Текст книги "Сын помещика 16 (СИ)"

Автор книги: Никита Семин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Роман завершил работу над реформой, но далее оказался в подвешенном состоянии – примут ли ее? Придется ли переделать, или и вовсе – забудут и придется Роману возвращаться домой ни с чем? И это он еще не знает о том, какую подлость готовит ему английский посланник

Сын помещика – 16

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Сын помещика – 16

Глава 1

17 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В банях вчера я попарился знатно. Вышел оттуда легкий, с гудящими ногами и ясной головой, будто заново родился. И в этот раз, к моему удовольствию, никого из знакомых там не встретил – ни Мусоргского с его вечными разговорами о музыке, ни кого другого, кто мог бы подойти и завести долгую беседу. Только пар, веники да тишина.

Девушки тоже остались довольны. Особенно Анна. Она хоть и старалась не подавать виду, вчера оттаяла и сама призналась, что соскучилась без общества сестры. А раньше, выходит, все не шла к нам первой – то ли боялась, то ли стеснялась, уж не знаю, чего именно. Но вчера, в банях, все эти неловкости будто выпарились, как мне сказала Настя, когда мы возвращались домой.

Сегодня же меня ждало дело, и я поднялся с утра собранным.

Предстояла первая репетиция с труппой у Венявского. Настя, когда я еще дома сказал ей, что беру ее с собой, сперва не поняла.

– Куда? – переспросила она, округлив глаза.

– В зал Дворянского Собрания. На репетицию. Тебе придется выступать со мной.

Она ахнула и прижала ладони к щекам.

– Выступать? Я?

Но по ее глазам я видел, что это не испуг, а радость, которую она пытается спрятать. Отказываться она и не думала.

– Ну, раз ты так хочешь, – сказала она, будто делая мне одолжение, но щеки у нее уже порозовели.

Александра, само собой, пошла с нами. Насте все так же неприлично выходить со мной «в свет» без сопровождения, и кузине наконец выпало время выполнить свою роль нанятой компаньонки. Дочку она оставить, конечно же, не могла – просто не на кого, вот и прихватила Софью с собой. Так мы и заявились в зал всем составом: я, Настя, Александра и притихшая от любопытства София.

В зале девочке все было в диковинку. Она вертела головой, разглядывая высокие своды, пустые ряды кресел, инструменты, расставленные на сцене, и поминутно дергала Александру за руку, спрашивая то про одно, то про другое. Александра отвечала вполголоса, но и сама с удовольствием поглядывала по сторонам – видно было, что закулисье зала ее занимает не меньше.

Я же приступил к работе.

Первым делом выбрал те песни, где требовалась женская партия. Их набралось несколько, и я заранее знал, какие именно места отдам Насте. Отозвал ее в сторону и передал листы со словами.

– Вот, – сказал я. – Пока учи. Твои куплеты я отметил. Слова запомни, а с мелодией разберемся, как только мы с Венявским распишем партию.

Настя приняла листы, как принимают драгоценность, прижала к груди и закусила губу.

– Я быстро выучу, – пообещала она. – Ты не сомневайся.

Я кивнул и оставил ее на скамье у окна, а сам пошел к Генрику.

Тот уже ждал меня за столиком с нотами, и мы сразу взялись за дело. Начали с тех композиций, которые я еще не выносил на широкую публику. С ними и возни было больше: я напевал мелодию, Венявский слушал, хмурился, иногда просил повторить, потом мы выбирали подходящий инструмент – где уместнее звучать контрабасу, где нужна скрипка, а где не обойтись без гитары или барабанов. Далее записывали ноты, раскладывали партию шаг за шагом, сводя инструменты в единое целое. И постепенно песни из будущего, которые я успел исполнить здесь, ложились на нотный лист, обрастая партиями для скрипки, гитары, контрабаса и ударных.

Работа шла споро. Венявский, как и раньше, понимал меня с полуслова, а там, где я запинался, предлагал решение, опираясь на свой слух и ту мелодию с описанием, что я ему передавал. В некоторых местах появились партии рояля, а кое-где и иные инструменты.

