Текст книги "Дальняя дорога"

Автор книги: Николас Спаркс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 11
Айра

Вечер воскресенья. Минуло больше суток с тех пор, как я оказался заперт в машине. Боль то нарастает, то слабеет, но руки и ноги уже онемели от холода. Лицо, в том месте, где оно соприкасается с рулем, начало ныть; я чувствую, как образуются синяки. Впрочем, сильнее всего мучит жажда. Мысль о воде нестерпима, в горле щиплет от каждого вздоха, губы пересохли и потрескались, как земля во время засухи.

«Пить», – думаю я вновь и вновь. Без воды я умру. Мне нужна вода. Я слышу ее зов.

Пить.

Пить.

Пить.

Жажда превосходит все остальные потребности. Я никогда в жизни не терпел недостатка в такой элементарной вещи, как вода, никогда не проводил столько времени, гадая, как бы ее раздобыть. И мне ведь не нужно много. Совсем чуть-чуть. Чашки, даже одной капельки, было бы вполне достаточно, чтобы жизнь заиграла радужными красками.

Но я парализован. Не знаю, где лежит бутылка с водой, и не уверен, что смогу ее открыть, даже если найду. Боюсь расстегнуть ремень безопасности, потому что сразу упаду головой вперед, слишком слабый, чтобы предотвратить столкновение сломанной ключицы с рулем. Или я свалюсь на пол и застряну в таком положении, которое убьет надежду на спасение. Я не в силах даже поднять голову с руля, не говоря о том, чтобы обыскивать салон.

И все-таки жажда дает о себе знать. Нестерпимо и настойчиво, и я чувствую отчаяние. Я умру от жажды. Умру здесь, в машине. Я ни за что не доберусь до заднего сиденья. Медикам не удастся вытащить меня одним движением, как мороженую рыбу.

– У тебя мрачное чувство юмора, – говорит Рут, вмешиваясь в мои мысли, и я напоминаю себе, что она – лишь видение.

– Согласись, ситуация его провоцирует.

– Но ты еще жив.

– Да, но это ненадолго.

– Рекорд – шестьдесят четыре дня. Тот швед. Я видела сюжет по телевизору.

– Я его тоже видел.

Рут пожимает плечами:

– Какая разница?

Пожалуй, она права.

– Я хочу пить.

– Нет, – говорит она, – сейчас нам нужно поговорить. Ты отвлечешься от мыслей о воде.

– Это просто обман зрения.

– Я не обман, – замечает она. – Я твоя жена. И я хочу, чтобы ты послушал.

Я повинуюсь. Глядя на Рут, позволяю себе немного забыться. Мои глаза закрываются, и кажется, что я плыву по течению. Образы подступают и меркнут один за другим, пока меня несет по нему.

Я плыву.

Плыву.

И вдруг поток воспоминаний превращается в реальность.

Сидя в машине, я открываю глаза и моргаю, заметив, что Рут вновь изменила облик по сравнению с прошлым разом. Но теперь образ имеет ясные очертания. Она такая, какой была в июне 1946 года. В этом я не сомневаюсь, потому что тогда впервые увидел ее в обычном летнем платье. Рут, как и остальные люди, изменилась после войны. Изменилась одежда. В том же году французский модельер Луи Реар придумал бикини. Глядя на Рут, я замечаю скульптурную красоту ее сильных рук. Кожа стала ровного орехового оттенка после нескольких недель, проведенных на взморье с родителями. Отец Рут повез семью на Аутер-Бэнкс, чтобы отпраздновать свое официальное назначение в Дьюк. Он побывал во множестве других учебных заведений, включая один маленький экспериментальный художественный колледж в горах, но именно в готических зданиях Дьюка почувствовал себя как дома. Осенью ему вновь предстояло подняться на кафедру – яркое событие в нелегкий год скорби.

