Текст книги "Биография Шерлока Холмса"

Автор книги: Ник Реннисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Упоминание Уотсона о вызове Холмса «в Одессу в связи с убийством Трепова»[46]46
  «Скандал в Богемии».


[Закрыть] – еще одно из загадочных замечаний мимоходом, которыми нашпигованы его рассказы. В 1878 году Вера Засулич, молодая женщина, возмущенная поркой политического заключенного, выстрелила в Санкт-Петербурге в градоначальника генерала Трепова, ранив его серьезно, но не смертельно. Дата, место, тот факт, что генерал не умер и никакая тайна не окружала выстрел (Засулич ставила покушение себе в заслугу и ничего не скрывала), – все указывает на то, что Уотсон имел в виду совсем иное дело. Не исключено, что доктор косвенно намекает на поездку в Россию в самом начале карьеры Холмса.

Другой косвенный намек Уотсона на то, что Холмсу «удалось пролить свет на загадочную трагедию братьев Аткинсон в Тринкомали», указывает на еще одно путешествие сыщика в дальние края – в этот раз на Цейлон (теперь Шри-Ланка), но опять-таки мы не располагаем подтверждениями данного факта, почерпнутыми из других источников.

Мы ступаем на более твердую почву, когда речь идет о причастности Холмса к расследованию двух нарушений общественного порядка, ошеломивших лондонские власти в конце 1880-х.

В понедельник 8 февраля 1886 года две левые группы – Комитет объединенных лондонских рабочих и Социал-демократическая федерация (марксистская партия во главе с эксцентричным журналистом Г. М. Хайндменом, выпускником Кембриджа) – объявили о намерении устроить митинги на Трафальгарской площади в знак протеста против безработицы.

Холмс, который по ходу своих ирландских расследований обзавелся целой сетью осведомителей, прекрасно понимал, к каким беспорядкам могут привести митинги. Он неоднократно телеграфировал об этом брату, министру внутренних дел и всем прочим, кто, по его мнению, обладал властью для решительных действий.

Предупреждения его по большей части остались без внимания. Мало кто верил в назревающие беспорядки. Полицейские, к возмущению Холмса, на редкость скверно подготовились к ним. Суперинтенденту Роберту Уокеру, отвечавшему за поддержание общественного порядка, перевалило за семьдесят. Его главный вклад в событие исчерпался тем, что он затерялся в толпе, где ему обчистили карманы.

На Трафальгарской площади перед толпами выступил Хайндмен. Писатель Эдвард Карпентер оставил исчерпывающее описание этого оратора:

На трибуне Хайндмен, с его подергивающейся бородой, взлетающими полами сюртука и высоким обширным лбом при довольно-таки низком слабом затылке, создавал впечатление лавки, где все товары выставлены в витрине. И, хотя оратор он был хороший, язвительный, частые взрывы обличительных инвектив не вязались с явной природной добротой и наводили на мысль, что он подхлестывает себя собственным хвостом.

На этом митинге риторика Хайндмена возбудила толпы, но не удовлетворила их, и по окончании речей недовольные не проявили ни малейшего желания разойтись.

Подчиненные Уокера повели себя немногим лучше своего начальника. Когда тысячи людей повалили с площади в сторону фешенебельной Пиккадилли и Сент-Джеймского дворца с намерением бить стекла и нагнать страху на тех, кто социально стоял выше них, полиция не пошевелилась.

Все еще топтавшиеся возле колонны Нельсона полицейские, по мнению присутствовавшего на митинге саркастического журналиста, словно бы «подпирали ее спинами… чтобы она не опрокинулась, или же сторожили львов, чтобы те не разбежались». Это стоило комиссару столичной полиции сэру Эдмунду Хендерсону его поста, надо думать к немалому удовлетворению Холмса.

«Черный понедельник» (а именно под таким название вошел в английскую историю тот день) оказался, однако, всего лишь репетицией «Кровавого воскресенья» 13 ноября 1887 года.

Еще с лета группа безработных обосновалась биваком на Трафальгарской площади. Новый комиссар полиции сэр Герберт Уоррен потребовал запретить любые митинги на Трафальгарской площади, на что министр внутренних дел наконец дал согласие.