– Здесь хорошо бы оставить воздух, – говорил он, зачеркивая что-то в нотах. – Пусть прозвучит одна скрипка, а потом вступайте вы. Так выйдет сильнее.

Я кивал. В такие минуты я лишний раз убеждался, что не ошибся, обратившись именно к нему.

Александра с Софьей сидели поодаль и нам не мешали. Только когда я начинал петь, чтобы передать тональность композиции для Генрика, Софья замирала и слушала, приоткрыв рот. Настя искоса бросала на меня быстрые взгляды поверх листов, но тут же снова утыкалась в слова, шевеля губами.

День обещал быть долгим, но это была приятная, творческая усталость – не то что бесконечные бумаги и напряжение глаз при свете масляной лампы.

* * *

Петербург. Департамент мануфактур и внутренней торговли

В департамент Матвей Егорович явился к полудню, когда в приемной было уже не протолкнуться: ходатаи, поверенные, купцы, чиновники с папками. Пахло нагретым сукном, табаком и сыростью, тянувшей от заснеженных улиц. Куропаткин держал под мышкой кожаный портфель с документами на двигатель и терпеливо ждал своей очереди, прикидывая, к кому из знакомых делопроизводителей лучше подойти.

Наконец дверь в один из кабинетов приоткрылась, и оттуда вышел чиновник, с которым Куропаткин был знаком еще по прежним делам – Илья Дмитрич Ремезов, человек пожилой, медлительный, но памятливый и по-своему обязательный. Он заметил Матвея Егоровича, кивнул и приглашающе махнул рукой, зовя его к себе.

– Матвей Егорович, по делу пришли? Проходите, чего в коридоре париться.

Куропаткин прошел в кабинет, уселся на скрипучий стул у стола и разложил бумаги.

– Сегодня, Илья Дмитрич, – начал он, – прошение об оформлении привилегии. Споров не ожидается, – улыбнулся стряпчий. – Мой наниматель придумал двигатель нового типа. Машина уже действующая, вот чертежи, а вот и описание имеется.

Ремезов принял бумаги, принялся неторопливо листать, щурясь и время от времени почесывая переносицу.

– Двигатель, стало быть, – пробормотал он. – А ведь удивительное совпадение, Матвей Егорович. Буквально на днях к нам тоже подавали прошение на двигатель. Тоже нового, как вы изволили выразиться, типа.

Куропаткин замер, но лица не выдал.

– Вот как? – произнес он ровно.

– Именно так, – Ремезов усмехнулся, откладывая чертеж. – Я вот сейчас и подумал: поди ж ты, первый раз на моей памяти за столь короткий срок два совершенно новых, но на диво похожих устройства несут. Раньше все больше прялки да станки, а тут – двигатели. Курьез, да и только. Но ваш, сколько я вижу, от того отличается. Тот, прежний, попроще устроен. Ваш посложнее и, пожалуй, поинтереснее.

Он произнес это без задней мысли, по-приятельски, как делятся забавной новостью, и снова уткнулся в бумаги. Куропаткин же сидел, держа руки на коленях, и чувствовал, как внутри у него все подобралось.

Значит, не зря Винокуров предупреждал.

– Илья Дмитрич, – сказал он, понизив голос. – Благодарю за сведения. Они для меня дорогого стоят. И вот что еще попрошу.

Ремезов с удивлением поднял голову.

– Слушаю.

– Пусть тот стряпчий, что подавал на конкурирующий двигатель, не узнает о моем хождении сюда и о моем прошении. Хотя бы до поры. Мне лишняя огласка ни к чему.

Чиновник посмотрел на него понимающе.

– Само собой, Матвей Егорович. Мы чужие тайны выдавать не приучены. Дело ваше пройдет своим чередом.

– Вот и славно.

Они еще немного поговорили о порядке рассмотрения, после чего Куропаткин оставил бумаги, расписался, где надобно, и откланялся.

На улицу он вышел в смешанных чувствах.

С одной стороны, он был рад, что Винокуров его предупредил о возможном появлении конкурента. Стало быть, юноша не из мнительности это придумал, а знал, о чем говорит. И то, что эти сведения подтвердились буквально в первое же посещение департамента, лишь укрепляло доверие к нанимателю.

С другой – Куропаткин не ожидал, что все выйдет так скоро. Он-то думал, что конкуренты обнаружатся позже, при рассмотрении, когда будут проверять, есть ли похожие привилегии, а вышло, что он едва не столкнулся с ними лоб в лоб.

Впрочем, беды в том не было. Даже если их дела и пересекутся, ничего худого сделать против той, другой стороны он не сможет – да и не станет. Тот стряпчий регистрирует изобретение своего нанимателя, он, Куропаткин, – своего. Сходство меж ними лишь в том, что оба двигателя нового типа. А вот устройство разное, и по всем статьям двигатель Винокурова должен выйти лучше. Матвей Егорович был в этом уверен, а слова Ремезова эту уверенность лишь укрепили.

И раз так, то и выгода останется за его доверителем. Если кто и заинтересуется приобретением прав на использование привилегии, Винокуров в любом случае останется в выигрыше. И, стало быть, о работе самого Куропаткина станет отзываться с теплотой, а там, глядишь, и новыми делами пожалует.

Мужчина поправил воротник, вдохнул морозный воздух и зашагал к извозчику.

Но где-то глубоко, под всеми этими деловыми расчетами, копошилось и другое чувство – неприязнь. Рассказ Винокурова о том, что у него украли идею и воплотили ее в жизнь, опередив самого юношу, не шел у Куропаткина из головы. И оттого к стряпчему упомянутых юношей Лисовых, как и к самим Лисовым, Матвей Егорович теперь относился с глухим недоверием.

Есть люди, с которыми дела-то вести вроде и можно, но руку им хочется жать только через платок. Куропаткин еще не знал их в лицо, но уже чувствовал, что с той стороны ждать честности не стоит.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой мы вернулись уже затемно. Настя всю дорогу пересказывала, как учила слова, и спрашивала, не подведет ли она меня перед труппой; Александра шла следом, ведя за руку сонную, но все еще возбужденную Софью. Я слушал их вполуха, а сам думал о том, что аранжировки сдвинулись с мертвой точки, и завтра можно будет уже не начерно, а по-настоящему погонять музыкантов по партиям.

У самой двери, на лестничной площадке, нас ждали.

Возле порога топтался невысокий мужчина в добротном, но скромном пальто и припорошенной снегом шапке. По виду – мелкий приказчик, из тех, что бегают по чужим поручениям и умеют ждать часами, не выказывая нетерпения. Увидев меня, он оживился, шагнул навстречу и поклонился.

– Роман Сергеевич Винокуров? – спросил он, хотя по глазам было видно, что мой словесный портрет у него был и меня он узнал. Но от уточняющего вопроса не отказался.

– Он самый, – отозвался я, останавливаясь.

– Слава богу, дождался! – приказчик улыбнулся с облегчением. – Я к вам по делу. Прошу простить, что без предупреждения, но оно не терпит отлагательств. Мой господин, купец из Москвы, человек крайне занятой.

Я насторожился. Московский купец ко мне раньше не жаловал, и с чего бы вдруг посылать человека в такой час?

– Какого купца? – спросил я.

– Господина Сычева, – ответил приказчик. – Он от Виталия Степановича Костовича узнал, что по вашей идее создан новый двигатель. И теперь желает обсудить с вами возможность покупки привилегии на его использование.

Вот оно что. Костович, стало быть, уже успел с кем-то поделиться, и слух о двигателе покатился по городу быстрее, чем я думал. С одной стороны, это было даже лестно: не успел оформить бумаги, а уже покупатель на пороге. С другой – время для визита приказчик выбрал самое неподходящее.

– Погоди, – я покосился на темное окно на лестнице. – На дворе поздний вечер. Куда же я сейчас поеду?

Приказчик, кажется, искренне удивился.

– Так ведь господин Сычев завтра утром покидает столицу, – пояснил он. – Потому и велел мне вас сыскать без промедления. А что до позднего часа, так что ж тут такого? Как мне известно, господа ведь обыкновенно бодрствуют до середины ночи, а отсыпаются уже до полудня.

Он сказал это так простодушно, что я невольно усмехнулся.

– Не все, братец, – покачал я головой. – Я привык быть ранней пташкой. Мне вставать ни свет ни заря, а не валяться до обеда.

Приказчик развел руками, давая понять, что не ему судить о господских привычках, и снова поклонился.

– Как прикажете, Роман Сергеевич. Только господин Сычев велел передать: он утром отбывает, и если вам угодно с ним переговорить, то только нынче вечером. Упустите – уж не обессудьте.

Я задумался. Ехать куда-то на ночь глядя не хотелось. Но упускать первого, пусть и нежданного, покупателя было бы глупо. Привилегия еще не оформлена, а человек уже интересуется. Такие люди на дороге не валяются, и если он завтра уедет, то второго случая может и не представиться. Московский купец – это само по себе можно назвать «брендом», у него должны быть и связи, и деньги, и разговор с ним мог выйти полезным, даже если до сделки сейчас не дойдет.

– Хорошо, – решил я наконец. – Поеду. Дай мне четверть часа привести себя в порядок.

Приказчик просиял.

– Благодарствуйте! Я подожду вас внизу и извозчика кликну.

– Не надо извозчика. Поедем на моей карете, – качнул я головой.

Я отпер дверь и пропустил своих вперед. Настя тотчас обернулась.

– Ты опять уходишь? – спросила она, и в голосе ее не было упрека, только усталая тревога.

– Ненадолго, – ответил я, стягивая шинель. – Купец один интересуется двигателем. Завтра утром уезжает, иначе бы никуда не пошел.

– Вечером? – Александра поджала губы. – Не нравится мне это.

– Мне тоже никуда идти не хочется, – признался я. – Но терять покупателя хочется еще меньше.

Я быстро умылся, переодел рубаху, накинул сюртук потеплее и снова вышел в прихожую. Настя стояла у двери, кутаясь в платок.

– Ты только осторожнее, – тихо сказала она.

– Обещаю, – я поцеловал ее в лоб и взялся за шинель. – Ложитесь, не ждите. Я скоро.

Внизу, у подъезда, меня и правда дожидался приказчик. Я велел Тихону править туда, куда укажет этот господин, и карета тронулась. Приказчик расположился рядом с Тихоном на облучке, а я смотрел, как за окном проплывают темные, притихшие улицы, и гадал, насколько серьезны намерения у этого господина Сычева и что он мне предложит.

К дому купца мы подъехали минут через двадцать. Приказчик первым соскочил с кареты, поднялся на крыльцо и постучал. Дверь отворилась почти сразу – нас точно ждали, и я следом за ним вошел в теплую, ярко освещенную прихожую.

Хозяин встретил меня сам. Сычев оказался мужчиной лет сорока пяти, плотным, с окладистой темной бородой, в расстегнутом сюртуке поверх шелковой рубахи. Пахло от него дорогим табаком и, кажется, хорошим вином. Он оглядел меня с головы до ног, улыбнулся широко, по-купечески, и протянул руку.

– Роман Сергеевич! Простите, что выдернул вас на ночь глядя. Купец без дела не бывает, а завтра мне уже в дорогу. Прошу, прошу, – он жестом пригласил меня внутрь.

Мы прошли в гостевой зал, и там я невольно притормозил. Стол был накрыт так, будто к ужину готовились целый день: закуски, рыба, дичь, графины с вином, фарфор и серебро. Вдоль стен стояли горничные – молодые, миловидные, в алых сарафанах и белых передниках. Все они, едва я вошел, разом опустили глаза, но тут же снова подняли и принялись мне улыбаться – мягко, зазывно, как умеет улыбаться только прислуга в богатых домах, которой хорошо платят за то, чтобы гостю было приятно смотреть.

Сычев уселся во главе стола, а меня усадил по правую руку. Горничные засуетились: одна наполнила бокалы, другая пододвинула тарелку, третья склонилась рядом, поправляя салфетку, и я почувствовал запах ее духов – сладкий, приторный. Что удивительно, обычно слугам духи не дают.

Купец, заметив мой взгляд, довольно хмыкнул.

– Хороши? – спросил он, кивая на девушку. – У меня к гостям особый подход. Вы, Роман Сергеевич, не стесняйтесь.

С этими словами он развернулся и, когда одна из горничных проходила мимо с блюдом, звонко хлопнул ее по заду. Девушка даже не дернулась, только улыбнулась еще шире, будто это было в порядке вещей.

– Стеснение тут лишнее, – продолжил Сычев, подмигнув мне. – Коли приглянется какая, так после ужина и ночку с вами скоротает. Они у меня привычные, не откажутся.

Я вежливо качнул головой.

– Благодарю за радушие, но мне бы о деле. Да и поздно уже.

Сычев рассмеялся, но настаивать не стал.

– Дело так дело. Понимаю.

Он откинулся на стуле, взял бокал, покрутил в пальцах.

– Расскажу, как есть. Держу я несколько мельниц, хочу поставить еще с десяток. Да вот беда: ветряную мельницу абы где не поставишь – нужен ветер, не всякое место для нее подойдет. И чтобы к мельнице подвозить зерно было удобно, да увозить потом муку. Что опять же сужает круг поиска подходящих мест для ее постройки. А паровой котел – штука дорогая, дров и угля жрет безбожно, да и возни с ним много. И тут узнаю через своего человека про некоего инженера, который ищет людей, заинтересованных в новом двигателе.

Я слушал и потихоньку сопоставлял. Выходило, что приказчик мне не соврал, и Костович правда ищет охочих до новинки людей. Я, правда, просил Виталия Степановича лишь составить список производств, где двигатель можно применить прямо сейчас, а про поиск покупателей мы не договаривались. Но инженер, судя по всему, решил проявить инициативу. Что ж, она привела меня за стол к живому покупателю.

– Сколько вы хотите за свой двигатель? – спросил Сычев без обиняков.

Я не стал торопиться.

– Точную сумму пока назвать не могу. Привилегия еще до конца не оформлена. Сколько выходит создание одного двигателя – тоже не подсчитано. Да и с Костовичем надобно обсудить, где и в какие сроки он сможет изготовить нужное вам количество.

Сычев понимающе кивнул.

– Это все пустое. Можно составить предварительный договор, а сумму вписать позже. Мне, главное, чтобы я был первым и чтобы двигатель ваш не вышел дороже парового котла. Тогда мы с вами, Роман Сергеевич, в большой прибыли останемся.

Я взвесил его слова. Предложение было разумным.

– В целом я не против, – ответил я. – Но сделку хочу оформить через стряпчих, чтобы все по закону и без недомолвок.

– Через стряпчих так через стряпчих, – легко согласился купец. – У меня свой поверенный есть, если у вас он тоже имеется, то сведем их, пусть бумаги готовят.

Он поднял бокал.

– Ну а пока – выпьем за наш будущий успех.

Я взглянул на часы. Время позднее, за день я намотался так, что глаза уже слипались. Но отказывать в такой момент было бы неловко – уйти на плохой ноте, огорчив хозяина отказом, значило испортить весь вечер, который начинался вполне ладно. Потому я взял свой бокал и кивнул.

– За успех.

Вино оказалось терпким, густым. Я сделал глоток, другой. Сычев что-то говорил – про мельницы, про муку, про то, как поведет дело, но голос его доносился до меня все глуше.

Меня вдруг сильно, неудержимо начало клонить в сон.

Я сжал ножку бокала, попытался выпрямиться, но тело будто налилось свинцом. Голова качнулась, свет люстры расплылся перед глазами, и голос купца утонул в каком-то теплом, вязком гуле.

Глава 2

17 января 1860 года

Петербург. Дом купца Сычева

Я приходил в себя медленно, будто выныривал из теплой, вязкой тьмы. Сначала – глухой гул голосов, неразборчивый, как сквозь подушку. Потом – странное чувство, от которого все внутри напряглось: я лежал на чем-то мягком и при этом был полностью раздет. Кожей ощущал прохладный воздух, чужую постель, а главное – чьи-то прикосновения.

Понять, что происходит, сразу я не смог, но разум оказался сильнее инстинкта, а потому я не стал тут же дергаться и подавать вид, что очнулся. Лежал, не меняя дыхания, и лишь слегка приоткрыл глаза, чтобы оглядеться.

Свет был приглушенный, теплый, от лампы где-то в стороне. И постепенно я начал различать голоса.

В ногах у меня сидела девушка. Тоже совершенно обнаженная. Она наклонилась надо мной, и ее волосы щекотали мне живот, а губы и язык работали быстро, умело. Ее голова ходила вверх-вниз, а пальчики игрались с моим достоинством, стараясь возбудить, и, судя по всему, она почти добилась нужного эффекта. От этого открытия меня захлестнуло омерзение пополам с ледяной яростью, но я заставил себя не шевелиться.

Рядом с кроватью стоял какой-то мужчина. Одетый, в темном сюртуке, и возле него, на треноге, был установлен фотографический аппарат. Именно он негромко, с нажимом препирался с голым подростком, который стоял чуть поодаль, прикрывая руками свой пах, и плаксиво, испуганно скулил.

– Говорю тебе, сейчас она поднимет уд этому дворянчику, – цедил мужчина, не оборачиваясь. – И ты сделаешь, что велено. Понял?

– Да как же так… – хныкал подросток. – Это же не по-божески… Так нельзя, господин…

– Не по-божески ему! – передразнил фотограф. – Ты приказ своего господина слышал? Слышал. А коли не выполнишь – сам знаешь, что с тобой будет. И с родными твоими тоже. Скажи еще спасибо, что тебе Мирка помогает, а не ты сам сейчас вместо нее корячишься.

Подросток всхлипнул и съежился. Мужчина стоял, не глядя на него, и поправлял что-то в аппарате, прикидывая, должно быть, как лучше снять все это безобразие.

И тут до меня дошло окончательно.

Они хотели скомпрометировать меня. Снять на фотографию так, чтобы вышло, будто я – содомит, любитель мальчиков. Чтобы потом этой карточкой можно было шантажировать или уничтожить меня в глазах света. Не просто обокрасть, не просто подставить – а втоптать в грязь так, чтобы никто никогда не подал мне руки.

Этого я вынести не смог.

Я резко сел, отталкивая от себя девушку. Она отшатнулась, взвизгнула и полетела с кровати на пол. Но я на нее уже не обращал внимания. Эта девка уже почти добилась того, чего хотела, и от этого меня замутило еще сильнее.

– Вы что творите⁈ – рявкнул я, вскакивая.

Мужчина с подростком вздрогнули. Юнец замер с открытым ртом, фотограф попятился, едва не опрокинув аппарат, и вдруг заорал:

– Он очнулся! Сюда! Скорее! Он очнулся!

Я уже его не слушал. Судорожно оглядывался по сторонам, ища свою одежду. Где она? Куда они дели мои вещи? Взгляд метался по комнате – наконец я заметил их сваленными на стуле у стены. Подскочив, я схватил штаны, принялся быстро их натягивать, не сводя глаз с двери.

Как я здесь очутился, я разберусь потом. Сейчас главное – выбраться из этого места. Пока сюда не набежали те, кого звал на помощь фотограф.

Штаны я натянул, рубаху через голову дернул так, что затрещали швы, и уже почувствовал себя куда увереннее. Сама возможная драка меня не пугала – тренировки, которыми я занимался с самого приезда в этот мир, приучили тело думать быстрее головы. А одежда на мне придала больше уверенности, убрав стыд и омерзение от того, что стою голый перед чужими людьми.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалились двое крепких мужиков. Оба коренастые, с бычьими шеями, в рубахах с закатанными рукавами. Увидели меня – и кинулись разом, не раздумывая.

Первого я встретил прямым ударом в пах. Он даже не успел замахнуться – сложился пополам, заскулил и осел на пол, держась обеими руками за промежность. Второй попытался схватить меня за плечо, обходя напарника. Но я легко ушел вбок, перехватил его руку и с силой впечатал локтем в скулу. Голова его мотнулась, он зашатался, и тогда я добавил коленом под ребра. Мужик охнул и рухнул рядом с первым.

Драка вышла короткой. Оба валялись на полу, а я, тяжело дыша, огляделся и поспешил надеть оставшиеся вещи.

