Текст книги "Слэм"

Автор книги: Ник Хорнби

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

6

Мой день рождения – единственный день в году, когда моих маму и папу можно застать в одной комнате. Они утверждают, что остаются друзьями, а что было, то быльем поросло, но они никогда не видятся, если нет особого повода, относящегося ко мне. Если бы я был футбольной звездой, или, не знаю, скрипачом в школьном оркестре, или кем-то еще в этом роде, они бы, может, ходили посмотреть на меня. Но, к счастью для них, у меня нет и не было ничего, кроме дней рождения. Я участвовал в нескольких скейтинговых соревнованиях, но маме с папой я о них не сообщал. Такие состязания и так достаточно трудны – без забот о том, не поругаются ли они, вспомнив, кто кому что говорил пятнадцать лет назад.

Как вы можете заметить, я был в подходящем настроении, когда пришло время пить мой именинный чай. Родители, казалось, говорили только, каким я был маленьким, на что это было похоже, хотя старались не упоминать о том, как это было трудно. Всегда всплывала история о том, как мама сдавала экзамены в школе, а бабушка тем временем убаюкивала меня и носила взад-вперед по коридору. (Мама завалила математику, потому что в середине экзамена ей пришлось покормить меня грудью – все равно я не успокоился.) Когда все эти воспоминания заканчивались, один из них вечно говорил: «Хорошо, что теперь мы можем над этим посмеяться». Если подумать, это означает, что прежде все было не очень-то весело. Именно на этом дне рождения я смог впервые почувствовать, насколько несмешно это было. А когда они не говорили о том, как тяжело было, когда я был маленький, они начинали рассказывать о том, как я подрос, и не могли поверить тому, как быстро идет время, и бла-бла-бла. И это тоже не помогало. Я не чувствовал себя взрослым – я по-прежнему хотел на ручки к маме, – и время шло очень медленно. Они расписывали мою жизнь, которая, как казалось мне, длилась целую вечность. А если Алисия беременна, это значит... Я не хотел думать об этом, не хотел думать о том, что будет завтра, или послезавтра, не говоря уж о следующих шестнадцати годах.

Я не мог, конечно, есть торт. Я сказал всем, что у меня что-то с желудком, и мама вспомнила, как я ходил в туалет во время завтрака, когда на самом деле посылал сообщение Алисии. Так что я просто сидел и ковырялся в еде, и выслушивал их истории, и вертел в руках мобильник. У меня, правда, даже не было искушения включить его. Я хотел еще на один день продлить мою прежнюю жизнь.

Все-таки я задул свечи.

– Речь! – воскликнул папа.

– Нет.

– А можно тогда я скажу?

– Шестнадцать лет назад в этот день, – сказал папа, – твоя мама лежала в Виттингтонской больнице и издавала ужасный вой...

– Спасибо, – сказала мама.

– Я опоздал, потому что работал с Фрэнком, царствие ему небесное, а мобильников тогда не было, и, пока меня разыскали, прошла целая вечность.

– Что, Фрэнк умер? – спросила мама.

– Нет, но я же его больше никогда не видел, правда? Ну, так или иначе, сел я на автобус, который идет по Холлоуэй-роуд, сам знаешь, что это такое. По пути он сломался, так что мне пришлось припустить туда вприпрыжку. Когда добежал, я был никакой. Мне было семнадцать лет, а меня знобило и колбасило, как старика. И я смолил сигарету за сигаретой. Ну ладно. Сел я на клумбу рядом с больницей, чтобы отдышаться, и тут...

– Люблю эту историю, – сказала мама. – Мы выслушиваем ее каждый год. И каждый раз в ней нет места ни Сэму, ни его матери. У нас есть только один человек, который переживает: первенец у него родился, как же! И это человек, который бежал по Холлоуэйской дороге.

– Когда я последний раз смотрел на этот мир, – огрызнулся отец, – женщины в нем еще не захватили всю власть. Мужикам разрешалось словечко вставить. Может, на следующий твой день рождения, сынок, мы все будем уже за решеткой, с бандюгами. Так давай-ка в последний раз насладимся свободой.

Посмотришь сейчас на моих родителей и не поверишь, что они выросли в одном городке, в одном веке, не говоря уж о том, что были женаты. Не говоря уж... Нет, об этом не надо думать. Она пошла одной дорогой, он – другой, и... На самом деле это не совсем так. Мама осталась здесь, папа переехал в Барнет. Но мама прошла большой путь, а папа остался на том уровне, где был.

У них есть только одно общее, и это общее объясняется с вами сейчас. Они даже беседовать друг с другом не в силах ни о чем, кроме меня, и я не могу утверждать, что это вызывает во мне настоящую гордость. Просто некоторые люди не способны общаться наедине.

Вам может показаться, что я провел день в размышлениях о том, что произошло. Как будто это был не мой день рождения, а день рождения того, кто еще не родился. В этот день нас было трое. А сколько будет, когда мне исполнится семнадцать?

