Текст книги "Генри Торо"

Автор книги: Никита Покровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

3. Мифологический закон «обновления»

Символический метод применялся философом и при рассмотрении пространственно-временного строения мира, что помогало ему за обыденными вещами усматривать отвлеченные истины. Исходная посылка постулирования пространства сводится Торо к той идеальной точке, в которой находится сознание человека, переживающего мир, а время определяется как идеальный момент – «моментальность», также опирающийся на переживание окружающего мира. Торо считал, что не изучение, а скорее «переживание» пространства и времени в их физической объективности дает возможность увидеть символы, ведущие к постижению трансцендентного мира, в котором и пространство и время теряют свое значение.

На вопрос «где?» Торо мог дать только один ответ: в той точке пространства, где в данный момент находится внутреннее Я. Этот момент-точку можно определить и как точку-Я. Она – центр пейзажа и природного ландшафта, к ней тянутся и от нее исходят лучи осмысленности, делающие весь окружающий мир символическим отражением мира трансцендентного (см. 10, 7, 15).

Все, что находится вне «веера» лучей осмысленности, теряет для Торо важность, хотя и не утрачивает своего физического существования. Погружение в переживание своего положения в пространстве («здесь») есть знание о пространстве вне его физических измерений, это процесс отождествления точки («здесь») со всем континуумом точек пространства («везде»). Искать истину – в самом широком смысле – можно в любой точке пространства, ибо в каждой точке может сосредоточиться все пространство.

Следуя своему методу символического истолкования свойств физического мира, Торо наделял метафорическим смыслом характеристики физического пространства, в том числе понятия вертикального и горизонтального измерений. Вертикальное измерение, или «линия индивидуального сознания в каждом данном пересечении времени и пространства» (70, 18), имеет два полюса, две крайние точки. Одна из них – земля, основа всего происходящего в физическом мире, мир природных явлений в жизни человека, взятой в физико-физиологическом (бездуховном) аспекте. Другой полюс, другая точка – это точка звезды. Она символизирует цель духовного становления, мир чистого интеллектуального бытия. Вертикальная линия «земля – звезды» есть главная метафизическая линия индивидуального сознания.

Движение вверх означает развитие. Вся жизнь (история) природы и человечества, отмечал Торо, есть стремление занять и упрочить свое вертикальное положение и приблизиться к звездам. Эти мысли философа с очевидностью показывают, как переплетаются в его мировоззрении различные идейные факторы – мифолого-религиозные и естественнонаучные. В духе христианства Торо искал в небесных сферах область господства идеала, абсолютного духа. Но не без влияния современного ему естествознания он изучал действие Солнца на рост растений и живых организмов. Причудливым сочетанием этих противоположных факторов пронизаны взгляды Торо на важнейший природный процесс – процесс роста.

Иную символику несут в себе горизонтальное измерение и связанные с ним формы движения. Грубо говоря, для Торо горизонтальное перемещение не есть движение как таковое, это всего лишь смена физической точки нахождения, не сопровождаемая возникновением нового позитивного качества. И если индивидуальное развитие человека сопровождается вертикальным ростом, то развитие ложных форм бытия – скажем, коммерческой цивилизации – происходит главным образом по горизонтали. Цивилизация «расползается» вширь, а не растет. Прикованность к физической поверхности земли свидетельствует об отсутствии духовности.

Подобно тому как точка в пространстве отождествлялась Торо со всей вселенной, так и момент переживания отождествляется с вечностью. «Люди считают, что истина отдалена от них пространством и временем, что она где-то за дальними звездами, до Адама и после последнего человека на земле. Да, вечность заключает в себе высокую истину. Но время, место и случай, все это – сейчас и здесь. Само божество выражает себя в настоящем мгновении, и во всей бесконечности времен не может быть божественнее… Вселенная всегда послушно соответствует нашим замыслам» (9, 115). Существенны для Торо только данный момент и абсолютная вечность, сам же ход времени теряет важность и трансцендентальную значимость. «Мы занимаемся рассмотрением времени, когда следует воздвигать вечность» (10, 7, 212). «Время всего лишь река, куда я забрасываю свою удочку. Я пью из нее, но в это время вижу ее песчаное дно и убеждаюсь, как она мелка. Этот мелкий поток бежит мимо, а вечность остается. Я хотел бы пить из глубинных источников, я хотел бы закинуть удочку в небо, где дно устлано камешками звезд» (9, 117).

Благодаря таким способностям человека, как воображение, память и предвидение, основывающимся на чутком наблюдении внешнего мира и состояний сознания, человек сводит в один фокус все пространственные и временные характеристики мира. Существует только миг глубокого подлинного мирочувствования, все остальное вторично, относительно и гипотетично, полагал Торо. Именно поэтому воображение приобретает столь важную роль в освоении мира: «…я сам себе время и пространство… Во мне заключены лето и зима, сельское бытие и повседневная рутина коммерции, чума и голод, освежающий ветер, радость, печаль, жизнь и смерть» (10, 7, 349). Однако, хотя Торо и были присущи элементы субъективизма и агностицизма, он вовсе не выводил характеристики и явления внешнего мира из своего сознания. Торо искал аналогии, позволявшие уподобить состояние материального мира состояниям человеческого духа. Через поиски аналогий к постижению трансцендентных истин, скрытых за символами природы, – таков путь познания. И когда этот путь пройден, тогда устанавливается прямое соответствие души и «сверх-души», микро– и макрокосмоса. Установление этого соответствия влечет за собой устранение пространства и времени. «Я не могу увидеть дна неба, – восклицает философ, – ибо я не могу увидеть дна своего Я…» (там же, 150). «Звезды являются вершинами неких волшебных треугольников. Какие далекие и непохожие друг на друга существа, живущие в разных обителях вселенной, одновременно созерцают одну и ту же звезду!.. Возможно ли большее чудо, чем хотя бы на миг взглянуть на мир глазами другого? Мы тогда за один час побывали бы во всех веках мира и во всех мирах веков. История, поэзия, мифология! Никакие описания чужих переживаний не могли бы так нас поразить и столькому научить» (9, 14). «Пока люди верят в бесконечность, они будут считать некоторые пруды бездонными» (там же, 333). «Наши мысли – эпохи нашей жизни…» (10, 8, 43).

В единой конструкции вселенной у Торо сливались символизм физических явлений и динамика материальных процессов. Однако динамизм картины мира, присущий всем романтикам, достигался Торо своеобразным способом. Рост, рождение, борьба, разложение, смерть – все эти природные процессы занимали первостепенное место в его мировоззрении. Следуя своему изначальному принципу признания подобия физического и метафизического миров, сферы материи и духа, философ объединял эти две области бытия одним законом, названным законом «возрождения» (rebirth), или «обновления».

Как и большинство других мировоззренческих построений Торо, этот закон представляет собой причудливую комбинацию мифологии и натурализма. Философ пытается объединить динамизм органических процессов природы с динамикой смены состояний сознания человека. Логическим основанием подобного синтеза оказывается все та же изначальная аналогичность физических и духовных процессов, последовательно распространяемая Торо на все бытие. Закон «возрождения», или «обновления», утверждает превосходство неорганизованных форм природы и духа над строго организованными, примат динамики над статикой, внутренней структуры над внешней формой, непрерывности над дискретностью (см. 64, 87). Мир, как видимый, так и скрытый внутри человека (дух), подчиняется ритмическим циклам угасания и возрождения, которые «обновляют» бытие. Человек – носитель духовного начала – подчиняется в своей жизни, считал Торо, тем же циклам, что и органическая природа. Но речь идет вовсе не о тождестве этих циклов, а об их символическом подобии. Этой символикой проникнуты рассуждения Торо о таких явлениях природы, как смена времен года, смена дня и ночи (особый смысл приобретают утро и рассвет), наконец, этапы человеческой жизни (рождение – детство – возмужание – расцвет – старость).

Миф «обновления» и «возрождения» природы, жизни и духа подчинил себе структуру мировоззрения Торо, придав ей динамичность. В «Заключении» к «Уолдену» этот миф излагается в сжатой символической форме. «Всю Новую Англию обошел рассказ о крупном и красивом жуке, который вывелся в крышке старого стола из яблоневого дерева, простоявшего на фермерской кухне 60 лет – сперва в Коннектикуте, потом в Массачусетсе. Он вылупился из яичка, положенного в живое дерево еще на много лет раньше, как выяснилось из подсчета годовых колец вокруг него…Когда слышишь подобное, невольно укрепляется твоя вера в воскрешение и бессмертие» (9, 385). Закон «возрождения» и «обновления» запределен и пространству и времени – они «отпадают» от него как несущественные. Для трансцендентной реальности, по мысли Торо, нет времени, но есть длительность, измеряемая пульсацией циклов угасания и обновления. Процессы возрождения (движение вверх) сопровождаются усилением духовного начала и, достигая пика, сменяются движением вниз (отпадением материи от духа) – эманацией.

Внесение динамики в философскую картину мира с неизбежностью ставит проблему направленности движения, иными словами, со всей остротой возникает вопрос о прогрессе. Высказывания Торо по этому поводу немногочисленны и недостаточно определенны. И в этом нет ничего удивительного, ибо проблема развития – камень преткновения романтического мировоззрения. Изначальное противоречие, заключающееся в попытке соединить трансцендентализм с естественнонаучным натурализмом, не давало Торо возможности решить проблему развития. С одной стороны, наблюдение и изучение мира природы вплотную подвели его к идее прогрессивной эволюции видов. С другой стороны, придерживаясь трансцендентальных убеждений, философ заведомо ограничивал подобную эволюцию, ибо в любом случае над миром живой природы находился мир трансцендентного смысла, противостоящий любому поступательному развитию. Таким образом, романтическая картина мира, включающая в себя бурные природные катаклизмы, процессы роста органической природы и т. п., находилась в крайне метафизическом философском обрамлении. Миф «возрождений» и «обновлений» оказывался лишь идеалистически заостренной версией природного динамизма, которая допускала развитие и прогресс только на пути приближения к сфере трансцендентного духа. Истолкование роста как «стремления вверх», к духовному началу априорно ограничивало этот рост, ставило перед ним непреодолимый предел.

Мифологическая концепция развития пронизывала все мировоззрение Торо, связывая его в единую систему интерпретации явлений внешнего мира и сознания человека. Потенциальная смысловая энергия символов актуализировалась в результате их внесения в контекст мифа «возрождения», или «обновления». Таким образом завершалось создание органико-динамической и трансцендентальной картины мира.

Глава IV. Человек на пути к природе

стория философии не знает почти ни одного учения, в рамках которого не ставилась бы и по-своему не решалась проблема природы (что такое природа? каковы принципы ее строения? в чем источник ее существования? как она соотносится с человеком, познающим ее?). Каждая эпоха вырабатывала свою, самобытную и исторически обусловленную картину природы, создавала свой «философский пейзаж».

Особую важность эта проблема приобрела в сочинениях романтиков конца XVIII – начала XIX столетия. Европейский романтизм, выросший из отрицания просветительского механицизма и потерявший веру в способность разума установить справедливый порядок в обществе, с самого начала был отравлен сознанием отчужденности человека от политической системы. Обратившись к природе, философ-романтик стал искать в ней то, в чем ему отказало общество. И он обнаружил новый, прежде скрытый лик природы – лик всемогущего, таинственного и боговдохновенного собеседника и друга, но друга непостоянного, легко превращающегося в холодного неумолимого противника. Природный мир представал в неведомых доселе смысловых тонах: он заключал в себе нечто необычное, возвышенное и одновременно спасительное для отвергнутого всеми и самим собой созерцателя.

1. Основы романтического натурализма

Тема природы – главная в философско-литературном творчестве Торо. Если попробовать лаконично определить мировоззрение американского мыслителя, то придется остановиться на понятии «натурализм». Правда, невозможно ограничиться только им одним, требуется дополнительная конкретизация: натурализм «романтический», «с элементами естествознания», «символический», «трансцендентальный», «созерцательный». Этот перечень можно продолжить и далее, и ни одну из вышеприведенных характеристик нельзя принять без существенных оговорок. Как всякое сложное явление, философия Торо с трудом подходит под ту или иную рубрику.

Натурализм Торо несет свои неповторимые отличительные черты. Само ощущение природы у европейских романтиков и у американского философа было различным. Пылкое преклонение перед безбрежной и величественной природой у Новалиса, Колриджа и Шеллинга было преклонением перед идеальной («метафизической» и трансцендентной) природой. Сам ландшафт Западной Европы, даже при тогдашней относительной нетронутости, обладал чертами ограниченности, дискретности, конечности. Это ощущалось и переживалось романтиками с трагической остротой. Границы карликовых государств, многочисленные транспортные пути и судоходные каналы словно сдавливали и дробили мир природы. Стремительные темпы урбанизации и рост промышленности, наступление цивилизации на леса, реки и горы – все это, вместе взятое, наделяло романтическую привязанность к природе фатальной раздвоенностью и обреченностью. «Природа» европейских романтиков – это природа берегов Темзы, Версальского парка, Венского леса и побережья Средиземного моря. Трудно сказать, чего больше в этом ландшафте: природы или цивилизации? Лишь с помощью знаменитого «продуктивного» романтического воображения философы и поэты преодолевали горизонт непосредственной чувственной данности и погружались в образы идеальной природы – продукта бессознательной творческой деятельности абсолютного духа. Но создание идеального мира не избавляло их от жгучей неудовлетворенности миром реальным, а потому преклонение перед природой страдало неизлечимым недугом хронического пессимизма.

Природа, окружавшая Торо и послужившая ему источником творческого вдохновения, не несла еще на себе следов активного вторжения цивилизации и виделась ему бескрайней, неисчерпаемой. Леса, обступившие Конкорд, широкой волной устремлялись на Запад, они сменялись прериями и цепями Скалистых гор, подступавших к побережью Тихого океана. На этих огромных территориях не было тогда ни городов, ни фабрик, ни сети дорог, ни даже полей и ферм.

Обширность неосвоенных пространств дала основание Р. Эмерсону, хотя и с немалой долей утопичности, писать: «Но воздействия человека на природу, взятые во всей их совокупности, столь незначительны… что в общем впечатлении, столь грандиозном, как то, которое мир производит на человеческую душу, они не изменяют конечного результата» (48, 21). Вслед за Эмерсоном Торо славил американскую природу, видя в ней прообраз возвышенной романтической природы-матери. Сравнивая Северную Америку и Западную Европу, Торо говорил: «Если луна кажется здесь больше по своим размерам, чем в Европе, то, возможно, это касается и солнца. Если небо в Америке представляется безгранично более высоким, а звезды более яркими, то я верю, что эти факты символизируют ту высоту, на которую когда-нибудь могут подняться философы, поэзия и религия обитателей Америки» (10, 5, 222).