Сюртук. Сапоги. И – главное – кобура с револьвером. Ее я заметил на комоде, к своему удивлению и облегчению. А ведь могли унести. Стало быть, торопились, не проверили, или считали, что я не очнусь до конца их представления. Тем хуже для них.

Я выхватил револьвер, проверил барабан. Заряжен. Я всегда патроны в него вставляю перед выходом на улицу. Уже и в привычку вошло, а никто разряжать его не стал. Взведя курок, я двинулся к выходу.

В коридоре, навстречу мне, уже спешил знакомый купец. Тот самый, что звал меня «совершить сделку». Лицо у него было растерянное и злое одновременно – он не ожидал, что я встану, и явно уже прикидывал, как вывернуться.

И тут меня накрыло.

Я понял все разом: вино, от которого меня так резко сморило, было не простым. Он опоил меня за своим же столом, пока разыгрывал радушного хозяина. А разговор фотографа с подростком, который я слышал, красноречивее любых слов объяснял, чего этот купец хотел добиться.

Ярость вспыхнула во мне, как порох. Я вскинул револьвер и, не целясь, выстрелил.

Грохнуло. Купец дернулся, глаза у него округлились, и он начал оседать, хватаясь за живот. Хоть я и тренировался стрелять по конечностям, но сейчас, в порыве ярости, у меня было лишь одно желание – уничтожить этого мерзавца, что посмел со мной так поступить. Он согнулся, повалился на бок, зажимая рану руками, а из-под пальцев уже текла темная кровь.

Лишь этот вид меня немного образумил и я не стал стрелять второй раз. Просто прошел мимо. Хотя и не удержался, и на ходу, на остатках бушующих во мне эмоций, пнул его – не со всей силы, но чувствительно. Купец взвыл и скрючился еще сильнее.

Дальше я не оглядывался. Только вперед, к выходу, на воздух, на мороз.

На улице было темно. Я вылетел из двери, озираясь, и в полутьме искал взглядом свою карету. Где Тихон? Неужели и его куда-то дели?

Но нет. Он выскочил из-за кареты и бросился ко мне.

– Барин! Что случилось⁈ Мне послышалось, будто стреляли? – взгляд у него был встревоженный, испуганный, он хватал меня за рукав, будто проверяя, цел ли я.

– Потом, – бросил я. – Вези домой. Немедленно.

Он кивнул, дождался, когда я сяду в карету, запрыгнул на облучок, и мы рванули.

Карета катила по пустым ночным улицам, подпрыгивала на ухабах, а я сидел, сжимая в руке еще теплый револьвер, и пытался собраться с мыслями. Сердце колотилось, в висках стучало, перед глазами все еще стояла скрюченная фигура купца.

Что теперь? Что делать?

Первые эмоции постепенно отходили в сторону, уступая место холодному рассудку. И тут я понял.

Нельзя ждать. Купец или его люди могут заявить в полицию первыми, выставить меня пьяным скандалистом, а то и убийцей. Нужно опередить их. Самому прийти и подать свою версию, пока они не сочинили свою.

Я постучал кулаком в переднюю стенку кареты.

– Тихон!

– Слушаю, барин!

– Не домой. Сначала – в участок.

– В участок? – переспросил он растерянно.

– В полицейский участок, говорю. Гони.

Тихон не стал спорить, только нахлестнул лошадей, и карета свернула в боковую улицу.

В участке меня встретил дежурный офицер – заспанный, недовольный, но быстро подобрался, когда я назвал себя и сказал, что хочу подать заявление. Я коротко, без лишних подробностей, но твердо изложил: купец Сычев заманил меня к себе, опоил, а когда я пришел в себя, его люди пытались меня обесчестить и снять на фотографию. Я защищался. И выстрелил.

Офицер слушал, хмуря брови, и по мере моего рассказа все мрачнел.

– Стало быть, вы стреляли в купца? – переспросил он.

– Стрелял, – не стал я отпираться. – Защищаясь. И хочу, чтобы это зафиксировали.

Он постучал пальцами по столу, потом встал.

– Тогда, господин Винокуров, прошу вас проехать с нарядом городовых до дома купца. Покажете его. Да и осмотреть его надобно – жив ли еще.

