с глубины», вахтенный офицер Верезгов бросился в рубку акустиков. Надо было узнать обстановку на поверхности, чтобы не угодить под киль какого-нибудь судна. Тем более что атомарина всплывала неуправляемо – по спирали, из-за заклинившего руля.

Желтый головастик шумопеленгатора чертил по экрану круг, ломая его в одном и том же месте – в стороне, где шумели сейнеры. Рыбаки – враги рыб и подводных лодок. До них было далеко – кабельтовых четыреста.

В 11.14 подводную лодку качнуло, и мичман Каданцев, стоявший наготове у верхнего рубочного люка, услышал плеск воды, стекающей с рубки. Всплыли!

Командир уже успел осмотреть горизонт в перископ – серенькое утро, зыбь, ни единой точки в морском безбрежье.

– Отдраить верхний рубочный люк!

Каданцев провернул зубчатку кремальерного запора и откинул толстенный литой кругляк. Выход в мир солнца и ветра, в океан свежайшего воздуха был открыт. Но выйти наверх позволительно было пока лишь одному человеку – вахтенному офицеру.

Капитан-лейтенант Верезгов:

– Всплыли без хода с отваленными носовыми рулями глубины. Свежий ветерок прохватывал насквозь куртку РБ. [3]3
  Легкая хлопчатобумажная одежда, которую атомоходчики носят в отсеках


[Закрыть]
Посмотрел на корму и ахнул. Толстое резиновое покрытие вспучилось и сползало с корпуса, словно чулок. В корме все еще бушевал пожар.

Скупые строчки вахтенного журнала:

«11.21. Пожар в IV отсеке. Горит пусковая станция насоса (искрит и дымит). Насос обесточен.

11.27. Принесен огнетушитель в центральный пост. На пульте управления движением лодки появился очаг открытого огня. Загазованность и ухудшение видимости в центральном посту».

Первый заметил дым из «корунда» капитан 1 ранга Талант Буркулаков.

– Вон дымит! – крикнул он, указав пальцем на источник дыма. Стали выдергивать электронные блоки. Из одного гнезда полыхнуло пламя. Очаг завалили огнегасящей пеной. Пульт обесточили, но раздирающий легкие дым заволок центральный пост – мозговой центр корабля.

– Лишним – наверх! – распорядился командир. Все, кто не был занят борьбой за живучесть – гидроакустики, штурманы, вычислители, метристы, – полезли на мостик. Остальные – пультовики – надели маски ШДА – шланговой дыхательной автоматики, которая питалась от общесудовой магистрали сжатого воздуха. Гибкие шланги позволяли передвигаться в радиусе шагов десяти, они исправно подавали воздух, но… Угарный газ, как известно, коварен тем, что не ощутим ни на цвет, ни на запах. Никому и в голову не могло прийти, что из спасительных масок они дышат отравленным воздухом. Лишь лодочный врач старший лейтенант медслужбы Заяц почуял неладное, ощутив во рту едва различимый сладковатый привкус. Он сорвал маску и велел химику мичману Черникову (погиб) замерить состав воздуха.

– Концентрация СО, – доложил ошеломленный химик, – в смертельной дозе!

Высокое давление в горящем седьмом гнало окись углерода в систему ШДА, проходившую и через аварийные отсеки. Больше всех надышались ядовитым газом старший кок Сергей Головченко, радиометрист Сергей Краснов и торпедист Алексей Грундуль. Их немедленно вынесли на мостик, и доктор принялся за работу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю