Текст книги "Я не боюсь"

Автор книги: Никколо Амманити

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

4

На следующее утро я столкнулся со стариком в ванной.

Я открыл дверь, а он стоял там и брился, скрючившись над умывальником, уткнувшись головой в самое зеркало, и окурок свисал у него с губы. Он был одет в поношенную спортивную майку и отливавшие желтизной длинные трусы, из которых торчали две сухие безволосые палки. На ногах у него были чёрные сапоги с расстёгнутой молнией.

От него пахло кислым, смесью талька и крема для бритья.

Он повернулся ко мне и оглядел меня с головы до ног опухшими глазами, одна щека в пене, в руке бритва:

– А ты кто такой?

Я ткнул себя пальцем в грудь:

– Я?

– Да, ты.

– Микеле. Микеле Амитрано.

– А я Серджо. Здравствуй.

Я протянул ему руку:

– Очень приятно. – Так отвечать меня научили в школе.

Старик промыл бритву водой.

– А ты не знаешь, что надо стучаться, прежде чем войти в ванную? Тебе об этом не говорили родители?

– Извините.

Я хотел уйти, но стоял столбом. Как это случается, когда ты видишь урода, стараешься на него не глядеть и не можешь удержаться.

Он начал брить шею.

– Значит, ты – сын Пино?

– Да.

Он разглядывал меня в зеркало.

– Ты не очень-то разговорчивый.

– Да.

– Мне нравятся молчаливые мальчики. Молодец. Не в своего отца. А ты послушный?

– Да.

– Тогда выйди и закрой дверь.

Я побежал искать маму. Она была в моей комнате и снимала простыню с кровати Марии. Я подёргал её за платье:

– Мама! Мама, кто этот старик в ванной?

– Оставь меня, Микеле, у меня много дел. Это Серджо, друг твоего отца. Тебе же говорили, что он приедет. Он останется у нас на несколько дней.

– Почему?

Она подняла матрас и перевернула его.

– Потому, что так решил твой отец.

– А где он будет спать?

– В кровати твоей сестры.

– А она?

– Она с нами.

– А я?

– В своей постели.

– Значит, старик будет спать в одной комнате со мной?

Мама вздохнула:

– Да.

– Ночью?

– Ты – болван? Что, спят днём?

– А нельзя, чтобы Мария спала здесь? А я с вами.

– Не говори глупостей. – Она стелила чистую простыню. – Уходи, у меня дела.

Я упал на пол и обхватил её ноги:

– Мама, прошу тебя, пожалуйста, я не хочу с ним. Я тебя прошу, я хочу быть с вами. В вашей кровати.

Она фыркнула:

– Мы не поместимся! Ты уже большой.

– Мама, прошу тебя! Я лягу в уголок. И стану маленьким.

– Я сказала – нет.

– Прошу тебя! – заканючил я. – Я буду хорошо себя вести. Вот увидишь.

– Перестань. – Она подняла меня с пола и посмотрела мне в глаза. – Микеле, я уж и не знаю, что с тобой делать. Почему ты никогда не слушаешься? Я больше так не могу. У нас столько других проблем, а тут ещё ты. Ты что, не понимаешь? Пожалуйста…

Я потряс головой:

– Я не хочу. Я не хочу оставаться в комнате с ним. Я не буду там спать.

Она сняла наволочку с подушки:

– Будет так, как я сказала. Если тебе не нравится, скажи это твоему отцу.

– Но он же выгонит меня вон…

Мама прекратила заправлять постель и повернулась ко мне:

– Что ты сказал? Повтори…

Я пробормотал:

– Он выгонит меня из дома…

Она пристально посмотрела на меня:

– С чего это ты взял?

– Вы все хотите, чтобы я ушёл… Ты меня ненавидишь. Ты плохая. Ты и папа меня ненавидите. Я это знаю.

Она схватила меня за руку, но я вырвался и убежал.

Я слетел с лестницы и услышал, как она зовёт меня.

– Микеле! Микеле, сейчас же вернись!

– Я не буду спать здесь с ним! Нет, я не буду спать с ним!

Я добрался до высохшего русла и вскарабкался на дерево.

С этим стариком я никогда не буду ночевать. Он украл Филиппо. И как только я засну, украдёт и меня тоже. Засунет меня в мешок и убежит.

А потом отрежет мне уши.

А разве можно жить без ушей? Разве не умрёшь без них? Мои уши со мной. А у Филиппо мой отец со стариком отрезали. Я сижу на дереве, а он там в своей яме и уже без ушей.

И кто знает, перевязали ли они ему голову?

Я должен пойти туда. И должен рассказать ему о матери, что она его любит и сказала это по телевизору, так, чтобы все это знали.

Но я боялся: а вдруг там столкнусь с папой и стариком?

Я посмотрел на горизонт. Небо было плоским, серым и нависало над пшеничными полями. Холм был виден хорошо, огромный, вибрирующий в потоках горячего воздуха.

Если я буду осторожен, они меня не увидят, сказал я себе.

«О партизан, забери меня с собой, ты должен похоронить меня. О партизан, возьми меня с собой. О белла чао…» – услышал я пение.

Я посмотрел вниз. Барбара Мура тащила Того за верёвку, завязанную вокруг его шеи, к воде…

– Сейчас мамочка тебя искупает. И ты станешь чистым-чистым. Ты доволен? Конечно же доволен.

Но Того не казался довольным. Растопырив передние лапы и усевшись задом на землю, он мотал головой, пытаясь освободиться от петли.

– Ты станешь очень красивым. И я свожу тебя в Лучиньяно. Мы пойдём туда и купим мороженое, а тебе я куплю поводок.

Она взяла его на руки, поцеловала, сняла сандалии, сделала пару шагов в лужу и погрузила его в вонючую жидкую грязь.

Того начал вырываться, но Барбара крепко держала его за загривок и хвост. Я видел, как он исчез в грязи.

Она принялась напевать…

И долго не вынимала его из воды.

Она хотела убить его.

Я заорал:

– Ты что делаешь? Отпусти его!

Барбара подскочила и чуть не грохнулась в воду. Она отпустила собаку, которая выскочила и помчалась к берегу.

Я спрыгнул с дерева.

– А ты что тут делаешь? – спросила Барбара раздосадовано.

– Что ты собиралась с ним сделать?

– Ничего. Помыть.

– Врёшь. Ты хотела его утопить.

– Нет!

– Поклянись.

– Клянусь Богом и всеми святыми! – Она положила руку на сердце. – Клещи и блохи его заели. Поэтому я его мыла.

Я не знал, верить ли ей.

Она поймала Того, который сидел на камне, счастливо потявкивая. Он уже забыл о страшном испытании.

– Смотри, если я вру. – Она подняла ему одно ухо.

– Боже, какой ужас!

Все вокруг уха и в самом ухе было полно клещей. Меня чуть не вырвало. С их головками, погруженными в кожу, с их чёрными лапками и тёмно-коричневыми животами, надутыми и круглыми, словно шоколадные яйца.

– Видел? Они всю кровь из него выпьют.

– А от грязи они уйдут?

– По телевизору Тарзан говорил, что слоны купаются в грязи, чтобы смыть со своей шкуры всех насекомых.

– Но Того не слон.

– Ну и что? Он же тоже животное.

– Я думаю, их надо выгнать как-то иначе, – сказал я. – С грязью ничего не получится.

– А как иначе?

– Руками.

– И кто это будет делать? Мне, например, противно.

– Я это сделаю.

Двумя пальцами я взял клеща за вздувшееся тельце, зажмурился и сильно потянул. Того взвизгнул, но монстр вышел. Я положил его на камень, и мы осмотрели его. Он шевелил лапками, но не смог двинуться так был раздут от крови.

– Умри, вампир! Умри! – Барбара расплющила его камнем, превратив в красное пятно.

Я выдернул не менее двадцати клещей. Барбара держала пса. Чтоб не убежал. Я даже запарился. Да и Того уже было трудно держать.

– Остальных мы ему вытащим в другой раз. Согласна?

– Ладно. – Барбара посмотрела кругом. – Я пошла. Ты как?

– Побуду ещё немного здесь.

Как только она уйдёт, я сяду на велосипед и поеду к Филиппо.

Она завязала верёвку на шее Того.

– Тогда увидимся позже? – сказала она, удаляясь.

– Да.

Она остановилась:

– К вам кто-то приехал. На серой машине. Это ваш родственник?

– Нет.

– Он сегодня к нам приходил.

– Что ему надо было?

– Не знаю. Разговаривал с папой. Потом они уехали. И твой отец был. Уехали на большой машине.

Конечно. Они поехали отрезать уши Филиппо.

Я усмехнулся и спросил:

– Он тебе понравился?

– Нет.

– И мне тоже.

Я замолчал. Казалось, она уже расхотела уходить. Повернулась и пробормотала:

– Спасибо тебе.

– За что?

– За тот день… Когда ты взял наказание вместо меня.

Я пожал плечами:

– Пустяки.

– Слушай… – Она покраснела. Пристально посмотрела на меня и спросила: – Ты не хотел бы обвенчаться со мной?

У меня загорелось лицо.

– Что?

Она нагнулась и погладила Того.

– Обвенчаться.

– Я и ты?

– Ага.

Я опустил голову и стал рассматривать носки башмаков.

– Ну… Нет, не очень.

Она глубоко вздохнула:

– Ничего не поделаешь. Мы даже разного возраста. – Провела рукой по волосам. – Тогда… пока?

– Пока.

И ушла, таща за собой Того.

Я испугался змей, так, внезапно.

До этой минуты, хотя я уже не однажды был на холме, мне ни разу не пришла в голову мысль о змеях.

У меня в глазах стояла охотничья собака, которую в апреле укусила в нос ядовитая змея. Бедное животное лежало в углу амбара, тяжело дыша, с остановившимся взглядом, и белая пена стекала с его губ и вывалившегося языка.

– Уже ничего не поделаешь, – сказал отец Черепа. – Яд проник в сердце.

Мы стояли кружком, разглядывая собаку.

– Надо отвезти её в Лучиньяно. К ветеринару, – предложил я.

– Выброшенные деньги. Он известный мошенник, сделает укол водой и вернёт её дохлой. Все, уходите, дайте ей спокойно умереть. – Отец Черепа вытолкал нас на улицу. Мария принялась плакать.

Я шёл через поле, и мне повсюду мерещились ползущие змеи. Я всякий раз подпрыгивал, как перепел, и палкой сильно колотил по земле, разгоняя в стороны цикад и кузнечиков. Солнце пекло мне макушку и шею, ни дуновения ветерка, и до самого горизонта равнина дрожала от горячего воздуха.

Когда я добрался до её края, я был чуть живой. Немного тени и глоток воды – вот чего я желал больше всего. Я вошёл в рощицу.

Что-то было не так, как обычно. Я остановился.

Сквозь птичий щебет и стрекот цикад слышалась музыка.

Я осторожно выглянул из-за дерева.

Отсюда мне не удалось ничего разглядеть, но казалось, что музыка доносится из дома.

Мне надо было бы бежать отсюда, и побыстрее, но любопытство толкало посмотреть. Если быть осторожным, прятаться среди деревьев, меня не увидят.

Скрываясь за стволами дубов, я приближался к поляне.

Музыка стала громче. Это была известная песня. Я слышал её много раз. Её исполняли двое: певица с белыми волосами и элегантный мужчина. Я видел их по телевизору. Мне эта песня очень нравилась.

Я заметил большой замшелый валун на самом краю поляны и перебежал к нему.

Я вытянул шею и осмотрелся.

Припаркованный к дому, стоял «фиат» Феличе с открытыми дверцами и багажником. Музыка доносилась из автомобильного радио. Слова были слышны плохо. Голоса дребезжали.

Феличе вышел из конюшни. Он был в слипах. На ногах тяжёлые башмаки, на шее обычный чёрный платок. Он танцевал с распахнутыми руками, покачивая бёдрами, как исполнительница танца живота.

– «Ты никогда не меняешься, никогда не меняешься, никогда не меняешься…» – выводил он фальцетом в унисон с радио.

Затем остановился и продолжил грубым голосом:

– «Ты была моей вчера, и сегодня ты моя. Моя навеки. Ты – моё волнение».

И снова женским голосом:

– «А сейчас наконец-то ты можешь в этом убедиться. Зови меня мучением. Вот она я – твоя».

Он ткнул пальцем в пространство.

– «Ты словно ветер, несущий звук скрипок и запах роз».

– «Слова, слова, слова…»

– «Слушай меня».

– «Слова, слова, слова…»

– «Я прошу тебя».

Классно он это делал. Пел один за двоих. За мужчину и за женщину. Когда пел за мужчину, голос его грубел.

– «Слова, слова, слова…»

– «Клянусь тебе».

На этих словах он упал на землю, прямо в пыль, и начал извиваться. Поднял одну руку, другую, дал себе пощёчину, продолжая петь на два голоса.

– «Слова, слова, слова, слова, слова, одни только слова между нами».

Я повернулся и побежал прочь.

В Акуа Траверсе играли в «раз-два-три, замри!». Череп, Барбара и Ремо стояли, замерев под солнцем, в странных позах.

Сальваторе, лицом к стене, крикнул:

– Раз, два, три, замри-и-и! – повернулся и увидел Черепа.

Череп всегда мухлевал. Вместо того чтобы делать три шага, делал пятнадцать, а когда попадался, то начинал спорить. Ты говорил ему, что все видел, а он тебя даже не слушал. Для него все в этом мире было мошенничеством. Он мог себе позволить такое, другие – нет. И если ты ему говорил что-нибудь, что было не по его, он начинал беситься. Так или иначе, но он всегда выигрывал.