– Поедем, – согласился я без колебаний.

И уже через несколько минут я снова трясся в карете, но теперь следом за нами ехали полицейские, а впереди, в полутьме, вырастал тот самый дом, из которого я только что бежал.

Когда мы подъехали к дому купца, у ворот уже толпились перепуганные слуги. Городовые первыми соскочили с пролетки, я вышел следом, и мы вошли внутрь.

В гостевом зале было по-прежнему тепло и ярко, только теперь посреди этой роскоши на полу, на расстеленной скатерти, лежал Сычев. Он был бледен, как полотно, губы посерели, по лбу катился пот, а руки, прижатые к животу, были в засохшей и свежей крови. Но он был в сознании – глаза его, мутные от боли, метнулись ко мне, к городовым, и он задышал чаще.

– Грешен я, – выдавил он вдруг, и голос у него был слабый, прерывистый. – От того господь меня и покарал.

Дежурный офицер шагнул вперед, оглядел раненого и рявкнул, обернувшись к слугам:

– Врача! Живо!

– Уж послали, ваше благородие, – залепетал кто-то из прислуги. – Сейчас прибудет.

Офицер кивнул и, не теряя времени, присел на корточки рядом с купцом.

– Пока врач едет, расскажи, что тут было. Понимаю, что тебе худо, но дело серьезное. Молчать нельзя.

Сычев с трудом облизнул пересохшие губы.

– Батюшку… – прохрипел он. – Позовите батюшку. Хочу покаяться. Умираю ведь.

Офицер глянул на меня, потом на городовых.

– Исполните, – бросил он. – Пошлите за священником.

Один из городовых выскочил за дверь, а офицер снова повернулся к купцу.

– Священник будет. Но и ты не тяни. Пока жив – говори.

И Сычев заговорил.

Говорил он через силу, с паузами, то и дело зажмуриваясь от боли, но запираться не стал. Признался, что его шантажом заставили заманить меня к себе, опоить и подставить. Сначала-то, по его словам, задумка была иная: сделать фотографии, будто дворянин развлекается с девицами. Дело постыдное, но не смертельное – огласка, пересуды, грязный намек. Однако потом тот, кто ему приказал, вдруг переменил решение.

– Велел, чтобы… с мальчишкой, – выдохнул купец, отводя глаза. – Чтобы все натурально вышло. И сняли.

У меня внутри все похолодело, хотя я и так уже понял, что увидел в той комнате. Но слышать это подтверждение из уст самого купца было все равно, что второй раз пережить ту дрянь.

– Кто приказал? – спросил офицер жестко. – Назови.

Сычев скривился, прижал ладони к ране.

– Он меня держал… у него на меня бумаги есть… такие, что и меня, и детей моих по миру пустят. Я не своей волей, ваше благородие. Не своей волей.

– Имя! – потребовал офицер.

Купец зашевелил губами, и с его уст сорвалось имя. Я стоял рядом, вслушиваясь, но имя это мне ничего не сказало. Ни знакомого лица, ни известной фамилии – пусто. Какой-то человек, о котором я прежде никогда не слышал.

Тут как раз дверь отворилась, и в зал вошел священник – пожилой, с растрепанной бородой и в наскоро накинутой рясе, видно, что его только что выдернули из постели. Он быстро перекрестил комнату и опустился рядом с раненым.

– Идите, – сказал он негромко. – Оставьте нас. Ему перед богом ответ держать.

Офицер поднялся, и мы отошли в сторону, а купец зашептал, и священник склонился к нему, накрыв его голову епитрахилью.

Я задержался в том доме еще часа на два.

Стоял у окна, смотрел на темную улицу и слушал, как за спиной суетятся городовые, как приехал врач, как купца перекладывали и бинтовали. Видел мрачное лицо доктора и его негромкие слова полицейскому: до утра не доживет. Мне же нужно было узнать – кто? Кто решил так жестоко подставить меня и для чего? Но имя, которое назвал Сычев, не дало мне ровным счетом ничего. Я перебирал его в памяти и так и эдак, пытался привязать хоть к кому-то – не выходило. Незнакомец. Тень.

Домой я вернулся в середине ночи.