Вечером мы с мамой так никуда и не пошли. Я сказал, что еще неважно себя чувствую. Мы смотрели телевизор и ели тосты с яйцами, а потом я пошел к себе в комнату побеседовать с Тони.

– Алисия, возможно, беременна, – сказал я ему. – Я обосрался от страха.

– Она сказала мне, что сделала тест и что я должен готовиться к тому, что стану папашей, – ответил Тони.

– И что ты почувствовал? – спросил я его. Я знал ответ, но хотел поддержать разговор.

– Это было не совсем то, чего я ждал, но в то же время я был счастлив.

– Только вот тебе было двадцать четыре, когда родился Рили, – возразил я. – И ты успел скопить денег. Ты мог позволить себе быть счастливым.

И вот настало время для того, о чем я говорил раньше: то, о чем не могу точно сказать, в действительности ли это случилось.

– Трюки – это странная вещь, – сказал ТХ. – Я в высшей степени горд некоторыми из них, которые я изобрел, а другие кажутся смешными, когда я вспоминаю их, и я сам не знаю – что я себе думал в то время?

Я посмотрел на него. Я знал, о чем он – о скейтинговых трюках. Он пишет об этом в самом конце книги, перед тем как еще раз все эти трюки перечислить. Но к чему это сейчас? Я не хочу слышать о скейтинговых трюках.

– Да, спасибо, парень, – поблагодарил его я.

Я завязал с ним. О серьезных вещах с ним говорить было бесполезно, пусть даже он сам был папашей. Я пытался объяснить ему, что весь мой мир рушится, а он мне про мактвист или про флипы. Я решил сорвать этот плакат к черту – беременна Алисия или нет. Пора убрать его. Если он такой крутой, почему не поможет мне. Я к нему относился как к Богу, но он не Бог. Он никто. Просто скейтбордист.

– Как эти ребята в парке не побили меня, сам не знаю, – сказал ТХ. – Я иногда совсем становлюсь идиотом.

– Ты упоминал уже об этом, – ответил я.

А потом ТХ вытворил со мной такое, будто он Бог и есть.

Я понимаю, это звучит глупо, но обычно вы в курсе того, что с вами нечто случается, правда? Ну а я – нет. Теперь нет. Большая часть этой истории, которую я вам рассказываю, реально случилась, но в ней есть небольшая часть – странная часть, в которой я не совсем уверен. Я почти убежден, что она мне не приснилась, но на книге Тони Хоука, а это моя библия, клясться все-таки не стал бы. И вот сейчас мы переходим именно к этой части, и все, что я могу сделать, – сказать об этом прямо. Приготовьтесь шевелить мозгами. Допустим, вас ночью похитил незнакомец, а перед завтраком вернул в вашу постель. Если это приключилось с вами – вы сидите, едите свои хлопья в молоке и думаете: на самом деле это было или померещилось? И озираетесь в поисках доказательств. Так и я. Улик я не нашел, но все еще ищу.

Вот что, думаю, случилось. Я не помню, как лег и уснул; помню только, как проснулся. Проснулся в середине ночи. Это была не моя постель, и в кровати был кто-то еще, кроме меня, и плакал ребенок.

– О черт!..

В постели со мной была Алисия.

– Твоя очередь, – сказала она.

Я промолчал. Я не знал, где я и что я, и не представлял себе, что значит «твоя очередь».

– Сэм, вставай! Он проснулся. Твоя очередь!

– Хорошо... – ответил я. – Для чего моя очередь?

– Он точно не голодный, – сказала Алисия. – Значит, его надо перепеленать или сменить подгузник. Мы не меняли ему подгузник с тех пор, как легли.

Следовательно, это мой ребенок, и это мальчик. У меня есть сын. Об этом бы я узнал, если бы не выключил свой мобильник.

– Не могу, – сказал я.

– Что значит – не можешь?

– Не знаю как...

Я понимал, что для нее это должно звучать странно. У меня была масса времени, чтобы всему этому научиться, но Алисия легла в постель с другим Сэмом, правда? Она легла с тем, кто по меньшей мере знал, что он отец. А если он знает, что он отец, то уж точно ему случалось и перепеленать ребенка, и поменять подгузник. Беда была в том, что я-то не тот Сэм. Я – Сэм, который выключил мобильник, чтобы не узнать, беременна или нет его бывшая девушка.

– Ты проснулся?

– Не совсем.

Она толкнула меня локтем. Удар пришелся как раз под ребра.

– Ой!

– А теперь?

– Не совсем.

Я знал, что она меня еще раз ударит, но это было лучше, чем вставать и делать что-то страшное с этим ребенком.

– Ой, ой! Больно же!

– Теперь проснулся?

– Не совсем.

