Текст книги "Тег #Опережение (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

Соавторы: Ян Громов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Артём

Гуськов работал скучно, но усердно. И не пил на рабочем месте. После Зыкова это оказалось прекрасным качеством.

Никаких намёков и разговоров о влиятельных семьях. Он спросил, когда Юра показал переписку и где состоялась встреча. Отдельно уточнил, кто присутствовал. Потом попросил предоставить исходные снимки и выяснил, на какое устройство они были сделаны. Я рассказал правду. Происхождение материалов скрывать не стал.

Гуськов не пытался строить из себя человека, которому уже всё известно. Он методично собирал картину по кускам: кто где находился, кому принадлежал телефон, описание поведения Юры на встрече. Иногда возвращался к одному и тому же вопросу через несколько минут, уже с другой формулировкой. Я быстро понял, что это не недоверие. Он просто проверял, не появятся ли в рассказе лишние детали, нестыковки.

Юру вызвали на допрос. Перед этим он позвонил мне и спросил, действительно ли нужно идти. А то он то ли стеснялся, то ли боялся, то ли всё вместе.

– Нужно, – ответил я. – Ты сам согласился выступить источником, если потребуется. Вернее, даже не так. Ты сам решился открыть мне правду, нести ответственность взрослого человека за информацию. Вот и неси до конца. Встреча со следователем – это лишь часть процесса.

– Я понимаю. Просто теперь всё стало… серьёзно…

– Оно сразу было серьёзным. Мы просто сидели с шашлыком в забегаловке у Вазгена. Той, что по соседству с забегаловкой у Ашота. Поэтому там и выглядело спокойнее.

Он нервно выдохнул.

– Ты будешь там?

– В коридоре могу подождать. На допросе тебя одного не оставят, если придёшь с адвокатом. А ты с ним и придёшь. Аркадий уже договорился.

– Хорошо.

Я специально не стал объяснять ему больше. Чем больше человек перед первым допросом начинает прокручивать в голове возможные ответы, тем выше вероятность, что он потом начнёт отвечать не на вопросы, а на собственные страхи. Пусть говорит то, что знает. Этого достаточно.

Юра пришёл бледный и несколько раз нервно проверил телефон, хотя аппарат лежал в кармане. Я встретил его у входа. Рядом находился адвокат, которого прислал Аркадий.

– Здравствуйте, Юрий, – сказал адвокат. – Это я вам звонил. Анатолий Анатольевич, адвокат.

– Здравствуйте. Я всё расскажу, – сказал Юра с дрожью в голосе.

– Расскажи ровно то, что видел и читал, – ответил я. – Ничего додумывать не нужно.

– Думаешь, я додумаю?

– Думаю, ты волнуешься. Я бы на твоём месте тоже бы волновался, скорее всего, и обязательно сказал какую-нибудь хрень.

Он слабо улыбнулся.

– Успокоил.

– Стараюсь. Не бойся. Вся нужная информация у следователя уже есть. Твоя роль тут… что-то вроде «техническая». Подтвердить. И, наверняка, он захочет понять лучше с твоих слов личность Иванова-младшего.

– Ладно, я вроде готов делать то, что нужно. Если моё внутреннее ощущение меня не подводит.

Адвокат коротко поговорил с ним ещё перед входом в кабинет, объяснил что к чему с правовой точки зрения. Юра кивнул несколько раз, оставил телефон в покое и наконец перестал проверять его каждые полминуты.

Допрос продолжался долго. Почему я вообще подписался на это, чтобы прийти, находиться тут как группа поддержки? Потому что это касалось Лены, а он – ключевой свидетель. Я хотел удостовериться, что он не струхнёт в последний момент и я увижу, как он заходит в кабинет.

Я сидел в коридоре, отвечал на рабочие звонки и читал сообщение Виталия про обследование объектов. В обычной жизни эти вещи вряд ли поместились бы в один день. У меня рядом стояли городской проект и дело о наезде на Лену. Оставалось добавить падающую сеть в каком-нибудь офисе на пятьдесят человек для полного счастья.