Холмс, чьи предупреждения о расхлябанности полиции полтора года назад остались без ответа, теперь считал (как и сказал Майкрофту), что власти ударились в другую крайность и это новое решение может спровоцировать беспорядки. Однако предостережения братьев Холмс для людей, наделенных властью, успели стать чем-то вроде жужжания назойливых насекомых. Не было никаких шансов, что их тревожные выводы примут к сведению.

Хайндменская Социал-демократическая федерация призвала бросить вызов запрету и вновь устроить митинг на Трафальгарской площади для протестов против безработицы.

Эдвард Карпентер, который присутствовал и на новом митинге, описал события того дня. На сей раз полицейские не дремали и ворвались в толпу без предупреждения.

Я был тогда на площади. Толпа в целом выглядела благодушной, беззаботной, улыбающейся, но быстро преобразилась. Прирысил отряд конной полиции, получивший приказ «держать нас в движении». На языке полицейских, как я понимаю, это значило, что они должны скакать во все стороны, разгоняя, пугая и избивая людей. Я увидел, как моего друга Муирхеда верховой ухватил за ворот и поволок предположительно в сторону полицейского участка, а пеший бобби помогал коллеге. Я бросился на выручку и обругал обоих констеблей, за что получил удар дубинкой по скуле, но Муирхеда отпустили.

В итоге не менее сотни людей было ранено и по меньшей мере два убиты. Холмс оказался прав, но радости это ему не принесло – только угрюмое сознание своего бессилия докричаться до высших чинов Уайтхолла.

В течение года, последовавшего за «Кровавым воскресеньем», Холмсу представлялось немало случаев отойти от полуофициальных дел, поручаемых ему правительством, и заняться частными расследованиями. Один такой случай вернул его в среду, хорошо знакомую сыщику со студенческих лет.

Как уже говорилось, вопреки сформировавшемуся позднее несгибаемому скептицизму, в студенческие годы Холмс был не прочь уклониться в сферу паранормальных явлений и входил в кружок Эдмунда Гарни, преподавателя Тринити-колледжа, увлекавшегося исследованием психических феноменов.

В Кембридже Гарни слыл харизматической фигурой – блистательный ум, прекрасный атлет и поразительный красавец. (Писательница Джордж Элиот была так им очарована, что в первые дни знакомства могла думать только о его прекрасных чертах. Считается, что он стал прототипом Дэниела Деронды, одного из самых известных ее персонажей.)

Холмс оставил позади интерес к тому, что в «Собаке Баскервилей» назвал «областью, где бессилен самый проницательный и самый опытный сыщик». Его зрелые взгляды на эту область достаточно ясно выражены в мягкой насмешливости, с какой он отзывается на страх доктора Мортимера перед Собакой.

Гарни, однако, продолжал искать научные средства для исследования психических феноменов. Его интерес к возможности загробного существования только усилился в результате ужасной личной трагедии – гибели трех его сестер, которые утонули, когда перевернулась яхта, на которой они путешествовали по Нилу.

В 1882 году Гарни вместе с кембриджскими коллегами Э. Г. Майерсом и Генри Седжвиком основал Общество психических исследований, а четыре года спустя опубликовал «Фантазмы живущих», монументальный трактат с анализом сотни предполагаемых паранормальных случаев явления очевидцам духов и призраков.

После краткого знакомства в Кембридже Холмс и Гарни, насколько известно, больше не контактировали. Тем не менее и Майерсу, и Седжвику была известна репутация Холмса и его прошлые связи с Гарни. Неудивительно поэтому, что, когда в июне 1888 года этот последний был найден мертвым в брайтонском отеле, его друзья и родные попросили сыщика расследовать загадочные обстоятельства кончины ученого.

Гарни был еще не стар – всего сорок один год. В Брайтон его вызвало письмо неизвестного корреспондента, и он уехал из дома, не объяснив никому, даже жене, почему туда едет. Расписавшись в регистрационной книге отеля «Королевский Альбион», он сразу прошел в свой номер, чтобы лечь спать, а на следующее утро был найден в кровати мертвым. К его губам была прижата подушечка, пропитанная хлороформом.

Было известно, что Гарни пользовался хлороформом как болеутоляющим, и первым предположением было, что он по несчастной случайности слишком увеличил дозу. Коронер вынес вердикт о «смерти по неосторожности». Позднее многие из знавших Гарни близко, памятуя о его склонности к депрессиям, предположили самоубийство. Но ни та, ни другая гипотеза не объясняла появление таинственного письма, заставившего Гарни приехать на южное взморье. Майерс и Седжвик подозревали, что его смерть могла явиться результатом работы в Обществе психических исследований.

Расследование Холмса хотя и не привело к определенным результатам, подтвердило их предположения. Сыщик вскоре установил, что Гарни ставил психологические эксперименты вместе с неким Джорджем Альбертом Смитом, личностью очень колоритной.

Полушарлатан-полугений, Смит позднее, на исходе 1890-х, стал одним из пионеров английского кино и снимал серии коротких фильмов, вошедших в число наиболее оригинальных кинопроизведений тех дней. Однако свою карьеру он начал на эстраде как гипнотизер и иллюзионист.

Как Смит познакомился с Гарни, неясно, но в течение нескольких предшествовавших трагедии лет они тесно контактировали. Кембриджский ученый не только наивно верил, будто Смит действительно способен читать чужие мысли, но даже сделал его своим секретарем.

Холмс пришел к убеждению, что Гарни наложил на себя руки, когда понял, что Смит его обманывал и их совместная работа ничего не стоит.

Под давлением Холмса, Майерса и Седжвика Смит признался, что так называемое чтение мыслей было всего лишь сценическим трюком, но отказался взять на себя ответственность за смерть Гарни. Он твердо стоял на своем, уверенный, что Майерс и Седжвик не рискнут преследовать его в законном порядке, дабы не предавать гласности факт самоубийства их друга.

Более того, эти двое продолжали использовать Смита в работе Общества психических исследований. Он даже фигурировал как соавтор в статье, опубликованной Обществом через год после смерти Гарни.

Возможно, Смит пригрозил ученым оглаской. Не исключено, что в жизни Гарни имелись секреты и пострашнее. Более чем вероятно, что Гарни был гомосексуалистом, а это давало Смиту в руки серьезные козыри. Только волшебные фонари и движущиеся картинки, захватившие его изобретательное воображение, заставили Смита прекратить шантаж[47]47
  Смит, явно один из непотопляемых сей жизни, дожил до 1959 года. Когда он умер в возрасте девяноста пяти лет, его вновь открыли историки, и, объявленный «отцом английского кинематографа», он был посмертно удостоен звания почетного члена Британской киноакадемии. – Автор.


[Закрыть].

Итак, в период с 1886 по 1888 год Холмс никак не мог пожаловаться на отсутствие занятий. Когда он не уходил с головой в сложнейшие хитросплетения ирландской политики и не пытался предотвратить столкновения, приведшие к «Черному понедельнику» и «Кровавому воскресенью», его деятельный ум занимали частные случаи вроде дела Гарни. А впереди сыщика ожидало самое сенсационное и достопамятное преступление конца XIX века, в расследование которого он оказался втянут против воли.

Глава шестая
«Я имел дело с пятьюдесятью убийцами»

Хотя выдвигалось предположение, что другие, более ранние убийства в Ист-Энде тоже дело рук человека, позже получившего прозвище Джек Потрошитель, первое злодеяние, бесспорно совершенное Потрошителем, имело место 31 августа 1888 года. Труп Мэри Энн Николс, известной как Полли, был обнаружен на рассвете в узкой мощеной улочке, называвшейся тогда Бакс-роуд, а позже переименованной в Дэуорт-стрит. У нее было перерезано горло, и нападавший нанес ей несколько зверских ран в живот.

Последней видела Полли в половине третьего ночи другая проститутка, Эмили Холланд, сообщившая, что Полли была пьяна и выглядывала клиента, чтобы получить несколько пенсов и заплатить за ночлег в дешевом пансионе на Флауэрэнд-Дин-стрит. «Я сегодня три раза подработала на ночлежку, да только все истратила», – сказала она подружке и, пошатываясь, отправилась на поиски своего последнего клиента.