Между мной и Рут многое изменилось после того вечера в парке. Она мало говорила о моем признании, и, проводив девушку до дому, я даже не попытался поцеловать ее на ночь. Я знал, что Рут потрясена, и она сама впоследствии признавала, что следующие несколько недель была в растерянности. Когда мы увиделись в следующий раз, оказалось, что Рут сняла обручальное кольцо, но я ее не винил. Она испытала шок и в то же время вполне оправданно сердилась за то, что я молчал до того самого вечера. Рут, несомненно, получила тяжелый удар, тем более что мое откровение последовало за известием о гибели ее родных в Вене. Потому что одно дело – признаваться в любви, а другое – смириться с тем, что придется пожертвовать своими мечтами. Рождение детей – то есть создание семьи – обрело для Рут новый смысл в связи с гибелью близких.

Я интуитивно это понял, и следующие несколько месяцев мы не торопили события и не говорили о помолвке, но продолжали время от времени видеться – два-три раза в неделю. Иногда я водил Рут в кино или приглашал на ужин, иногда мы просто гуляли по городу. Неподалеку была художественная галерея, которую она особенно любила, и мы частенько ходили туда. Большинство полотен совершенно не западали в память, ни тематикой, ни исполнением, но Рут частенько подмечала нечто особенное в картинах, мимо которых я прошел бы не останавливаясь. Как и ее отец, она страстно любила модерн – движение, начало которому положили Ван Гог, Сезанн и Гоген. Рут безошибочно находила следы влияния этих художников даже в самых посредственных работах.

Визиты в галерею и глубокие познания Рут в искусстве открыли мне мир, до тех пор совершенно чуждый. Впрочем, временами я гадал, не были ли наши беседы об искусстве лишь средством избежать разговоров о будущем. Споры о картинах отдаляли нас друг от друга, но я охотно их поддерживал, даже в эти минуты скучая по прошлому всепрощению и мечтая о примирении в будущем, что бы нас ни ожидало.

Рут, казалось, ничуть не стала ближе к решению, чем в тот роковой вечер в парке. Она не была со мной холодна, но и не шла на сближение, и потому я удивился, когда ее родители предложили мне провести с ними часть отпуска на взморье.

Две недели тихих прогулок по пляжу я счел бы идеальным вариантом, но, к сожалению, не мог уехать надолго. Поскольку отец не отрывался от радио в задней комнате, я стал главным в магазине, и торговля шла оживленней, чем когда-либо. Искавшие работу ветераны приходили к нам за костюмами, на которые им едва хватало денег, в надежде получить желаемое место. Но фирмы не спешили набирать новых работников, и, когда эти отчаявшиеся люди входили в магазин, я вспоминал Джо Террея и Бада Рэмси и помогал им по мере сил. Я убедил отца скупать дешевые костюмы с небольшой наценкой, а мама бесплатно их подгоняла. Слухи о наших невысоких ценах разошлись, и, хотя мы теперь не работали по субботам, доходы росли с каждым месяцем.

Тем не менее я убедил родителей одолжить мне машину, чтобы навестить Рут и ее семью ближе к концу отпуска, и однажды в четверг утром отправился в путь. Путешествие было долгим, и последний час пришлось ехать по песку. Аутер-Бэнкс в первые годы после войны отличались дикой, почти девственной красотой природы. В основном отрезанные от большой земли, они были населены семьями, которые жили на этих островах поколение за поколением, добывая пропитание в море. Дюны поросли острой травой, деревья походили на кривые глиняные фигурки, вылепленные ребенком. Всюду паслись дикие лошади, которые вскидывали головы, завидев меня, и отмахивались хвостами от мух. С одной стороны ревел океан, с другой вздымались дюны. Я опустил окно машины, оглядываясь и гадая, что увижу, когда достигну пункта назначения.