Через некоторое время дверь открылась. Юра вышел вместе с адвокатом, усталый, но уже заметно спокойнее. Мы обменялись взглядами. Я хотел спросить, как всё прошло, уже открыл рот, но адвокат едва заметно качнул головой: не здесь. Я понял.

* * *

Гуськов тем временем продолжал работать. Он оформил выемку телефона Кирилла, после чего получил сведения о соединениях. Переписка из фотографий и из телефона Юры совпала с данными аппарата Иванова-младшего. Он и не думал удалять, похоже. Не подозревал, что у Юры взыграет совесть. Для следствия это всё было ценным материалом, который можно закреплять процессуально. Каждый документ подписывался, сведения приобщались к делу в установленном порядке. Всё двигалось медленнее, чем хотелось, но значительно быстрее прежнего расследования.

Гуськов отдельно вызвал меня из-за аудиозаписи про Зыкова. Я сел напротив. Гуськов включил несколько фрагментов и попросил назвать голоса, которые при этом ещё и были изменены мной (мы предоставили ему такой вариант для начала, надеясь, что не придётся прибегать к оригиналу). После этого пришлось объяснить обстоятельства записи.

Он не торопился. Несколько раз останавливал запись, возвращался к отдельным словам, уточнял. Мне было известно о закулисье не так много – только со слов Сани. Что знал – рассказал. Было видно, что для него важен не только сам разговор, но и происхождение записи. Если материал собирались использовать в деле, следовало понимать, откуда он взялся и насколько достоверно можно установить обстоятельства его получения.

Гуськов выключил запись. Сказал, что постарается обойтись без вызова тех людей, которые участвовали в создании этой записи (Сани и Анжелы, но имён я не назвал, сказал, что источник желает остаться анонимным). А постарается он потому, что в результате служебной проверки, а также личой проверки Зыкова, включая и движение средств на банковских счетах, у него есть некие более весомые улики против его предшественника. В том числе и по делу и ДТП с машиной Ивановых.

– Более весомые улики, документы, чем «кто-то сказал под запись, что на работе замучили, дело громкое, где сбили молодую девушку, все на него давят, чтобы было так, как нужно» – вот это вот всё, – сказал полковник с улыбкой.

Он дал прочитать каждую страницу протокола и попросил подписать.

– Смерть Зыкова повлияет на дело? – спросил я после подписи.

– На проверку его действий повлияет. Обстоятельства наезда от этого не исчезли ведь. Зыков – это Зыков. Иванов – это Иванов.

– Как семья Ивановых реагирует на открывшиеся обстоятельства, такие как переписка младшего сразу же после наезда? Его отец-чиновник вмешивается?

Гуськов взял у меня ручку и положил её рядом, на стол.

– Артём Сергеевич, тайна следствия, включая и подобные потенциальные действия вовлеченных лиц. Но, скажем так, если на меня попробуют давить, это будет оформлено и тогда проблем у них прибавится. Зыков-то у них был прикормленный, как вы и сами знаете, как весь город знает. Я дорожу честью мундира, для меня работа следователя МВД – не пустой звук. Я прекрасно понимаю ваши сомнения после того, с чем вы столкнулись, но сейчас вам не о чём переживать. Я заинтересован в том, чтобы справедливость восторжествовала не меньше вас.

В прошлый раз он разговаривал примерно так же. Лаконично, профессионально и понятно. Я поднялся.

– Понял. Принял.

Чуть было не сказал, что я рад, но в последний момент остановил себя, подумав, что это прозвучало бы грубо и снисходительно.

В коридоре я встретил Аркадия. Он приехал передать кое-какие документы, которые подготовил их семейный адвокат.

Мы отошли к окну.

– Как он тебе? – спросил Аркадий. – Ты ведь тоже к нему уже не раз захаживал «в гости».

– Скучный.

– Это хорошо? Как считаешь?

– Очень. До скуки рутинно делает свою работу. То есть, как и должно быть. И это именно то, что нам нужно было всё это время.

Аркадий улыбнулся.

– Согласен.

Мы ещё немного постояли у окна. За стеклом шёл обычный городской день: лёгкий снегопад, машины двигались по улице, люди спешили по своим делам, кто-то переходил дорогу на светофоре. Всё выглядело совершенно буднично. Внутри здания при этом бескомпромиссно решалась судьба не очень умного человека, который ещё недавно был уверен, что достаточно иметь влиятельного отца, чтобы неприятности исчезали сами собой.

* * *

На очную ставку Юра снова пришёл с адвокатом, тем же самым – Анатолием Анатольевичем. Я снова решил побыть там в качестве поддержки и чтобы узнать новости первым. Всё-таки, очная ставка – важная часть следствия. На неё меня бы, конечно, никто не пустил (эх, а хотелось бы), так что я нацелился подождать.

Кирилла Иванова я увидел сидящим в коридоре. Он выглядел уставшим и злым. Рядом сидел мужчина, вероятно защитник. Кирилл заметил Юру и резко поднялся.

– Ты совсем охренел? Как ты мог? – воскликул он.

Юра остановился. Плечи сразу поднялись.

Я видел, как он на секунду растерялся. Ещё накануне, казалось бы, он рассказывал мне, что готов, а теперь перед ним стоял человек, которого он явно боялся. Это была уже не переписка в телефоне. Теперь всё происходило лицом к лицу.

– Я тебе ничего не сделал… – тихо сказал Юра.

– Ничего не сделал? Да ты же, ты же… ты понимаешь, что из-за тебя…

Гуськов вышел из кабинета.

– Кирилл Валерьевич, успокойтесь.

– Он врёт. Вы понимаете вообще, что он врёт?

– Успокойтесь. Мы разберёмся – кто тут врёт, а кто правду говорит.

Гуськов произнёс это без повышения голоса. Кирилл ещё секунду стоял, потом вернулся на стул. Его адвокат что-то негромко сказал ему, и тот раздражённо отмахнулся.

Юра посмотрел на меня.

– Иди, – сказал я. – Верь в себя. Адвокат рядом.

Он кивнул и вошёл в кабинет вместе с адвокатом. За ним вошёл Иванов-младший со своим защитником.

Я остался в коридоре. Дверь закрылась. Внутри сначала говорили спокойно. Потом голос Кирилла стал громче, но Гуськов почти сразу его остановил. Хотелось услышать каждое слово. Но… пришлось ждать.

Через некоторое время дверь открылась. Вышел адвокат Кирилла, быстро прошёл по коридору и остановился возле окна, стал куда-то звонить. Следом показался Гуськов. Он ничего мне не сказал, только вернулся обратно в кабинет.

Вышел Юра с адвокатом. Лицо у него было усталым. Он остановился рядом со мной, будто не сразу понял, куда идти дальше.

– Ну?

– Всё нормально.

– А подробнее?

– Да я просто рассказал всё, как было. Ничего не придумывал, ничего не додумывал. И не пытался юлить. Аж легче стало… Сначала чуть легче стало, когда с тобой встретились первый раз. И сейчас снова такой ощущение…

Адвокат кивнул.

– Он держался нормально, – сказал он. – Следователь задавал вопросы по существу. В протоколе всё зафиксировано.

Я посмотрел на Юру.

– Пойдём, бедолага.

Позже Юра рассказал, что подтвердил переписку и объяснил, когда увидел сообщения. Кирилл сначала отрицал авторство. Но это было запредельно тупо, даже комментировать сложно. Более того, у них богатая семья и, очевидно, негосударственный защитник. А, значит, его должны быть готовить к наиболее вероятным вопросам. Но он сказал чушь про то, что он – не он. Это лишь больше доказывало, что он – проблема не только для общества, но и даже для своей семьи. Непредсказуемый импульсивный «баклан». Гуськов его осадил фактами. И Иванов-младший перешёл к другому объяснению. Сообщения якобы были глупой бравадой.

– Он сказал, что мы все так шутим, – произнёс Юра.

– Шутим?

– Ну, в компании. Типа можем написать что угодно.

– Ты тоже писал, что сбил человека?

– Да о чём ты, Артём? Гонево всё это. Мы там так не шутим. Если только он, в одну каску. И это явно была не шутка.

Юра потёр лицо, некоторое время помолчал.

– Я же всё правильно сделал?

Вопрос прозвучал тише.

– Ты сделал правильно, пусть и поздно. Бояться тут нормально.

Он кивнул.

Снимки Зыкова в неглиже, кстати, тоже оказались у Гуськова. Чтобы было. Он приобщил их к материалам. Вместе с перепиской и детализацией они уже выглядели частью одной истории. Гуськов не делился выводами. Просто продолжал работать.

* * *

Мне позвонили вечером, когда я находился у Лены в палате. Она устала после выполнения заданий на временном дистанционном обучении и лежала с закрытыми глазами, засыпала. Телефон завибрировал в кармане. Я вышел в коридор и ответил. Звонили с городского стационарного.

– Артём Сергеевич, это Гуськов. Кирилла Иванова взяли под стражу.

У меня сразу ослабли колени от переизбытка эмоций. После стольких недель, месяцев борьбы… Я прислонился плечом к стене.

– Понял.

Несколько секунд я просто молчал, переваривая услышанное. До этого момента всё существовало в виде документов, разговоров, фотографий, переписки и показаний. Всё можно было оспорить, потерять, исказить. Теперь Кирилл действительно находился под стражей.

– Ладно, если появится новая информация по делу, вы знаете как со мной связаться.

– Хорошо. Спасибо.

Гуськов завершил разговор.

Я ещё несколько секунд держал телефон возле уха. Потом опустил руку. Иванов-младший находился под стражей. Переписка легла в дело. Юра дал показания. Всё, чего мы добивались, наконец происходило.

Странное ощущение. Я столько раз представлял себе этот момент, а когда он наступил, никакой эйфории не было. Только тяжесть внутри и понимание, что назад уже ничего не вернуть.

«Можно было оспорить, потерять, исказить», «назад уже ничего не вернуть»…

Хмм…

И тут я как-то непроизвольно вспомнил книгу «Сейчас: физика времени», которую выпустил американский физик и космолог Ричард Мюллер в две тысячи шестнадцатом году. Я читал её в прошлой жизни, году этак в девятнадцатом или… в двадцатом. Для развития кругозора. Причём читал дважды. Понял далеко не всё. Некоторые вещи пришлось просто принять как идеи человека, который разбирается в физике времени в тысячи раз лучше меня.

И вот всплыла в памяти одна мысль…

Мюллер предлагал смотреть на время совсем не так, как мы привыкли. Вселенная расширяется, и вместе с появлением нового пространства, по его гипотезе, создаётся новое время. То, что мы называем настоящим, находится на переднем крае этого процесса. Прошлое уже существует. А будущее – ещё нет, оно появляется, пишется вместе с новым «сейчас».

Мне тогда эта мысль показалась странной. Сейчас я вдруг посмотрел на неё под другим углом.

Прошлое нельзя изменить. Я не мог вернуться в прошлое и сделать так, чтобы Лена не оказалась под колёсами машины.

Но я мог изменить то, что появится дальше.

Если бы мы с Аркадием махнули рукой, доверились системе и сказали себе, что разберутся без нас, ничего бы не произошло. Если бы поверили Зыкову и позволили ему продолжать расследование так, как он считал нужным, дело вполне могло остаться в том же подвешенном состоянии.

Кирилл Иванов продолжал бы жить своей жизнью. Его отец продолжал бы пользоваться своим положением.

Человек, сбивший Лену, вполне мог остаться без наказания.

Но наши настойчивые стремления определили наше будущее по делу совершенно иным образом, чем если бы мы сидели сложа руки. Мы сами определили, в каком формате кусок будущего появится следующим.

Одно решение ведёт к другому. Потом ещё одно. И в какой-то момент ты оглядываешься назад и понимаешь, что именно из этих маленьких решений сложилась уже совсем другая реальность, чем могла бы.

Хорошее решение не гарантирует хорошего будущего. Я это прекрасно понимал. Иногда можно сделать всё правильно и всё равно проиграть. Слишком много вещей находится вне нашего контроля.

Но если вообще ничего не делать, будущее тоже не становится нейтральным. Оно просто складывается из решений, которые принимают за тебя другие.

И так во всём.

Об этом говорил и персонаж Сары Коннор: «Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами»…

Хмм…

Я спустился вниз. В больнице вечером всегда появлялось какое-то особенное ощущение тишины. Днём здесь постоянно ходили врачи, медсёстры, посетители, хлопали двери. Теперь коридоры почти опустели, только из-за стойки регистрации доносились приглушённые голоса.

Внизу, возле больничного входа, работал телевизор. Несколько человек смотрели вечерние новости. Я услышал что-то про Кирилла Иванова и задержался.

На экране показывали его отца.

Глава 4

Артём

Мужчина возле здания администрации области стоял перед микрофонами, вокруг толкались журналисты. Он говорил уверенно и сердито. Назвал задержание сына травлей семьи медика. Сказал, что публикации последних дней создали давление на следствие, а обвинение строится на чужих словах и вырванной из контекста переписки.

Я с интересом всмотрелся.

На экране отец Кирилла выглядел совсем иначе, чем его сын. Собранный, спокойный, привыкший разговаривать с людьми, которые будут его слушать. Он не оправдывался. Он формулировал версию событий.

Журналисты задавали вопросы одновременно.

– Вы считаете, что задержание политически мотивировано?

– Я считаю, что моего сына сделали удобной мишенью, – ответил он. – Общество требует виновного, пресса требует громкого материала, а следствие оказалось под этим давлением. Но давление общественности не заменяет доказательств.

Кто-то спросил про переписку.

Иванов-старший чуть помедлил.

– Переписка сама по себе ничего не доказывает. Люди пишут друг другу всякую ерунду. Особенно молодые. Глупости, ляпы, всякий компот из фраз. Там много слов, которые невозможно трактовать буквально.

Какая-то миниатюрная журналистка внезпамно громко задала вопрос, который прозвучал как гром среди не очень ясного неба:

– Валерий Николаевич, а вы планируете подавать заявление об отставке?

Все вокруг замолчали в ту же секунду. Иванов посмотрел на неё с нескрываемой злобой.

– Нет. А почему я должен это делать? Я не планирую, работа продолжается в штатном режиме.

И он снова заговорил о травле семьи и потребовал прекратить спекуляции.

Я смотрел на экран и почти физически чувствовал, как меняется ситуация.

Ещё вчера Кирилл Иванов был просто человеком, против которого собирали доказательства. Теперь у его семьи появилась публичная позиция (очередная). Они собирались отбиваться (снова). И делали это не через истерики, а через телевидение, прессу и привычные связи.

Я запомнил формулировки. Особенно про давление на следствие.

Если они сами начнут давить на Гуськова, начнут искать слабые места в материалах, поднимать связи, звонить нужным людям и одновременно формировать общественное мнение, дело может очень быстро превратиться из расследования в борьбу.

А к борьбе я был готов. Мы все были готовы.

Я посмотрел передачу до конца сюжета. Потом вышел на улицу. Ледяной ветер тянул от парковки, и пришлось застегнуть верхнюю одежду.

Так как Лена уже спала, я направился домой.

* * *

Денежные переводы за выигрыш от ставки я, кстати, получил, вопрос был закрыт. Продолжал регулярно посещать психолога Юлию Александрову – спокойно и ровно приводить свои мысли в порядок и постепенно избавляться от мусора в голове.

А вот с «Умным Городом» всё было не так ровно. Десять дней, которые дал мне Дегтярёв, растянулись почти в две недели. Сергей Алексеевич дважды переносил встречу: у Дегтярёва шла сессия областной думы, бюджет, потом ещё что-то по тому же бюджету. Назначили новую дату. Я даже не расстроился. Работы от переноса меньше не стало, зато появилось время съездить туда, куда по-хорошему стоило съездить сразу.

И мы с Бондаренко и Женей поехали на узел.

Женя был из новых. Тихий, с толстой тетрадью и мультиметром в кармане куртки. На собеседовании он спросил, кто будет отвечать за питание на объектах, и я тогда не нашёлся, что ответить. Теперь мы ехали это выяснять.

Место на карте было замечательное. Здание районной управы на перекрёстке, где сходятся три потока: с моста, из центра и с объездной. Высокое крыльцо, обзор во все стороны, рядом уже висела старая камера какой-то охранной фирмы. И, по документам, там было отапливаемое техническое помещение с подведённой линией.