Я проехал между домами, медленно крутя педали. Я был усталым и раздосадованным. Мне не удалось рассказать Филиппо о его маме.

Папин грузовик был припаркован у самого дома, рядом стоял серый мастодонт старика.

Я был голоден, ускакал из дома не позавтракав.

Череп подошёл ко мне:

– Куда ты запропастился?

– Прокатился немного.

– Гуляешь в одиночку? Куда ездишь? – Ему не нравилось, когда делалось что-то без него.

– К сухому руслу.

Он уставился на меня с подозрением.

– И чего там делаешь?

Я пожал плечами:

– Ничего. На дереве сижу.

Он скривился, словно съел кислое яблоко.

Подбежал Того и стал кусать колесо моего велосипеда.

Череп пнул его:

– Пшел вон, псина! Ещё прокусишь шину своими дерьмовыми зубами.

Того отскочил, подбежал к Барбаре, сидевшей на парапете, и вскочил ей на руки. Барбара кивнула мне. Я ответил взмахом руки.

Череп наблюдал за сценой:

– Ты что, стал дружком толстухи?

– Нет. С чего ты…

Он смотрел на меня, желая убедиться, что я сказал правду.

– Нет, клянусь!

Он расслабился:

– Ну ладно. Не хочешь мяч погонять?

Мне не хотелось, но отказаться было опасно.

– Жарко очень.

Он схватился за руль.

– Под дурачка работаешь, да?

Я испугался:

– Почему?

От Черепа всего можно ожидать: не понравятся мои слова – может начать драться.

– А потому. Я же вижу.

К счастью, появился Сальваторе. Он шёл, подбрасывая мяч головой. Потом поймал его на ногу и взял под мышку.

– Привет, Микеле.

– Здорово.

Череп спросил его:

– Хочешь поиграть?

– Нет.

Череп взвился:

– Вы два куска дерьма! Тогда знаете, что я сделаю? Поеду в Лучиньяно.

И ушёл, злой как черт.

Мы засмеялись. Сальваторе сказал:

– А я домой. Хочешь, пойдём ко мне? Поиграем в настольный футбол.

– Я не могу.

Он похлопал меня по плечу:

– Тогда пока. Увидимся позже. Чао.

Сальваторе мне нравился. Мне нравилось, что он всегда спокоен, не оскорбляет тебя каждые пять минут. С Черепом же нужно подумать три раза, прежде чем сказать чего-нибудь.

Я поехал к фонтану.

Мария учила плавать своих Барби, используя в качестве бассейна эмалированный таз.

У неё их было две. Одна нормальная, другая вся чёрная с оплавленной рукой и без волос.

Это я сделал её такой. Однажды увидел по телевизору историю про Жанну д'Арк и, схватив Барби, бросил её в огонь с криком: «Сгори! Ведьма, сгори!» Когда я увидел, что она действительно загорелась, схватил её за ногу и сунул в кастрюлю с супом.

Мама отняла у меня велик на целую неделю и заставила съесть весь суп одному. Мария умолила её купить другую куклу.

– Ещё чего. Пока играй с этой. Другую пусть тебе купит твой братик-идиот.

Но Мария добилась своего. Новую Барби она назвала Паола, а ту, что сгорела, – Бедняжка.

– Привет, Мария, – сказал я, соскочив с велосипеда.

Она приложила ладонь козырьком ко лбу – от солнца.

– Папа тебя искал… Мама злая-презлая.

– Я знаю.

Она взяла Бедняжку и окунула её в таз.

– Ты всё время её злишь.

– Я пошёл в дом.

– Папа сказал, что ему надо поговорить с Серджо, и просил, чтобы им не мешали.

– Но я есть хочу…

Она вытащила из кармана абрикос и протянула мне:

– Хочешь?

– Спасибо.

Абрикос был тёплый и вялый, но я слопал его мгновенно, далеко выплюнув косточку.

Папа вышел на терраску, увидел меня и позвал:

– Микеле, иди-ка сюда.

Он был в рубашке и шортах.

Мне не хотелось с ним объясняться:

– Не могу, у меня дела!

Он жестом приказал мне подняться: иди сюда.

Я прислонил велосипед к стене и стал подниматься по лестнице, опустив голову.

Отец сидел на последней ступеньке.

– Садись сюда, рядом со мной.

Он достал пачку сигарет из кармана рубашки, вынул одну, сунул в рот и закурил.

– Нам надо поговорить, тебе и мне.

Он не казался очень сердитым.

Мы сидели молча, разглядывая через крыши жёлтые поля.

– Жарковато сегодня, а? – спросил он.