Когда я наконец въехал на гравийную дорожку, солнце уже почти село. Я с удивлением увидел, что Рут ждет на крыльце, босиком, в том самом платье, что и сейчас. Я вышел из машины и поймал себя на мысли, что она великолепно выглядит. Ее волосы свободно падали на плечи, улыбка таила секрет, предназначенный лишь для нас двоих. Когда она помахала мне, я затаил дыхание при виде крошечного бриллианта, сверкнувшего в лучах заходившего солнца. Рут вновь надела обручальное кольцо, которое не носила несколько месяцев.

Я застыл, а она сбежала с крыльца и понеслась по песку как ни в чем не бывало. Когда девушка бросилась мне на грудь, я ощутил запах соленой морской воды, ветра – запах, который с тех пор всегда для меня был связан с Рут и с тем конкретным днем. Я притянул любимую ближе, наслаждаясь теплом ее тела и с особой остротой сознавая, как соскучился по ней за минувшие три года.

– Хорошо, что ты приехал, – шепнула она, и после долгих благодарных объятий я поцеловал Рут, в то время как океан, казалось, одобряюще ревел. Когда она поцеловала меня в ответ, я сразу понял, что она решилась, и мир вокруг завертелся.

Это не был наш первый поцелуй, но по многим причинам он стал моим любимым, потому что состоялся, когда я сильнее всего нуждался в нем. Он положил начало одному из двух самых чудесных – более того, поворотных – периодов моей жизни.

Рут улыбается, сидя в машине, безмятежная и прекрасная в своем летнем платье. Кончик носа у нее слегка покраснел, волосы растрепались от ветра и пахнут океанским бризом.

– Люблю об этом вспоминать, – говорит она.

– Я тоже.

– Конечно, потому что я тогда была молода. Никаких морщин, дряблой кожи и седины.

– Ты ничуть не изменилась.

– Unsinn[5]5
    Глупости (нем.).


[Закрыть], – отвечает она, отмахиваясь. – Я изменилась. Постарела. В старости мало приятного. То, что раньше было простым, становится сложным.

– Ты говоришь моим языком, – замечаю я, и Рут жмет плечами, ничуть не смущенная осознанием того, что она – всего лишь плод моего воображения. Она вновь возвращается к воспоминанию о моем визите.

– Я так радовалась, что ты сумел к нам вырваться.

– Жаль, что ненадолго.

Она отвечает не сразу.

– Наверное, – говорит Рут, – мне самой полезно было провести несколько недель в тиши, одной. Мои родители, кажется, тоже это понимали. На Аутер-Бэнкс особо нечем заняться, кроме как сидеть на крыльце, гулять по пляжу и пить вино, глядя на закат. И я могла вволю поразмыслить. О себе. О нас.

– Поэтому ты и бросилась навстречу, когда я приехал, – поддразниваю я.

– И вовсе не бросалась, – возмущенно отзывается Рут. – Память тебе изменяет. Меня не так воспитывали. Я неторопливо спустилась с крыльца и обняла тебя. Просто в знак приветствия. Все остальное – плод твоего воображения.

Может быть. А может быть, и нет. Кто знает? Прошло столько лет. Но наверное, это уже не важно.

– Помнишь, что мы сделали потом? – спрашивает Рут.

Кажется, она меня испытывает.

– Конечно, – отвечаю я. – Мы зашли в дом, и я поздоровался с твоими родителями. Твоя мать резала помидоры на кухне, а отец жарил тунца на заднем крыльце. Он сказал, что купил рыбу днем у рыбака на пирсе, и очень этим гордился. Твой отец выглядел совсем иначе, чем обычно, когда стоял в тот вечер над грилем… такой спокойный.

– У него было удачное лето, – соглашается Рут. – К тому моменту он стал управляющим на фабрике, и нам уже не так тяжело жилось, и впервые за много лет мы скопили достаточно денег, чтобы поехать в отпуск. А главное, он страшно радовался тому, что вновь будет преподавать.

– И твоя мать тоже радовалась.

– Хорошее настроение заразительно. – Рут несколько секунд молчит. – Ей, как и мне, со временем понравилась Америка. Гринсборо, конечно, не Вена, но она выучила язык и завела друзей. А еще научилась ценить радушие и щедрость здешних жителей. Я думаю, наконец она начала считать Северную Каролину своим домом.