По документам…

На месте нас встретил завхоз. Мужичок невысокий, в свитере поверх рубашки. Лицо уставшее. Судя по всему, ему с утра уже звонили из администрации, и не один раз.

– Вам в подвал… – сказал он, почесав голову. – Только ключа у меня нет.

– А у кого же он тогда есть? – спросил Бондаренко.

– У Галины Петровны. Она на больничном.

Виталий улыбнулся. Причём так, как будто ничего другого и не ожидал услышать.

– Ок, парни. Тогда пока смотрим, что можно посмотреть без ключа.

А потом он обратился к завхозу:

– Всё-таки попробуйте что-то придумать по поводу ключа пока мы тут. Это важно.

– Ну-у-у… я это… постараюсь. Но не обещаю.

Без ключа можно было посмотреть немного. Вводной щит на лестнице, распредкоробку, замотанную синей изолентой, и старую камеру над крыльцом. Провод от неё шёл вниз по стене и заходил в подвал. Прямо за ту самую дверь, которую нам никто не мог открыть. Ну, конечно же!

Женя остался фотографировать щит. Я решил посмотреть, куда вообще выводится сигнал со старой камеры и что охрана видит с неё сейчас. Нельзя было ограничиваться просто тем, что висело снаружи. Важно было понять и существующую схему: работоспособность камеры, кто её смотрит и насколько вообще можно доверять картинке.

Я пошёл на вахту, к монитору. Охранник разгадывал кроссворд и, не отрываясь от него, повернул ко мне экран.

На экране шёл «снег». Не тот, что за окном, а серая мелкая рябь по всему кадру. Угол крыльца сквозь неё только угадывался, и то если очень постараться.

– Это давно так? – спросил я.

– С начала осени. Мы звонили, говорили. Нам сказали, что камера старая.

Ну, раз старая, то тогда, конечно, всё понятно. Вопросов больше нет…

Я постоял у монитора ещё немного. Помехи на старых камерах – вещь обычная, этим меня не удивишь. Но тут было что-то не то. Время от времени изображение почти собиралось: крыльцо на полсекунды проступало сквозь рябь… и снова рассыпалось в серую кашу. Как будто камера изо всех сил пыталась что-то показать, но ей чего-то не хватало. Силёнок, что ли.

Ключ-таки нашёлся минут через сорок. Галина Петровна к нему, как в итоге выяснилось, отношения не имела вообще никакого. Ключ был у охранной фирмы, которая снимала у управы половину подвала. Приехал их сотрудник, молодой, в пуховике, покрутил в руках наши бумаги из администрации и дверь всё-таки открыл. С таким лицом, будто он тут ни при чём, случайно проходил мимо и ни под чем никогда в жизни не расписывался.

В документах это помещение называлось «отапливаемое техническое». Хех. В реальности это была бетонная коробка с инеем на дальней стене. Посреди комнаты стоял стол, на столе дуйка, у которой кто-то отломал ручку. Дуйка была включена в удлинитель, туда же воткнули блок питания камеры и какую-то штуку, очень похожую на зарядку от мобильника. А сам удлинитель, в свою очередь, торчал из единственной розетки на всю комнату.

Одна розетка. На всё. Вот вам и «умный город», приехали…

– Красотаа-аа-а, – сказал Виталий.

Улыбаться он перестал.

Женя приготовил свою тетрадь.

На стене висел журнал обходов. Мне стало любопытно, и я его полистал. Обходы были расписаны аккуратным почерком. Аж до конца января две тысячи седьмого.

– Галина Петровна – человек ответственный, однако, – заметил я.

– Та женщина, что на больничном… – напомнил Виталий.

– Ага. Она самая.

Я подошёл к блоку питания. Обычная чёрная коробка, тёплая, тихо гудела. Только гудела как-то неправильно. Чуть выше и неприятнее, чем должна была.

Тег над ней был ещё красноречивее:

[Блок питания: номинал 12 В / выход 9,1 В / состояние: неисправен]

В висок кольнуло. Легко, как иголкой. Я потёр его пальцем, будто просто устал.

– Жень, – сказал я. – Ткни мультиметром в выход блока. Он гудит как-то не так.

Женя посмотрел на меня, потом на блок. Возражать не стал. Присел, подцепил щупы мультиметра к выходу блока и посмотрел на показания.

– Девять и один, – сказал он через пару секунд. – А должно быть двенадцать.

– Вот вам и снег, – сказал Виталий. – Камера недополучает питание.

Женя покачал головой.

– И на морозе это вполне может усугубляться. Электроника на холоде работает хуже, особенно если блок уже дохнет. Выходное напряжение может проседать ещё сильнее.

Я снова посмотрел на мультиметр.

Похоже, камера действительно не умирала окончательно. Просто ей не хватало питания, чтобы работать нормально. В оттепель становилось чуть лучше, в мороз – хуже.

Камера, которая видит только в оттепель. Для Тюмени в декабре очень практично – но это не точно.

Женя записал показания. Я отошёл к стене с инеем, чтобы не стоять у него над душой. Здорово, конечно. Тег подсказал направление, Женя подтвердил всё прибором – глаз, опыт, проверка. Никакой мистики, с точки зрения инженера, в странной работе камеры.

Но на этом полезная часть тега закончилась. Он подсказал мне, что блок питания неисправен. И всё.

Не сказал, кто имеет право его поменять. Не сказал, кто согласует нам дополнительную розетку, если здание принадлежит городу, часть подвала арендует охранная фирма, а ключ вообще якобы должен был быть у женщины на больничном.

И уж тем более тег не сказал, кто будет оплачивать электричество, если мы поставим здесь новое оборудование.

Это уже были настоящие заморочки.

Я посмотрел на Виталия.

– Что скажешь, Виталя?

Он обвёл взглядом комнату: иней, дуйка, удлинитель, блок питания камеры, единственная розетка.

Старая камера.

– Место на карте – отличное. Помещение – нет. Если сюда ставить новое оборудование, сначала нужно сделать нормальное питание. И отдельный шкаф для оборудования, с обогревом и термостатом. Кабели тоже привести в порядок. И отдельно договориться, кто сюда имеет доступ.

Он ткнул пальцем в удлинитель.

– На этой сопле из трёх розеток я бы умный город не строил.

Я усмехнулся.

– Без вариантов?

– Без. Ибо город будет «умным» только до первой зимы. Которая прямо сейчас и идёт, между прочим.

– Шучу. Понимаю, да. Выглядит всё здесь очень печально. Какой-то дух прошлого века ощущается. Как аппараты с газировкой из восьмидесятых на промышленных предприятиях дня сегодняшнего.

Женя хмыкнул, продолжая писать.

– И сколько это? – спросил я. – Как думаешь?

Виталий Бондаренко из Саратова пожал плечами.

– Точно не скажу. Но оборудование тут выйдет дороже самой камеры. Плюс монтаж. Плюс питание. Плюс вся эта бумажная археология с доступом в подвал. И ещё надо выяснить, чей здесь электрический счётчик.

Я кивнул. Женя дописал и закрыл тетрадь.

Когда мы уходили, охранник выдернул дуйку из удлинителя и унёс с собой.

– Она у нас одна, – объяснил он.

Час от часу не легче. Так мы «умнели» вторую неделю.

* * *

Вскоре я нарисовал весь центр.

Я знал, что не надо. Накануне весь вечер думал об одной розетке и инее, а утром сел за стол, взял карту и за полчаса покрыл кружками всё от моста до вокзала. Тридцать восемь точек установки. Рука сама рисовала. Так делают сообразительные люди, которым надо показать заказчику, что они видят картину целиком.

Я ещё подписал несколько узлов связи: где можно разместить оборудование, откуда потянутся линии к камерам, где придётся решать вопрос с питанием. Получалось красиво. На карте. В жизни всё это выглядело бы куда менее впечатляюще.

Кит зашёл ко мне в кабинет, посмотрел на карту и ничего не сказал.

Потом подошёл Бондаренко. Постоял, пересчитал кружки губами.

– Ок, – сказал он. – А теперь давай честно.

– Давай.

– Из этих тридцати восьми я вчера видел одну. С инеем.

– Я тоже там был.

– Вот. А тут ещё тридцать семь, которых никто не видел. По документам у половины есть помещения под серверные или узлы связи. Мы уже знаем, что это значит.