– Очень.

Он выпустил облако дыма.

– Где ты пропадаешь целыми днями, можно узнать?

– Так, везде.

– Неправда. Куда-то ты ходишь.

– Гуляю… и все.

– Один?

– Один.

– А что такое? Тебе не нравится быть с твоими друзьями?

– Почему, нравится. Мне также нравится иногда побыть одному.

Он согласно покивал, глядя в никуда. Он казался старше своего возраста, среди чёрных волос мелькало белое, щеки у него провалились, как будто он не спал целую неделю.

– Ты рассердил маму.

Я сорвал веточку розмарина и начал растирать её пальцами.

– Я не нарочно.

– Она сказала, что ты отказываешься спать в одной комнате с Серджо.

– Мне это не нравится…

– Ну и почему?

– Потому что хочу спать с вами. В вашей кровати. Все вместе. Если мы прижмёмся друг к другу, то уместимся.

– А что подумает Серджо, когда узнает, что ты не хочешь спать с ним в комнате?

– Мне всё равно, что он подумает.

– Но так себя с гостями не ведут. Представь себе, что ты приехал к кому-то в гости, а он отказывается спать с тобой в одной комнате. Что бы ты подумал?

– Ничего бы не подумал. Я просто хотел бы, чтобы вся комната была для меня. Как в гостинице.

Он усмехнулся и щелчком запустил окурок на дорогу.

Я спросил его:

– Серджо твой начальник? Поэтому он должен жить у нас?

Он удивлённо посмотрел на меня:

– С чего ты взял, что он мой начальник?

– Потому что он всеми командует.

– Ничем он не командует. Он просто мой друг.

Это неправда. Старик не был ему другом, он был его начальником. Я знал это.

– Папа, а где спишь ты, когда ездишь на Север?

– Почему ты это спрашиваешь?

– Просто так.

В гостинице или там, где придётся, иногда в кабине грузовика.

– А по ночам на Севере что-нибудь случается?

Он посмотрел на меня, вздохнул и спросил:

– В чём дело? Ты что, не доволен, что я вернулся?

– Доволен.

– Ну-ка, скажи мне правду.

– Правда, доволен.

– Обними-ка меня. Покрепче. Давай, Микеле, давай. Покажи отцу, какой ты сильный.

Я обнял его изо всех сил и заплакал. Слёзы текли по моим щекам, и у меня перехватило горло.

– Ты что, плачешь?

Я сглотнул:

– Нет, не плачу.

Он вытащил из кармана мятый платок:

– Ну-ка, вытри слезы. А то кто-нибудь увидит, что ты как девчонка. Микеле, в эти дни у меня много дел, и поэтому прошу тебя слушаться. Твоя мама устала. Не доставай её своими капризами. Если ты будешь вести себя хорошо, то, как только я закончу, возьму тебя к морю. Покатаемся на водном велосипеде.

Я задохнулся:

– А что это?

– Это лодка, у которой вместо весел педали, как у велосипеда.

Я вытер слёзы.

– На нём можно доехать прямо до Африки?

– Если хорошо покрутить педали, то и до Африки.

– Я хочу уехать совсем из Акуа Траверсе.

– Почему? Тебе здесь больше не нравится? Я вернул ему платок.

– Давай переедем на Север.

– Почему ты хочешь уехать отсюда?

– Не знаю… Мне не хочется больше оставаться здесь.

Он посмотрел вдаль.

– Мы уедем.

Я сорвал ещё одну веточку розмарина. У него был замечательный запах.

– Ты когда-нибудь слышал о медвежатах-полоскунах?

Он поднял брови:

– О медвежатах-полоскунах?

– Да.

– Нет. А кто это?

– Какие-то медведи, которые стирают тряпки… Но, может, их и не существует.

Папа поднялся на ноги и размял спину.

– А-а-а! Пойду в дом, надо поговорить с Серджо. Иди побегай немного, скоро обед. – Он открыл дверь, но остановился на пороге: – Мама приготовила лапшу. Когда придёшь, попроси у неё прощения.

В это мгновение появился Феличе. Он остановил свой 127-й, подняв облако пыли, и выскочил из машины, словно за ним гнался пчелиный рой.

– Феличе! – закричал отец. – Ну-ка, быстро сюда!

Феличе кивнул, а когда проходил мимо меня, шлёпнул по макушке и спросил:

– Как дела, придурок?

Раз Феличе здесь, там – никого.

Ведро с дерьмом было полным. Кастрюля с водой – пустой.

Филиппо сидел, закутав голову покрывалом. Он даже не заметил, что я спустился в яму.