Снаружи ветер сдувает снег с ветвей. На машину он не падает, но этого достаточно, чтобы вновь напомнить мне о том, где я нахожусь. Но какая, впрочем, сейчас разница?

– Помнишь, каким ясным было небо, когда мы ужинали? – спрашиваю я. – Столько звезд…

– Потому что не мешали городские огни. Мой отец сказал то же самое.

– Мне всегда нравились Аутер-Бэнкс. Зря мы не ездили туда каждый год, – говорю я.

– Наверное, тогда они утратили бы свою магию, – отвечает Рут. – Каждые несколько лет – вот идеальный вариант. Мы так и делали. И всякий раз Аутер-Бэнкс казались свежими, незнакомыми, нетронутыми. И потом, когда же было ездить? Летом мы путешествовали. Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Чикаго, даже Калифорния. И разумеется, Блэк-Маунтинс. У нас была редкая возможность повидать страну, которая мало кому выдается. Что может быть лучше?

«Ничего», – думаю я и сознаю в душе, что Рут права. Мой дом полон сувениров, привезенных из поездок. Как ни странно, не считая раковины, которую мы нашли на следующее утро, ничто не напоминает об Аутер-Бэнкс, но воспоминания о них не меркнут.

– Мне нравилось ужинать с твоими родителями. Твой отец, казалось, знал все на свете.

– Да, – отвечает Рут. – Он же был учителем, и его брат тоже. И дяди. Мой отец родился в семье ученых. Но и ты заинтересовал папу – ему очень хотелось знать о твоей службе штурманом во время войны, хоть ты и неохотно об этом рассказывал. Наверное, тем больше он тебя уважал.

– Зато твоя мать была иного мнения.

Рут замолкает, и я вижу, что она подбирает слова. Она играет выбившейся прядью волос и внимательно ее рассматривает, прежде чем продолжить.

– Мама беспокоилась обо мне. Она знала, что несколько месяцев назад ты сильно меня обидел. Пусть даже мы вновь стали видеться, я еще не вполне успокоилась…

Рут имела в виду мое заболевание свинкой и возможные последствия. Своей матери она рассказала лишь через много лет, когда та перестала удивляться отсутствию внуков и начала всерьез тревожиться. Рут деликатно объяснила, что у нас не будет детей. Она очень старалась не взваливать вину исключительно на меня, хотя с легкостью могла бы. Еще одно доброе дело, за которое я вечно благодарен жене.

– Твоя мать почти не разговаривала за ужином, зато потом, когда она мне улыбнулась, я испытал истинное облегчение.

– Она оценила твое предложение помыть посуду.

– Это было самое малое, что я мог сделать. Я до сих пор считаю тот ужин лучшим в своей жизни.

– Тебе понравилось, да? – Рут погружается в воспоминания. – Мама купила свежих овощей в придорожном лотке и испекла хлеб. А отец, как оказалось, мастерски обращался с грилем.

– Мы пошли гулять, когда помыли посуду.

– Да, – отвечает она. – Ты в тот вечер осмелел.

– Ничего особенного. Я просто попросил бутылку вина и два бокала.

– Никто этого не ожидал. Моя мама никогда не видела тебя с такой стороны. И она занервничала.

– Да, но мы уже выросли.

– В том-то и проблема. Ты мужчина, а у мужчин бывают желания.

– А у женщин нет?

– Да, конечно. Но в отличие от мужчин женщины в состоянии их контролировать. Они ведут себя цивилизованно.

– Тебе это сказала мать? – скептически спрашиваю я.

– Я и без нее прекрасно понимала, чего ты ждешь. Твои глаза были полны похоти.

– Если я правильно помню, – отвечаю я сдержанно, – в тот вечер я вел себя как идеальный джентльмен.

– Да, но все-таки любопытно было наблюдать за тем, как ты подавляешь свои желания. Особенно когда ты расстелил на песке пиджак и мы присели выпить вина. Луна озаряла океан, и я чувствовала, что ты хочешь меня, хоть ты и старался этого не показывать. Мы сидели обнявшись, разговаривали, целовались, и я слегка опьянела…

– Прекрасный был вечер, – говорю я.

– Да, – соглашается Рут. – Прекрасный.

Выражение лица у нее немного грустное.

– Я знала, что хочу выйти за тебя. И не сомневалась, что мы будем счастливы вместе.

И я прекрасно понимаю, о чем она думала тогда.

– Ты надеялась, что врач мог и ошибиться?

– Кажется, я сказала, что на все Божья воля.

– Никакой разницы.

– Может быть, – отвечает Рут и качает головой. – Я знаю одно: когда мы сидели на берегу тем вечером, мне показалось, что Бог одобряет мое решение.

– А потом мы увидели падающую звезду.

– Она так и сияла на небе, – подхватывает Рут, и в ее голосе звучит восхищение. – Я впервые увидела такое чудо.

– Я велел тебе загадать желание.

– И я загадала, – отвечает она, встречаясь со мной взглядом. – И оно исполнилось очень скоро.

Хотя было уже поздно, когда мы с Рут вернулись, ее мать еще не спала. Она читала, сидя у окна, и, как только мы вошли, скользнула по нам взглядом – нет ли расстегнутых пуговиц или песка в волосах? С очевидным, хоть и старательно скрываемым облегчением она встала и принялась болтать с Рут, пока я ходил к машине за чемоданом.

Как во многих домиках на этом участке пляжа, здесь было два этажа. Рут с родителями жила на первом, а комната, которую отвели мне, располагалась неподалеку от кухни, на втором. Мы несколько минут еще посидели на кухне, пока Рут не начала зевать. Ее мать тоже, намекая, что пора прощаться. Рут не стала целовать меня при ней – мы еще не настолько осмелели, – и, как только девушка вышла, мать зашагала следом.

Я выключил свет и вернулся за заднее крыльцо. Красота моря под луной и ветер в волосах успокоили меня. Я долго сидел там, наслаждаясь прохладой, и думал о себе и о Рут, о Джо Торрее, о родителях…

Я пытался представить маму и отца на Аутер-Бэнкс, но тщетно. Мы никогда не ездили отдыхать семьей – не на кого было оставить магазин, – но, даже если бы это произошло, вряд ли у нас получился бы безмятежный отпуск. Мой отец за грилем, с бокалом вина в руке… с тем же успехом я мог вообразить его на вершине Эвереста, и мне сделалось грустно. Я понял, что отец совершенно не умеет отдыхать. Казалось, он вел жизнь, наполненную исключительно работой и тревогой. Родители Рут, напротив, наслаждались каждым моментом бытия. Я был потрясен тем, насколько иначе они воспринимали войну. В то время как мои родители погрузились в прошлое, отец и мать Рут с надеждой смотрели в будущее, словно боясь упустить шанс. Они предпочли извлечь максимум из своего везения и не переставали благодарить судьбу за то, что имели.

В доме царила тишина, когда я наконец вошел. Искушаемый мыслями о Рут, я на цыпочках спустился по лестнице. В каждом конце коридора находилось по комнате, но, поскольку двери были закрыты, я понятия не имел, где спит Рут. Я стоял и ждал, переводя взгляд с одной двери на другую, а потом развернулся и поднялся к себе.

Вернувшись в комнату, я разделся и лег в постель. В окна струился лунный свет, окрашивая все вокруг серебром. Рокот волн убаюкивал меня, и через несколько минут я начал засыпать.

И тут – хоть мне сперва и показалось, что я вижу сон, – отворилась дверь. Я всегда спал чутко, а после войны так тем более. Вначале были видны только тени, но я понял, что это Рут. Смутившись, я сел, а она вошла в комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. Приблизившись к кровати, Рут одним изящным движением развязала поясок, и халат упал на пол.

В следующую секунду она уже оказалась в постели. Когда она придвинулась ко мне, я ощутил электрический ток, исходивший от ее кожи. Наши губы встретились; я перебирал волосы Рут и гладил спину. Нам хватило благоразумия не шуметь, и тишина сделала происходящее еще прекраснее. Мы легли, и я поцеловал Рут в щеку, потом принялся покрывать лихорадочными поцелуями шею и опять губы, словно зачарованный.

Мы занимались любовью – и повторили часом позже. В промежутке я прижимал Рут к себе и нашептывал на ухо, что я люблю ее и ни на кого не променяю. Она говорила мало, но в глазах и прикосновениях Рут я ощущал эхо собственных слов. Незадолго до рассвета она нежно поцеловала меня, надела халат и, открыв дверь, обернулась и шепнула:

– Я люблю тебя, Айра.

И исчезла.

Я лежал без сна, пока небо не начало светлеть, и заново переживал те часы, которые мы провели вместе. Я гадал, спит ли сейчас Рут или тоже бодрствует. И думает ли обо мне. Через окно я видел, как встает солнце, словно поднимаясь из глубин океана, и не было в моей жизни рассвета прекраснее. Я не выходил из комнаты, пока не услышал приглушенные голоса на кухне: родители Рут старались меня не разбудить. Наконец на кухню вышла Рут. Я все-таки подождал еще немного, прежде чем встать, одеться и открыть дверь.

Рут с отцом сидели за столом. Мать наливала себе кофе. Она с улыбкой повернулась ко мне.

– Хорошо спал?

Я изо всех сил старался не смотреть на Рут, но краем глаза заметил у нее на губах едва заметную улыбку.

– Как в сказке, – ответил я.

Глава 12
Люк

В Ноксвилле, где Люк в последний раз выступал шесть лет назад, трибуны были уже почти полны. Люк ждал в воротцах, ощущая знакомый прилив адреналина. Мир внезапно сжался. Даже когда толпа стихла, голос комментатора, перечислявшего его победы и поражения, был еле слышен.

Люк чувствовал, что не готов. Руки дрожали, страх мешал сосредоточиться. Бык по кличке Прицел метался и ревел под всадником, не позволяя отвлечься. Туго натянутый канат под брюхом животного держали другие ковбои. Люк поправил обвязку. Ту самую убийственную обвязку, которую он использовал, сколько помнил себя на арене. Ту самую, которую он накинул на Страхолюдину. Едва Люк успел закончить, Прицел уперся копытом в ограждение и сильно наклонился. Ковбои, натягивавшие канат, напряглись, борясь с быком. Прицел покачался в разные стороны, и Люк быстро принял нужное положение. Окончательно приготовившись, он коротко сказал:

– Начали.

Воротца распахнулись, и бык яростно рванул вперед, опустив голову и подбрасывая задние ноги кверху. Пока Люк, отставляя в сторону свободную руку, старался не потерять равновесия, Прицел начал вертеться слева направо. Люк удержался, потому что предвидел это, – а потом бык снова прыгнул и внезапно сменил направление. Наездник, не ожидавший такого финта, слегка съехал набок, но все-таки удержался. Он что есть сил напрягал руки и отчаянно цеплялся, пытаясь занять нужное положение. Прицел опять взбрыкнул и принялся крутиться – и тут прозвучал сигнал. Люк выпустил обвязку и спрыгнул с быка. Он приземлился на четвереньки, поспешно поднялся на ноги и зашагал к ограде, не оборачиваясь. Когда он перелезал через забор, Прицела уже уводили с арены. Люк уселся на ограде, ожидая результатов. Адреналин постепенно схлынул. Толпа взревела, когда судьи объявили, что он набрал восемьдесят один балл. Слишком мало, чтобы войти в финальную четверку, но все же достаточно, чтобы не выбыть из борьбы.

Даже когда он перевел дух, то несколько минут еще сомневался, сможет ли выступать дальше, – страх нахлынул с прежней силой. Следующий бык ощутил напряжение ковбоя, и на середине второго заезда Люка выбросило из седла. Еще в воздухе он почувствовал приступ паники. Раздался хруст, и он упал. На мгновение закружилась голова, но сработал инстинкт самосохранения, и Люк, приземлившись на одно колено, вновь ушел с арены целым и невредимым.

Результат первого заезда был достаточно высоким, чтобы удержаться в числе первых пятнадцати. Он выступил в финальном заезде, завершив соревнования девятым по счету.

И не стал тратить время даром. Отправив сообщение матери, Люк сел в машину, выехал с парковки и вернулся на ранчо в пятом часу утра. Увидев свет в окнах, он предположил, что мать либо рано встала, либо не ложилась.

Он вновь написал ей, прежде чем заглушить мотор.

Люк, как обычно, не дождался ответа.

Утром, после двух часов крепкого сна, Люк вошел в дом, как раз когда мать заканчивала готовить завтрак. Хорошо прожаренная яичница, сосиски и блины. В кухне витал божественный аромат.

– Привет, ма, – сказал он и потянулся за чашкой. Люк по мере сил скрывал хромоту, когда пошел за кофейником. Он подозревал, что ему понадобится не одна чашка, чтобы запить ибупрофен, который он сжимал в кулаке.

Мать наблюдала за ним, пока он наливал кофе.

– Ты расшибся, – сказала она гораздо менее сердито, чем Люк ожидал. Скорее, в ее голосе звучала тревога.

– Ничего страшного, – заверил Люк, опираясь на стол и стараясь не морщиться. – Колено слегка распухло по пути домой, только и всего. Просто надо расслабиться.

Мать поджала губы, очевидно, гадая, верить ли ему или нет. Наконец она кивнула, сказала: «Ладно» – и, переставив сковороду на свободную конфорку, впервые за несколько недель обняла сына. Объятия длились на секунду дольше прошлых, словно мать пыталась наверстать упущенное. Когда она отстранилась, Люк заметил синяки у нее под глазами. Видимо, спала она не больше, чем он. Мать похлопала сына по груди и сказала:

– Садись. Я подам тебе завтрак.

Он двигался медленно, стараясь не расплескать кофе. Едва он успел выпрямить ногу под столом в попытке устроиться поудобнее, как мать уже поставила перед ним тарелку. Принеся кофейник, она села рядом с сыном. На тарелке у нее было вдвое меньше еды.

– Я знала, что ты приедешь поздно, поэтому я сама покормила поутру скотину и съездила на пастбище, – сказала она.

Мать не призналась, что ждала его возвращения, и Люка это не удивило. Впрочем, она не жаловалась.

– Спасибо. Много вчера было народу?

– Сотни две, но почти весь день шел дождь, так что, наверное, сегодня приедет больше.

– Надо пополнить запасы?

Она кивнула.

– Хосе натаскал тыкв, прежде чем пойти домой, но этого мало.

Люк несколько секунд жевал молча.

– Бык меня сбросил, – наконец сказал он. – Я неудачно упал. Вот и повредил колено.

Мать постучала вилкой по тарелке.

– Знаю.

– Откуда?

– Мне звонила Лиз из билетной кассы. Она рассказала, как ты выступал. Мы с ней давно знакомы, учти.

Люк этого не ожидал. Поначалу он даже не знал, что сказать. Он поддел на вилку кусок сосиски и принялся жевать, намереваясь закончить этот разговор.

– Прежде чем уехать, я ведь предупредил, что вечером жду Софию, так?

– Да, к ужину, – ответила мать. – На десерт будет черничный пирог.

– Да незачем ради нас…

– Я уже приготовила, – перебила та, указывая вилкой на кухонный стол. В углу, под шкафчиком, Люк заметил ее любимое керамическое блюдо с потеками черничного сока по краям.

– Когда ты успела?

– Вчера вечером, – ответила мать. – У меня как раз было немного времени, когда уехали последние покупатели. Хочешь, я приготовлю рагу?

– Не надо, – сказал Люк. – Я собирался жарить мясо на гриле.

– Значит, сделаю пюре, – решила мать, привыкшая продумывать на два шага вперед. – И отварю молодую фасоль. Я еще сделаю салат.

– Вовсе не обязательно столько возиться.

– Вот и обязательно, она же гость. И потом, я знаю, как ты готовишь пюре. Если хочешь, чтоб она приехала не в последний раз, лучше я приготовлю сама.

Люк ухмыльнулся. Лишь тогда он заметил, что мать заодно прибрала кухню, но не исключено, что и весь дом.

– Спасибо, – сказал он. – Главное, не пугай ее.

– Я никого не пугаю. Выпрямись, когда разговариваешь.

Он рассмеялся.

– То есть ты меня наконец простила, да?

– Не надейся. Я все еще недовольна, что ты не бросил выступать, но ничего не могу поделать. И потом, сезон закончился. Полагаю, к январю ты образумишься. Иногда ты делаешь глупости, но я все же предпочитаю думать, что вырастила человека с головой.

Люк ничего не сказал: ему не хотелось ссориться.

– Тебе понравится София, – сказал он, чтобы сменить тему.

– Да уж наверное. Тем более что она первая девушка, которую ты пригласил домой.

– Здесь часто бывала Энджи.

– Да, но теперь она замужем. И потом, вы оба были детьми. Это не считается.

– Я учился в старшей школе.

– Никакой разницы.

Люк взял еще один блин и окунул в сироп.

– Пусть ты и не права, я рад, что мы снова разговариваем.

Мать поддела на вилку кусочек яичницы.

– Я тоже.

Остаток дня прошел странно. Обычно после завтрака Люк немедленно принимался за работу и пункт за пунктом вычеркивал дела из списка, начиная с самых важных. Кое-что нужно было сделать поскорей – например, принести тыквы, прежде чем начнут съезжаться покупатели, или осмотреть больное животное. Как правило, часы бежали быстро. Люк был постоянно занят, и, прежде чем он успевал спохватиться, наступало время торопливого обеда. То же самое происходило и вечером. В большинстве случаев, слегка огорченный тем, что очередное дело еще не закончено, Люк входил в дом, как раз когда мать подавала ужин, и удивлялся тому, как летит время.

Сегодняшний день не сулил стать необычным. Как и предсказывала мать, народу съехалось больше, чем в субботу. По обе стороны дорожки, почти до самого шоссе, выстроились легковые автомобили, грузовички и мини-вэны, и повсюду бегали дети. Несмотря на неутихающую боль в колене, Люк носил тыквы, помогал родителям искать детей в лабиринте и наполнял гелием сотни воздушных шаров. Шарики они затеяли продавать впервые, а еще хот-доги, чипсы и содовую – торговлей ими за отдельным столом распоряжалась мать. Но, переходя от дела к делу, Люк все время думал о Софии. Время от времени он посматривал на часы, уверенный, что уже полдня позади, и убеждался, что прошло каких-то двадцать минут.

Он очень хотел снова ее увидеть. В пятницу и в субботу они разговаривали по телефону, и каждый раз, когда Люк звонил, он боялся, что она не возьмет трубку. Он знал, какие чувства испытывает к девушке. Проблема заключалась в том, что он понятия не имел, взаимны ли они, и боялся услышать в трубке голос, лишенный всякого энтузиазма. Пусть даже София была неизменно весела и общительна, Люк потом бесконечно прокручивал в голове разговор и гадал, как же она все-таки к нему относится.

Он никогда не переживал ничего подобного. А ведь он давно перестал быть помешанным на романах подростком. Люк впервые в жизни не знал, что делать. Не сомневался он лишь в том, что он хочет проводить время с Софией и что ужин еще не скоро.