Просторы Американского континента наделялись Торо не только физическим, но и метафизическим смыслом, легко объяснимым в контексте символического мировоззрения. «Запад, о котором я говорю, – это всего лишь иное имя для Дикой Природы (the Wild); и я намереваюсь сказать, что в Дикой Природе заключено спасение Мира» (там же, 224). Говоря о безбрежном американском Западе, Торо, разумеется, прекрасно осознавал его реальные географические пределы, но масштабность территории страны была настолько впечатляюща, что вдохновляла на идеализации. Причем в отличие от европейских романтиков у Торо грань между природой и Природой становилась порой едва ощутимой. Обращение философа к осмыслению девственного ландшафта имело определяющее значение для всего его художественно-философского творчества. Торо находил в природном мире нечто несравненно большее, чем «живую» коллекцию биологических особей. В девственной американской природе философ видел прежде всего черты романтического идеала. «Я желаю сказать слово о Природе, об абсолютной свободе и буйной дикости (wildness), контрастирующих со свободой и культурой всего лишь гражданской; и тогда можно увидеть в человеке плоть от плоти обитателя Природы скорее, чем обитателя общества» (там же, 205).

Мировоззрение Торо – это мировоззрение натуралиста и романтика. И эти две черты, эти две характеристики были в мироощущении мыслителя двумя противоположными полюсами, между которыми возникало поле большого идейного напряжения. Философская позиция Торо характеризовалась неизменными колебаниями между реалистическим натурализмом и трансцендентализмом, в чем сказалось соответственно влияние Гёте и Эмерсона.

Введением в романтический натурализм Торо может стать афористический фрагмент «Природа», автором которого долгое время считался И. В. Гёте[6]6
  Как выяснилось сравнительно недавно, этот фрагмент принадлежит английскому моралисту А. Э. К. Шефтсбери (см. Шефтсбери А. Э. К. Эстетические опыты. М., 1975, с. 190–193, 490–491).


[Закрыть]. Творчество Гёте вызывало восторженные отзывы Эмерсона и Торо, свидетельствующие о близости взглядов немецкого поэта-философа и американских трансценденталистов. Близость, но конечно же не совпадение. Натуралистическое мироощущение Гёте рисует картину всеобъемлющей и загадочной, бесконечно разнообразной и вечно «становящейся», всесильной и «доброй» природы. Такое видение природы понятно Торо (см. 14, 3, 65–67). Но в то же время, словно дополняя близкий к материализму пантеизм Гёте, Торо пытается ввести в картину мира идеи символического трансцендентализма. В этом он следует Эмерсону, который утверждает, что существуют две противоположные, хотя и сопряженные сферы – природа и дух. Духовное присутствует в природе, наполняет ее. Обилие форм, процессов, сочетаний явлений не имеет самостоятельного значения, лишь выражает подчиненное положение природы по отношению к духу, подтверждает, что природа существует для духа: все эмпирические факты суть символы этого духа, все в мире – природа и люди – подчинено «сверх-душе», разуму (см. 48, 21–30).

Точки зрения и Гёте и Эмерсона казались Торо неудовлетворительными. Философское решение проблемы природы, данное им самим, компромиссно. Как и упомянутые философы, он исходил из идеи безграничности и неисчерпаемости природы и ее великого значения для человека. Но для склоняющегося к пантеизму Гёте «таинственность», загадочность природы заключается в ней самой. Для Эмерсона как для трансценденталиста тайна природы заключается в сфере ее связи с духом[7]7
  Для романтиков, говоря словами Энгельса, «природа – сфинкс… ставит перед каждым человеком и каждой эпохой вопрос. Счастлив тот, кто правильно на него ответит; а кто не ответит или ответит неправильно, тот попадет в звериные лапы сфинкса…» (1, 1, 578).


[Закрыть]. Компромиссность позиции Торо коренится в его желании объединить две точки зрения и на основе этого синтеза построить концепцию, органично сочетающую в себе признание как материальности, так и идеальности мира. Это была своего рода программа преодоления романтического двоемирия. При этом Торо старался не изменить философскому методу романтизма: он избегает давать законченное определение природы и, используя принцип мозаичного повествования, «рассыпает» на страницах своих произведений отдельные, порой краткие высказывания и мысли, которые выражают различные стороны природы. При этом только совокупное рассмотрение этой философской «мозаики» может в сознании читателя создать образ-понятие природы. Познающий субъект как бы погружался Торо и романтиками в природу, в результате чего проблема природы почти полностью трансформировалась у них в проблему «природа – внутреннее Я».

Обратимся к «Уолдену». С самого начала главы «Одиночество» Торо развивает идею полного единения человека и природы: «Я удивительно свободно двигаюсь среди Природы – я составляю с ней одно целое… я ощущаю необычайно тесное сродство со всеми стихиями» (9, 153). И несмотря на то, что подчас Торо пишет о природе с большой буквы, т. е. об идеальной природе, дальнейшее повествование показывает, что автор имеет в виду реальные (физические) природные явления.

Однако в главе «Пруды» возникает тема, прямо противоположная. «Природа не имеет ценителей среди людей, – заявляет Торо. – Оперение птиц и их пение гармонируют с цветами; но где тот юноша или та девушка, которые составляли бы одно целое с роскошной, вольной красотой природы? Она цветет сама по себе, вдали от городов, где они живут. А еще говорят о небесах!» (там же, 235).

Используя эстетический критерий гармоничности, философ как бы «разводит» людей и Природу. По мысли Торо, нравственно несовершенные люди не могут войти в царство природы. Стоит людям утратить духовность, как сразу же Природа отдаляется от них, из друга людей она превращается в их врага, в холодное физическое тело – в коварного сфинкса.

В главе «Пруд в зимнюю пору» находим описание иного качества природы: «После тихой зимней ночи я проснулся с таким чувством, точно мне задали вопрос, на который я тщетно пытался ответить во сне: что – как – когда – где? Но то была пробуждающаяся Природа, в которой пребудет все живое; она безмятежным взором заглянула в мои широкие окна, и на ее устах не было вопросов. Ответ был дан – Природой и светом дня…Природа не задает вопросов и не отвечает на вопросы смертных» (там же, 328). Речь в этом фрагменте идет об идеальной Природе, иными словами, о природе, освещенной присутствием абсолютной истины: «Ночь, несомненно, скрывает от нас часть этого великолепия; но наступает день и озаряет великое творение, простершееся от земли до заоблачных пространств» (там же). Утреннее «озарение» природы в символическом контексте представляет собой раскрытие тайны идеальной Природы и установление связи субъекта с трансцендентным духом.

Кто же может увидеть и ощутить присутствие этой духовной субстанции? Торо не ограничивает круг посвященных лишь мудрецами и поэтами. Как философ-романтик, он возвеличивает и жителей лесов, одиноких фермеров, индейцев и охотников, всех тех, кто почти не испытал на себе разлагающего влияния цивилизации. «Они не заглядывают в книги… Многое из того, что они делают, говорят, еще не открыто наукой… Он (житель леса. – Н. П.) погружается в жизнь Природы глубже, чем ученый-натуралист…» (там же, 329–330). Таким образом, истина природы открывается либо величайшим мудрецам, либо наивным, не тронутым цивилизацией умам. Так, в мировоззрении Торо культ мудрости сочетался с культом непосредственности и наивности. Дети и дикари были приравнены к философам. Первозданная наивность и простота дикаря сродни глубине мудрена – такова диалектика, крайности сходятся. Идеальное духовное начало в природе может постичь как философ-мудрец, так и коренной житель девственных лесов, незатейливый в своих устремлениях и запросах. А вот ученый-натуралист, создание цивилизации с ее неизменной односторонностью и рассудочностью, остается вне мира природы. Эту мысль Торо подкрепляет критическими замечаниями в адрес науки, выдержанными в духе Руссо. Однако ниже, словно наслаждаясь собственной парадоксальностью, Торо с упоением принимается излагать физико-географические и природные характеристики озера. Наука, только что низведенная им до уровня забавы городских жителей, вновь обретает свою значимость. Следуют десятки цифр, точные данные об уровне воды и размерах озера, о животных, населяющих его глубины, и т. д. Такой прием имеет свое объяснение. Философ как бы задается вопросом: можно ли с помощью максимально точного натуралистического приближения к физико-природному феномену понять его идеальную сущность? Для Торо вопрос этот изначально риторичен и подразумевает отрицательный ответ. Поэтому натуралистическое отступление завершается резюме: «Если бы нам были известны все законы Природы, достаточно было бы одного факта или описания одного явления, чтобы вывести всю их совокупность» (там же, 336).