Мне показалась, что его щиколотка выглядит хуже: она распухла и стала фиолетовой. Мухи так и липли к ней.

Я подошёл.

– Эй!

Никакой реакции.

– Эй! Ты меня слышишь?

Я подошёл ещё ближе:

– Слышишь меня?

Он выдохнул:

– Слышу.

Значит, папа не отрезал ему уши.

– Тебя ведь зовут Филиппо, правильно?

– Да.

Путь был открыт.

– Я пришёл сказать тебе очень важную вещь. В общем… Твоя мама сказала, что любит тебя. И что ей без тебя плохо. Это она вчера сказала, по телевизору. В теленовостях. Она сказала, что бы ты не беспокоился… И что ей нужны не твои уши, а весь ты.

Он молчал.

– Ты слышал, что я сказал?

Молчание.

Я повторил:

– Твоя мама сказала, что любит тебя. И что ей тебя не хватает. Это она сказала по телевизору. Сказала, что ты не должен беспокоиться… И что ей нужны не твои уши, а…

– Моя мама умерла.

– Как умерла?

Он ответил из-под покрывала:

– Моя мама умерла.

– Ты что говоришь-то? Она жива. Я её видел, в телевизоре…

– Нет. Она умерла.

Я прижал руку к сердцу:

– Клянусь головой моей сестры Марии, что она жива. Я видел её вчера вечером в телевизоре. Она жива. У неё белые волосы. Худая. Немножко старая… Но красивая. Она сидела в высоком кресле. Коричневом. Большом. Как у королей. А сзади была картина с кораблём. Правильно или нет?

– Да. Картина с кораблём… – Он говорил тихим голосом, слова заглушались тканью покрывала.

– И у тебя есть электрический паровозик. С трубой. Я видел его.

– Его больше нет. Он сломался. Няня выбросила его.

– Няня? А кто такая няня?

Лилиана. Она тоже умерла. И Пеппино умер. И папа умер. И бабушка Ариана умерла. И мой братик умер. Все умерли. Все умерли и живут в ямах, как эта. И я в яме. Мир – это место, полное ям, в которых живут умершие. И луна тоже вся в ямах, в которых другие умершие.

– Неправда. – Я положил руку ему на спину. – С луной все в порядке. И твоя мама не умерла. Я её вчера видел. Ты должен слушать меня.

Он помолчал немного, потом спросил:

– Тогда почему она не приходит сюда?

Я покачал головой:

– Не знаю.

– Почему не приходит забрать меня?

– Я не знаю.

– А почему я нахожусь здесь?

– Я не знаю. – И чуть слышно, так тихо, чтобы он не смог меня услышать, сказал: – Мой папа посадил тебя сюда.

Он пнул меня:

– Ты ничего не знаешь. Оставь меня в покое. Ты не ангел-хранитель. Ты плохой. Уходи. – И заплакал.

Я не знал, что мне делать.

– Я не плохой. Я ни при чём. Не плачь, пожалуйста.

Он продолжал рыдать.

– Уходи. Уходи отсюда.

– Послушай…

– Вон отсюда!

Я вскочил на ноги.

– Я пришёл сюда из-за тебя, я проделал длинный путь дважды, а ты гонишь меня. Ладно, я ухожу и никогда больше сюда не приду. Никогда больше. И ты останешься здесь один, навсегда, и тебе отрежут уши, оба уха.

Я схватился за верёвку и начал карабкаться вверх. Я слышал его плач. Я выбрался из ямы и сказал:

– И никакой я тебе не ангел-хранитель!

– Подожди…

– Что тебе ещё?

– Останься…

– Нет. Ты сказал, чтобы я убирался, и я ухожу.

– Я тебя прошу. Останься.

– Нет!

– Ну прошу. Только на пять минуток.

– Ладно. Пять минут. Но, если будешь вести себя как сумасшедший, уйду.

– Я не буду.

Я спустился в яму. Он дотронулся до меня ногой.

– Почему ты не снимаешь никогда это покрывало? – спросил я.

– Зачем, я ничего не вижу…

– Как это ничего не видишь?

– Глаза не открываются. Я хочу их открыть, а они не открываются. Я вижу в темноте. В темноте я не слепой. – Он замолчал, а потом сказал: – Знаешь, мне сказали, что ты вернёшься.

– Кто?

– Медвежата-полоскуны.

– Хватит с этими полоскунами! Папа сказал, что их не существует. Хочешь пить?

– Да.

Я открыл сумку и достал бутылку:

– На.

– Залезай. – Он поднял покрывало.

Я сморщился:

– К тебе?