Все жертвы Потрошителя в момент смерти были пьяны или, во всяком случае, нетрезвы. В трущобах Ист-Энда пьянство было повсеместным. Джордж Симз отмечает в своей книге «Отвратительный Лондон»:

В субботние вечера мясники, булочники, зеленщики, портные, торговцы мебелью – все те, кто обслуживает нужды горожан, – допоздна не закрывают свои заведения. Их сотни, торгующих повсюду, но, взятые вместе, они не зарабатывают столько денег, сколько трое кабатчиков. Факт, устрашающий во всех отношениях. Загляните в питейные заведения, и вы увидите, что они набиты битком. Там ремесленники и чернорабочие пропивают заработки, которые нужны, чтобы одевать их детишек. Там женщины спускают деньги, предназначенные для покупки еды, из-за отсутствия которой их дети умирают от голода. Увидеть последствия запойного пьянства в субботний вечер можно после закрытия питейных заведений. Тогда вам повстречаются десятки бедолаг, плетущихся в свои жалкие каморки. Некоторые валятся на мостовую и расшибаются до крови. У большинства выпивка поглотила все деньги до последнего пенни.

Убийство Полли Николс, при всей его жестокости, ничем не отличалось от многих других, слишком часто совершавшихся на грязных улицах Ист-Энда. Однако всего лишь через неделю, 8 сентября, на задворках Хэнбери-стрит нашли труп Энни Чэпмен. Горло у нее было также перерезано, и убийца почти выпотрошил жертву. По заключению врача, осматривавшего труп, характер ранений живота указывал, что убийца наносил удары не как попало, он явно хорошо разбирался в анатомии.

Ночь 30 сентября принесла два новых убийства. Свидетели видели, как Элизабет Страйд, шведка, более двадцати лет прожившая в Лондоне, разговаривала примерно в половине первого ночи с каким-то мужчиной на Бернер-стрит. Двадцать минут спустя торговец Лойс Димшац въехал на тележке, запряженной пони, в Датофилдов двор за Бернер-стрит. Пони внезапно заартачился и встал как вкопанный. В темноте Димшац пошарил и потыкал кнутом, проверяя, какая помеха заставила пони остановиться. Помехой оказался труп Элизабет Страйд. Ей перерезали горло, но и только.

По всей вероятности, Потрошитель еще прятался во дворе, когда туда въехал Димшац, а затем, подстрекаемый своими демонами, нашел новую жертву – Кэтерин Эддоуз, еще одну из почти нищих женщин, вынужденных заниматься проституцией на улицах Ист-Энда.

Ранее тем вечером Эддоуз арестовали на Олдгейт-Хай-стрит, где, возмутительно пьяная, она развлекала прохожих, подражая реву пожарных сирен. К часу ночи она достаточно протрезвела и, отпущенная из Бишопгейтского полицейского участка, скрылась во мраке с бодрым пожеланием «доброй ночи, старый петух» по адресу полицейского, который ее выпустил.

Последний раз ее видели примерно через полчаса на углу Дьюк-стрит, где она разговаривала с неизвестным мужчиной. И всего пятнадцатью минутами позднее ее жестоко изуродованный труп был обнаружен на Митр-сквер.

К этому времени истерия охватила как обитателей Ист-Энда, так и всю Флит-стрит[48]48
  Флит-стрит – улица в Лондоне, на которой находятся редакции крупнейших газет; стала нарицательным обозначением для английских журналистов в целом.


[Закрыть]. Масла в огонь подлили письма, отправленные в полицию и Джорджу Ласку, президенту недавно созданного Комитета бдительности Уайтчепела. Предположительно письма самого убийцы. Послание, адресованное Ласку, особенно ужасало, отчасти оттого, что к нему приложили половину человеческой почки, законсервированной в вине.

Мистер Ласк,

сер

я посылаю вам пол почки я взял ее из одной женщины и зберек для вас вторую я зажарил и зжевал очен вкусно. Может пошлю вам нош в крови, он ее вырезал пагадите чуток

Подписано

Паймай меня если сумеиш Мистер Ласк

Вопреки атмосфере страха, сковавшего столицу, уличные проститутки в большинстве своем относились к возможной встрече с Потрошителем фаталистически и продолжали заниматься своим ремеслом как обычно. Один полицейский инспектор в Ист-Энде доложил, что «ради четырех пенсов на выпивку они пойдут с любым мужчиной, рискуя нарваться на него [Потрошителя]». Часто у них не было выбора. Инспектор продолжал: «Я многим говорил, чтобы они шли домой, но они отвечают, что у них нет дома, а когда я стараюсь напугать их и толкую про опасность, которой они подвергаются, они смеются: „Да, я понимаю, о чем вы. Я его не боюсь. Тут или Потрошитель, или прыгнуть с моста“».

Вместе с истерией в обществе возникла одержимость этими убийствами, заставляющая содрогаться, но также исторгающая из темных глубин смешок смакования, которая более чем за столетие породила буквально-таки индустрию версий о личности Потрошителя.

К октябрю 1888 года, когда убийца еще рыскал по улицам, а Холмса пока не привлекли к расследованию, в Ист-Энде открылась выставка, на которой, по свидетельству одного из ее посетителей, «показывали восковые фигуры, зримо воспроизводящие некоторые ужасные подробности недавних убийств, и все отвратительнейшие детали злодеяний выкрикивались в темноту, а женщины с детьми на руках проталкивались вперед с пенни наготове, чтобы поглазеть на чудовищные восковые картины внутри».

Самое зверское из всех убийств было еще впереди. Девятого ноября труп молодой женщины Мэри Келли нашли в съемной комнате в Миллерс-корте. Оставшись наедине с жертвой за закрытой дверью, Потрошитель дал полную волю владевшей им жажде уродовать и расчленять.

Короткий отрывок из заключения судебного медика более чем наглядно показывает, каким надругательствам подвергалось тело Мэри Келли после смерти. «Вся поверхность живота и бедер срезана, а из брюшной полости удалены все органы. Груди отрезаны, руки от плеч изуродованы зигзагообразными ранами, а лицо располосовано до неузнаваемости, ткани шеи срезаны по окружности вплоть до кости».

Убийству Мэри Келли суждено было стать последним преступлением Потрошителя. Хотя некоторые исследователи этого дела утверждают, будто другие ист-эндские проститутки – Элис Маккензи в июле 1889 года и Фрэнсис Коулз в феврале 1892-го – погибли от рук того же убийцы, большинство соглашается с тем, что только пять убийств (Николс, Чэпмен, Страйд, Эддоуз и Келли) могут быть точно отнесены на счет Потрошителя.

Косвенно Холмс был вовлечен в поиски Потрошителя по настоянию королевы. После того как была зарезана и изуродована Мэри Келли, полиция, казалось, ни на йоту не продвинулась к поимке убийцы. Виктория, подобно множеству своих подданных, следила за историей уайтчепелских убийств с полной ужаса увлеченностью и была в ярости из-за того, что она считала некомпетентностью полиции.

Требовалось предпринять какие-то новые шаги, и королева пишет премьер-министру лорду Солсбери, настаивая, чтобы он что-то предпринял: «Это новое ужасающее убийство указывает на абсолютную необходимость каких-то решительнейших действий…»

У Солсбери имелся единственный выход. После почти двадцати лет блужданий по коридорам власти Майкрофт Холмс достиг в Уайтхолле уникального положения. Представить себе, каким он был в сорок с лишним лет, помогает описание Уотсона, содержащееся в рассказе «Случай с переводчиком»:

Майкрофт Холмс был много выше и толще Шерлока. Он был, что называется, грузным человеком, и только в его лице, хоть и тяжелом, сохранилось что-то от той острой выразительности, которой так поражало лицо его брата. Его глаза, водянисто-серые и до странности светлые, как будто навсегда удержали тот устремленный в себя и вместе с тем отрешенный взгляд, какой я подмечал у Шерлока только в те минуты, когда он напрягал всю силу своей мысли.

Таким был человек, к которому теперь обратился премьер-министр. Солсбери знал Майкрофта и уважал его, а также был хорошо осведомлен о растущей репутации Шерлока и его способности пролить свет на самые темные тайны, хотя лично никогда с ним не встречался.

Вот так через посредство Майкрофта Шерлоку предложили заняться выслеживанием Джека Потрошителя. Удивляет лишь, что Холмса так поздно привлекли к расследованию. Вероятнее всего, Майкрофт и Шерлок, поглощенные ирландскими делами, просто не хотели отвлекаться на серию убийств, которые, при всем своем зверстве, уступали важностью угрозам безопасности нации. Однако приказы «виндзорской вдовы» игнорировать не приходилось.

Кандидатов на роль Джека Потрошителя существует больше, чем в 1888 году насчитывалось темных закоулков в Уайтчепеле. В поисках мотивов убийств выдвигались самые неправдоподобные и нелепые теории.

Пожалуй, более других прогремела версия, увлекательно изложенная Стивеном Кингом в его книге «Джек Потрошитель. Окончательное решение вопроса» (1978). Убийства были частью заговора, призванного скрыть тот факт, что принц Альберт Виктор Кристиан Эдуард (для друзей Эдди), сын принца Уэльского и второй в очереди на трон, зачал дитя любви. Матерью была не просто ист-эндская проститутка, но хуже того – католичка. Другие проститутки знали о существовании ребенка и его высоком происхождении. Чтобы похоронить тайну, их всех убили, возложив ответственность на призрачного маньяка.

Совсем недавно автор триллеров Патриция Корнуэлл выдвинула идею, что Потрошителем был художник Уолтер Сикерт[49]49
  Уолтер Сикерт (1860–1942), ученик Уистлера и Дега, английский постимпрессионист, отличался большой эксцентричностью. Основываясь на словах квартирной хозяйки, подозревавшей прежнего жильца, решил, что снимает комнату легендарного убийцы и изобразил ее на картине «Спальня Джека Потрошителя». – Ред.


[Закрыть] и что эта темная тайна скрыта в деталях его поздних произведений. Эта версия столь же неправдоподобна, как и предыдущая.

Для объяснения уайтчепелских убийств выдвигались и более нелепые гипотезы, причем, похоже, со всей серьезностью.

Так, истинным преступником объявили доктора Томаса Нейла Крима, помешавшегося подпольного акушера, казненного в 1892 году за отравление стрихнином двух проституток в Южном Лондоне. Якобы Крим на эшафоте в последнюю минуту хотел во всем признаться, но палач нажал на рычаг, и он провалился в люк. До падения он будто бы успел сказать: «Я Джек…»

Правда, во всей этой истории есть маленькая неувязка: в дни уайтчепелских убийств Крим, как свидетельствуют документы, не просто находился за несколько тысяч миль от Лондона, но сидел за решеткой, отбывая срок в тюрьме Джолиет штата Иллинойс.

Некоторые исследователи, не желая расставаться с соблазнительной историей, сумели обойти этот, казалось бы, неопровержимый факт, доказывая, что Крим заплатил какому-нибудь своему двойнику за то, чтобы тот отбывал наказание вместо него.

Один американский исследователь «доказал», что тщательный анализ произведений Льюиса Кэрролла обличает его как подлинного Джека Потрошителя, но даже в горячечном мире, возникшем вокруг фигуры Потрошителя, это заявление не вызвало особого энтузиазма.

Что до Холмса, то в первую очередь он задался целью покончить с идеей, будто письма на самом деле посылал убийца. За несколько дней он не только доказал факт их фальсификации, но и определил автора одного послания – грязного писаку Джона Буллинга.

Отдавая должное растущей роли прессы, Холмс презирал подавляющее большинство журналистов. Он наверняка согласился бы с утверждением Мэтью Арнольда, что журналистика той эпохи не лишена «таланта, новизны, разнообразия, сенсационности, сочувствия, благородных порывов; единственный ее великий недостаток заключается в пустоголовости. Она сыплет утверждениями наугад, просто желая, чтобы они оказались верными… а действительное положение вещей ее, по-видимому, нисколько не заботит».

На Буллинга нажали, и он сломался, признавшись, что Холмс совершенно прав: автором одного из наиболее сенсационных писем был он, Буллинг. Почему эта информация не получила более широкой огласки, понять трудно, но многие и теперь продолжают верить в подлинность писем Потрошителя.

Холмс продолжал расследовать убийства, но методы его работы вскоре породили неизбежные трудности. Помощник комиссара Роберт Андерсон, принужденный согласиться на участие в расследовании сыщика-консультанта, наивно предполагал, будто Холмса можно держать в узде.

Андерсон сотрудничал с Холмсом, когда они оба боролись с ирландским терроризмом в начале десятилетия, и до известной степени доверял частному сыщику. Холмс ему даже нравился. Но он не желал, чтобы тот совал свой нос в дело Потрошителя, если этого можно избежать. Он, похоже, надеялся, что Холмс будет скрупулезно соблюдать все его указания.

Холмс, работать с которым вообще было нелегко, смотрел на ситуацию иначе. Столь же падкий на похвалы своему искусству, как барышня на похвалы ее красоте (по замечанию Уотсона, сделанному в «Этюде в багровых тонах»), он нуждался в деликатном обхождении и в свободе действий, которые Андерсон не собирался ему предоставлять. Его манера исчезать на несколько дней в Ист-Энде и возвращаться в Скотленд-Ярд под маскарадной личиной развязно-хвастливого лоточника с загадочными отчетами о продвижении в деле не завоевала ему любви Андерсона, равно как и других старших полицейских чинов. Тем не менее он добился результатов там, где многие другие потерпели неудачу.

Поройтесь в мемуарах полицейских, причастных к делу Потрошителя, от сэра Роберта Андерсона до Уолтера Дью, и вы наткнетесь на множество указаний, что кто-то – обычно полицейский, чьи воспоминания вы читаете, – знал, кем был Потрошитель, или, по меньшей мере, догадывался, имея на то веские основания. К несчастью, среди мемуаристов не отыщется и двоих, чьи выводы совпадали бы.

Часто встречаются предположения, что Потрошитель покончил с собой вскоре после убийства Мэри Келли. Все они восходят к Холмсу, который первый пришел к выводу, что убийцы нет в живых, и начал обретать сторонников в верхних эшелонах полиции.

Новые схожие убийства, особенно Розы Майлет и Элис Маккензи, заставили многих разувериться в этом предположении, но не Холмса. Он указал, что смерть Майлет, скорее всего, последовала от естественных причин, а убийца Элис Маккензи был левшой, в отличие от уайтчепелского злодея. Для Холмса все улики с полной очевидностью указывали только в одном направлении.

К весне 1889 года Холмс не сомневался, что знает Потрошителя. Убийцей, терроризировавшим Ист-Энд, был некий Монтегю Друитт. Труп Друитта, барристера, получившего образование в Оксфорде[50]50
  До Оксфорда Друитт учился в Винчестере, возможно в одно время с Уотсоном, хотя и был на пять лет моложе. – Автор.


[Закрыть], и по совместительству помощника учителя, который происходил из семьи с длинной историей психических отклонений, выудили из Темзы 31 декабря 1888 года.

Холмс, только-только привлеченный к расследованию, незамедлительно решил, что Потрошитель мог покончить с собой. Благодаря обыкновению выискивать в газетах сообщения с криминальным подтекстом он наткнулся на заметку о кончине Друитта на страницах малоизвестной газетенки, выходящей в Западном Лондоне, и был заинтригован.

Знакомство с жизнью Друитта поначалу заставило его усомниться, что это и есть Потрошитель. Адвокат проживал в Блэкхите, и из расписания поездов следовало, что он никак не мог добраться до Ист-Энда в требуемые часы. Холмс к тому же установил, что Друитт – заядлый спортсмен и принимал участие в крикетном матче в Блэкхите 8 сентября, каких-нибудь шесть часов спустя после убийства Энни Чэпмен.

Однако юридическая контора Друитта находилась в доме 9 по Кингз-Бенч-уок, вблизи Уайтчепела, и, как это ни маловероятно, убийца-психопат все-таки способен был лихо отбивать мяч вскоре после совершения убийства.

Совпадения дат убийств и перемещений Друитта, а также соответствие его внешности описаниям мужчины, которого несколько свидетелей видели с жертвами, произвели на Холмса достаточное впечатление, чтобы он начал копать глубже.

После очередной вылазки в Ист-Энде он как будто нашел неопровержимые доказательства того, что Друитт имел вкус к жизни подонков общества и к посещению пивных и притонов Уайтчепела. Окончательно Холмс уверился в вине Друитта после беседы с братом последнего, когда выяснилось, что этот единственный живой родственник покойного адвоката перед убийством Мэри Келли заподозрил Монтегю. Трудность заключалась в том, чтобы убедить других.

Партизанские методы Холмса обернулись против него. Неприятие, которое он возбудил в Андерсоне и других полицейских чинах, мешало ему доказать, что он верно установил личность убийцы. В конце концов ему надоело отстаивать очевидную для него истину, которую упрямо относили к одной из множества прочих возможностей, и он с отвращением устранился от расследования.

Единственное уцелевшее свидетельство, что Холмс раскрыл тайну Джека Потрошителя, представляет собой памятная записка Мелвилла Макнотена, одного из высоких полицейских чинов, причастных к расследованию. «Полученные мною из частного источника сведения, – пишет Макнотен, имея в виду Холмса, – не оставляют сомнений, что родные подозревали этого человека в причастности к уайтчепелским убийствам. Есть сведения, что он был сексуальным маньяком».

Каким бы важным ни было дело Потрошителя для британцев, каких бы усилий оно ни стоило Холмсу, не оно стало наиболее значимым расследованием 1888 года в глазах Уотсона, ведь в сентябре того года в дом 221-б по Бейкер-стрит пришла Мэри Морстен спросить совета Холмса относительно тайны, окружавшей смерть ее отца.

Мэри Морстен родилась в 1861 году в Индии и была дочерью офицера одного из индийских полков. Матери она лишилась в раннем детстве, и еще девочкой ее отослали для получения образования в Шотландию, где она жила в эдинбургском пансионе. В 1878 году после таинственного исчезновения ее отца она осталась совершенно одна и была вынуждена зарабатывать себе на жизнь в качестве гувернантки.

Загадочные объявления в «Таймс», призывавшие ее сообщить свой адрес, привели к ежегодной присылке ей ценной жемчужины и в конце концов к письму, приглашающему на встречу с анонимным благодетелем. Оно и явилось непосредственной причиной ее появления на Бейкер-стрит.

Представление о ее наружности мы можем составить только со слов Уотсона, тут же потерявшего голову. Однако ясно, что Мэри Морстен была привлекательной особой.

Это была совсем молодая девушка, блондинка, хрупкая, изящная, одетая с безупречным вкусом и в безупречно чистых перчатках. Но в ее одежде была заметна та скромность, если не простота, которая наводит на мысль о стесненных обстоятельствах. <…> Лицо ее было бледно, а черты не отличались правильностью, но зато выражение этого лица было милое и располагающее, а большие синие глаза светились одухотворенностью и добротой. На своем веку я встречал женщин трех континентов, но никогда еще не доводилось мне видеть лица, которое так ясно свидетельствовало о благородстве и отзывчивости души.

Что Уотсон сразу же был покорен Мэри Морстон, ясно из его собственных слов. Он записывает, как после встречи с ней «сидел и размышлял, пока мои мысли не приняли столь опасное направление, что я поспешил за письменный стол и яростно набросился на только что появившийся курс патологии».

И на нее, видимо, произвел впечатление галантный и добросердечный доктор. Только обстоятельства стояли на пути к браку, которого и он и она как будто желали с самого начала. На протяжении событий, излагаемых в «Знаке четырех», все время кажется, будто раскрытие тайны, окружающей жизнь Мэри Морстен, неизбежно воздвигнет непреодолимый барьер надеждам Уотсона. Сокровище Агры, сердце этой истории, сделает неимущую гувернантку одной из богатейших наследниц Англии, никак не подходящих в невесты бывшему армейскому врачу на пенсии.