Ученые, составляя свое представление о природе, ограничиваются только чувственными данными, экспериментами и наблюдениями, которые не дают возможности постигнуть всеобщую связь и гармонию природы, единые законы всех ее частей. «Даже расколов ее (природу. – Н. П.) или пробурив насквозь, мы не охватим ее в ее целостности» (там же, 337). Таким образом, естественнонаучный натурализм, утверждал Торо в период создания «Уолдена», может дать знание о природе, только если он руководствуется знанием трансцендентальных законов. Научный натурализм не отвергается Торо, но, по его мнению, он возможен после интуитивного осмысления природы, а не до него.

Совершенно иную сторону природы и отношения человека к ней раскрывает Торо в главе «Высшие законы». Прежде речь шла о присутствии идеального трансцендентного начала в физической природе. Это, по мысли Торо, требует вдумчивого и заботливого обращения с нею. Теперь же выдвигается поначалу неожиданный тезис: «Победить природу трудно, но победить ее необходимо» (там же, 259). На первый взгляд этот лозунг кажется чуждым философии Торо, ведь мыслитель призывал к слиянию с природой, а не к победе над нею. Впрочем, ощущение парадоксальности вскоре исчезает. «Я ощущал и доныне ощущаю, – пишет мыслитель, – как и большинство людей, стремление к высшей, или, как ее называют, духовной, жизни и одновременно тягу к первобытному, и я чту оба этих стремления. Я люблю дикое начало не менее, чем нравственное» (там же, 246). Итак, Торо признает два равноправных стремления: стремление к идеальному и стремление к реальному, «дикому». Духовное начало, наполняющее природу, заявляет о себе как в гармонической красоте ландшафта, так и в неуемном буйстве динамических сил там, куда не ступала нога человека. Поэтому наряду со словом «красивый» Торо часто употребляет слово «дикий». Великий творческий дух, полагает романтик, может быть раскрыт как в гармонии природы, так и в ее естественном хаосе. Возвышенное эстетическое переживание близко к инстинктивному влечению к дикому началу.

Универсальным принципом движения бытия («высшим законом») для Торо был закон возрастания духовного начала («возрождение» и «обновление»). Все, что способствует этому возрастанию, закономерно; все, что препятствует ему, требует упразднения или преодоления. Ни физиологические потребности, ни инстинкты, ни бессознательное не являются изначально «плохими». Вопрос в том, к чему они влекут индивида. Скажем, пища – необходимое условие жизни человека и поддержания духовной деятельности. Физиологическая природа в данном случае закономерна. Но чрезмерное пристрастие к еде Торо безоговорочно осуждает. То же касается всех иных излишеств природы человека. Общим выводом является положение, что низменное в человеке «тем сильнее, чем крепче спит наша духовная природа» (там же, 257). «Однако дух способен на время побеждать и подчинять себе все органы и все функции тела и претворять самую грубую чувственность в чистое чувство любви и преданности» (там же). Не природа, а лишенная трансцендентальной духовности инертная материя («чувственность») требует преодоления – таков вывод Торо, отдаленно напоминающий морально-философские суждения неоплатоников.

Природа… Поиски ее сущности оказались для Торо мучительными. Стремясь охватить ее во всей полноте и многообразии, философ то приближался к ней, то вновь отдалялся. Но все же его мироощущение природы постепенно приобретало явственные очертания.