Жутко пахло. Но так я мог убедиться, что уши у него ещё на месте. Он потрогал меня рукой:

– Сколько тебе лет? – Его пальцы прошлись по моему носу, губам, глазам.

Я был парализован.

– Девять. А тебе?

– Девять.

– Когда ты родился?

– Двенадцатого сентября. А ты?

– Двадцатого ноября.

– Как тебя зовут?

– Микеле. Микеле Амитрано. Ты в какой класс ходишь?

– В четвёртый. А ты?

– В четвёртый.

– Одинаково.

– Одинаково.

– Я хочу пить.

Я протянул ему бутылку.

Он попил:

– Вкусная. Хочешь?

Я тоже немного выпил.

– Можно, я подниму немного покрывало?

Я задыхался от вони и духоты.

– Только немного.

Я поднял тряпку настолько, чтобы вдохнуть свежего воздуха и лучше разглядеть его лицо.

Оно было черным. От грязи. Светлые волосы, испачканные землёй, напоминали твёрдую сухую корку. Спёкшаяся кровь склеила ему веки. Губы были чёрными и потрескавшимися. Ноздри забиты соплями и струпьями.

– Давай я тебе вымою лицо, – сказал я.

Он вытянул шею, поднял голову, и улыбка появилась на его измученном лице. И стали видны чёрные зубы.

Я снял с себя майку, намочил в воде и начал обмывать ему лицо.

Там, где я проводил, появлялась белая кожа, такая светлая, что казалась прозрачной, как мясо вареной курицы. Сначала на лбу, затем на щеках.

Когда я мыл ему глаза, он сказал:

– Тихо, мне больно.

– Я тихо.

Мне не удавалось размочить корку. Она была твёрдой и толстой. Я знал, что такое бывает у собак. Когда её срываешь, они начинают видеть. Я продолжал смачивать, пока корка не отвалилась. Веки открылись и мгновенно смежились, видимо, свет больно ранил ему глаза.

– А-а-а-а! – закричал он и сунул голову под тряпку, словно страус.

Я захлопал в ладоши.

– Ты видел? Ты видел? Ты не слепой! Никакой ты не слепой!

– Я не могу держать их открытыми.

– Это потому, что ты всё время был в темноте. Но ты видишь, правда?

– Да! Ты маленький.

– Я не маленький. Мне уже девять.

– У тебя чёрные волосы.

– Правильно.

Было уже поздно. Мне нужно было возвращаться домой.

– Мне надо бежать. Я завтра приду.

По-прежнему с головой под покрывалом, он спросил:

– Обещаешь?

– Обещаю.

Когда старик вошёл в мою комнату, я как раз собирался избавляться от монстров.

С малых лет мне снились разные чудовища. И даже сегодня мне, взрослому, порой случается видеть их во сне, но я разучился от них избавляться.

А они всегда ждали, когда я начну засыпать, чтобы явиться меня пугать.

До тех пор, пока одной ночью я не придумал систему, как избавляться от страшных снов.

Я нашёл место, куда можно было загнать и закрыть этих ужасных страшилищ и спать спокойно.

Я расслаблялся и поджидал, когда веки становились тяжёлыми, и точно в этот момент я представлял себе, как они все вместе поднимаются по какой-то лестнице. Как во время процессии в честь Мадонны Лучиньяно.

Я видел ведьму Бистрегу, горбатую и ссохшуюся; волка-оборотня на четырёх лапах, с огромными белыми клыкам, в разодранной шкуре; Чёрного человека, чья тень извивалась, словно змея среди камней; Лазаря-трупоеда в облаке из мошек и других насекомых; гиганта людоеда, с маленькими глазками и большим зобом, в огромных башмаках и с мешком за плечами, полным украденных детей; цыган, похожих на лисиц с куриными ногами; человека-рыбу, который жил на самом дне моря и возил на спине свою мать; детишек спрутов с щупальцами вместо ног и рук…

Все они поднимались по лестнице. К какому-то мне незнакомому месту. Они были ужасны. И никто не останавливался посмотреть на них.

Потом внезапно появлялся автобус, весь позолоченный. С колокольчиками и цветными фонариками. На его крыше был мегафон, который объявлял: «Дамы и господа, входите в автобус желаний! Садитесь в этот чудесный автобус, который абсолютно бесплатно отвезёт вас в цирк! Сегодня бесплатно до самого цирка! Входите! Входите!»

Страшилища, счастливые от такой нежданной возможности, входили в автобус… И в этот момент я представлял себе, что мой живот открывается и все они спокойно входят в него.

Эти дураки думали, что здесь цирк. Я быстро закрывал живот и старался скорее уснуть, положив на него руки, чтобы они не вошли в мои сны.