В воздухе повисла непродолжительная пауза лютого сарказма с прищуром.

– Швабра. По ГОСТу, – сказал я.

– Швабра, – согласился Виталий.

– А-а… вы про ту самую швабру… Ну да, – заключил Кит.

Паша, проходящий мимо, заглянул в приоткрытую дверь на минуту, посмотрел на карту, сказал тихо «ого» и ушёл. Ему было не до нас, у него Dornet.

Я откинулся на спинку кресла.

– Смотрите. Дегтярёву надо показать, что мы понимаем масштаб. Принесу я ему пять кружков – он решит, что мы какая-то контора мелкого полёта.

– Да и так знает, что мы не «Сименс». Да и вообще он знал, кто ты и что ты, когда приглашал, – сказал Кит.

– Так-то оно так, но масштаб продаёт.

– Продаёт, – кивнул Виталий. – Ещё как. А потом кто этот масштаб будет на столбы вешать? Я. С Женей и Олегом и остальными. Зимой. И с ключами у Галины Петровны.

Я посмотрел на него. Он со мной не спорил. Он просто говорил, как оно есть на самом деле. Улыбка при нём осталась, а вот взгляд был уже тот, подвальный.

– Что предлагаешь?

Виталий взял карандаш и обвёл на карте кусок, совсем небольшой.

– Первый контур. Два перекрёстка, на которых больше всего аварий. Площадь у вокзала – там свой узел связи, нормальное питание и место, где можно поставить оборудование. Я уже договорился, что посмотрим. И ещё один узел – под небольшую серверную. Но такой, чтобы там было реально тепло, а ключ был у одного человека. Не у трёх организаций. Итого двенадцать точек установки. Может, четырнадцать, если на вокзале разрешат поставить ещё дополнительно. Вокзал большой.

– Четырнадцать, значит… Вместо тридцати восьми, – сказал я. Прозвучало кисло, я и сам это услышал. И даже ощутил во рту фантомный привкус лимонной кислоты.

– Зато эти четырнадцать к весне будут работать, Артём. А тридцать восемь к весне будут висеть, это да, все до одной. И половина будет показывать «снег», как та, у охранника на вахте.

Я призадумался.

– И ещё мы получим первые нормальные данные. Эмпирически, – добавил Виталий. – Посмотрим, как камеры ведут себя зимой, где реально хватает питания, как проходит обслуживание. Если что-то окажется не так, исправим на четырнадцати точках, а не на тридцати восьми.

Я посмотрел на карту ещё раз. Вот это уже звучало разумнее.

– Ладно, – сказал я. – Виталий ты отвечаешь за поле целиком. Люди, объекты, сроки. Держи это постоянно в голове.

Я посмотрел на Кита, он молча кивнул.

Я снова глянул на карту. Рука так и тянулась обвести ещё чуть-чуть. Ну хотя бы мост! Красивый же мост.

Не стал.

Странно я себя чувствовал. Вроде как с меня сняли тяжёлый рюкзак, а рюкзак этот я сам на себя и повесил. И вот стою я без него и не знаю, куда руки деть. Юлия Дмитриевна, наверное, нашла бы этому какое-нибудь научное название. Я же просто отдал карту Виталию.

– Сделай три варианта, – сказал я. – Твой контур, расширенный и «весь центр ». Со стоимостью. И реальными сроками. И честно распиши, почему второй и третий нельзя.

– Если быть точным, то можно, – сказал Виталий. – Только не сейчас и не этими руками.

– Вот так и напиши. Прямо этими словами.

* * *

И вот я опять сидел в коридоре администрации под дверью Дегтярёва. Папка на коленях, спина ровная. Ощущение – как на экзамене в универе, когда ты вроде бы всё выучил, а ладони всё равно потеют.

Сергей Алексеевич вышел в коридор со своим блокнотом. Поздоровался, извинился за то, что встречу переносили. Я сказал, что нам эти переносы даже на руку в моём деле. Потому что это позволяет подшлифовать оговоренную работу (документацию ) ещё более качественно. Он посмотрел на меня с интересом. Наверное, за переносы его обычно не благодарят. Скорее наоборот…