И вот только-только я заманил их в ловушку, как вошёл старик, я отвлёкся, убрал руки с живота, и они сбежали. Я закрыл глаза и притворился спящим.

Старик производил много шума. Долго рылся в чемодане. Кашлял. Вздыхал.

Я закрыл лицо согнутой рукой и из-под локтя наблюдал за его действиями.

Луч света на мгновение осветил комнату. Старик уселся на кровать Марии. Худой, сгорбившийся и тёмный. Закурил. Я видел его нос, похожий на клюв, и покрасневшие глаза. Я чувствовал запах дыма и одеколона. Иногда он качал головой и фыркал, словно злясь на кого-то.

Потом он начал раздеваться. Снял сапоги, носки, брюки, рубашку. Остался в трусах. У него была дряблая, обвисшая на костях, словно пришитая вверху, кожа. Он выбросил сигарету в окно. Окурок исчез в ночи, как горящий уголёк. Он распустил волосы и стал похож на постаревшего больного Тарзана. И растянулся на кровати.

Я больше не мог видеть его, но чувствовал рядом. В полуметре от моих ног. Если бы он протянул руку, мог бы схватить меня за лодыжку. Я свернулся ёжиком.

Он прокашлялся.

– Сдохнуть можно от жары в этой комнате. Как ты можешь так спать?

Я затаил дыхание.

– Я же знаю, что ты не спишь.

Я не реагировал.

– Ну и хитрец же ты… Я тебе не нравлюсь, а?

Да, ты мне не нравишься! Так мне хотелось ответить. Но я не мог. Я ведь спал. И даже если б и не спал, у меня не хватило бы смелости сказать такое.

– Вот и моим сыновьям я тоже не нравился. – Он поднял с пола бутылку, которую мама поставила для него, и сделал пару глотков. – Тёплая, словно моча, – пожаловался он. – У меня их двое. Один жив, но как если б умер. Другой – умер, но словно жив. Того, что жив, зовут Джулиано. Он намного старше тебя. Он больше не живёт в Италии. Уехал. В Индию… Пять лет назад. Живёт в общине. Ему забили башку всякими глупостями. Обрился наголо. Одевается в оранжевые тряпки и верит, что он истинный индус. Верит, что живёт много раз. Жрёт наркоту, как собака, и сдохнет, как собака, там. Я не собираюсь ехать туда и вытаскивать его из этой…

У него случился приступ кашля. Сухого. Рвущего лёгкие. Еле отдышавшись, он продолжил:

– А Франческо умер пять лет назад. В октябре ему было бы тридцать два. Вот он был хорошим парнем. Я его очень любил. – Старик закурил. – Как-то раз он познакомился с одной… Я её увидел, и она мне сразу не понравилась. Говорила, что она тренер по гимнастике. Шлюха… Худющая блондинка, наполовину славянка. Славяне хуже всех. Она его спеленала, словно конфету. Она была бедна, как церковная мышь, когда познакомилась с Франческо, и вцепилась в него, потому что Франческо был славным парнем, щедрым, с которым всем хотелось дружить. Не знаю, что уж она там придумала, чтобы охмурить его. Мне потом рассказывали, что эта шлюха вместе с каким-то магом занималась махинациями. И этот кусок дерьма выставил ему счёт. Эта парочка его извела. Лишила сил. Выпила из него все соки. Он был сильным парнем, а превратился в скелет, едва ноги переставлял. А потом как-то пришёл и сказал, что женится. Что я мог ему возразить… Я пытался объяснить, что она его погубит, но в конце концов это его жизнь. Они поженились. И поехали на машине в свадебное путешествие. Были в Позитано, Амальфи, на побережье. Прошло два дня, а он не звонит. Ничего страшного, сказал я себе, свадебное путешествие. Позвонит ещё. И кто позвонил? Полицейский из Сорренто. Сказал, чтобы я срочно туда приехал. Я спросил зачем. Он отказался сказать мне это по телефону. Должен приехать, если хочу узнать, что случилось. Сказал только, что речь идёт о моём сыне. А как я мог туда поехать? Я не мог. Если бы они узнали, кто я, тут бы мне и крышка. Меня искали повсюду, поскольку я был заочно осуждён. Они меня заманивали. Я тогда связался с одним знакомым, чтобы он им позвонил. И он рассказал мне, что мой сын погиб. То есть как погиб? И он мне говорит, что это самоубийство, что он бросился с обрыва. Что упал с высоты двести метров прямо на камни. Мой сын? Франческо покончил с собой? Точно, они хотели взять меня за задницу. А я не мог туда поехать. И тогда я послал эту сучку, его мамашу, посмотреть, что там случилось.