Алисия включила ночник и посмотрела на меня. Выглядела она ужасно, честно говоря. Она прибавила в весе, так что лицо ее округлилось, глаза опухли от бессонницы, волосы были растрепаны. Я увидел, что мы в ее спальне, но выглядит она совсем по-другому. Например, мы спали в двуспальной кровати, а у нее была полуторная. И она сняла плакат с Донни Дарко, повесив на его место всякие детские штучки. Я разглядел ужасную розово-голубую азбуку с изображениями зверушек.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Я как будто сплю, как бы ты меня сильно не била. Я и сейчас сплю. Говорю во сне.

Это, конечно, была ложь.

Ребенок заходился в крике.

– Да возьми ты этого чертового ребенка!

Я был смущен, конечно, но кое-что начал понимать. Например, я знал, что не должен спрашивать, сколько ребенку месяцев или как его зовут. Это могло вызвать у нее подозрения. И не имело большого смысла объяснять ей, что я не тот Сэм, про которого она думает, что кто-то типа Тони Хоук-скейтер, поместил меня в какую-то машину времени, что ли, чтобы я лучше в себе разобрался.

Я встал. На мне была футболка Алисии и трусы, которые я надел тем утром – или какое там было утро? Ребенок лежал в кроватке, стоявшей в ногах нашей постели. Лицо его было красным от крика.

– Понюхай его попку.

– Что?

– Понюхай его попку! Не надо ли сменить подгузник?

Я наклонился и приблизил лицо к ребенку. Я дышал ртом, чтобы ничего не унюхать.

– Думаю, все в порядке.

– Покачай его немного.

Я видел, как люди укачивают младенцев. Это было нетрудно. Я поднял его на руки, и головка его упала на сторону, как будто у него не было шеи. Он закричал еще сильнее.

– Что ты там делаешь? – спросила Алисия.

– Не знаю, – ответил я. Я действительно не знал. Понятия не имел.

– Ты что, с ума сошел?!

– Немного.

– Возьми его правильно!

Я, конечно, не особо представлял себе, что она имеет в виду, но предположение у меня было. Я подложил одну руку ребенку под голову, другую под спинку, прижал его к груди и стал помаленьку укачивать. Через какое-то время он перестал плакать.

– Ну и времечко, черт его подери!.. – выругалась Алисия.

– Что мне теперь делать? – спросил я.

– Сэм!

– Что?

– У тебя как будто болезнь Альцгеймера.

– Может, и так.

– Он спит?

Я взглянул на малыша. Как это можно определить?

– Не знаю.

– Так посмотри.

Я осторожно освободил руку, которой держал ребенка, и легонько шлепнул его. Он опять заплакал.

– Спал. Но больше не спит.

Я опять прижал его к груди и стал баюкать. Теперь я не останавливался и продолжал укачивать его, Алисия уснула, а я стоял один-одинешенек, прижимая к груди своего сына. Я не возражал. О многом надо было мне подумать. Например: я все еще здесь? Какой из меня вышел папаша? Как мы с Алисией стали жить вместе? Простили ли меня мама с папой? Что я делаю целыми днями? Вернусь ли я обратно в свое время? У меня, конечно, не было ответа на все эти вопросы. Но если я реально заброшен в будущее, утром пойму это. Через какое-то время я положил ребенка в кроватку и лег обратно в постель. Алисия обняла меня, и я немедленно уснул.

Когда проснулся, я решил, что это был вещий сон. Я пошевелил ногой под одеялом, чтобы посмотреть, не задену ли Алисию. Но там никого не было, и я открыл глаза. Первая вещь, которая бросилась в глаза, был детский розово-голубой алфавит на стене. Я осмотрелся и заметил пустую кроватку. Я все еще находился в комнате Алисии.

Я встал и натянул брюки, висевшие на стуле Алисии. Это были мои брюки, я их узнал, но трусы под ними были новыми. Это был, должно быть, чей-то рождественский подарок, петому как мне трудно было представить себе, что я мог такие трусы купить. Они были с пуговицами, а я никогда трусы на пуговицах не покупаю – с ними куча возни.

Я прошел на кухню, чтобы увидеть, есть ли там кто, и там были Алисия, ее мама и папа. Там же был и ребенок. Он лежал на руках Алисии, зажав в ручке маленькую пластмассовую ложку и глядя на лампочку, горящую на потолке.

– Привет, Спящая Красавица, – сказала мама Алисии.

– Привет, – ответил я. Я хотел сказать: «Привет, миссис Бёрнс», но не знал, обращаюсь ли и сейчас к ней таким же образом, и мне не хотелось начинать день с разговоров о болезни Альцгеймера.

– Ты так странно вел себя ночью, что я дала тебе отоспаться, – сказала Алисия. – Тебе уже лучше?

– Не знаю, – ответил я, – а который час?

– Почти восемь, – ответила Алисия, как будто восемь утра – это обеденное время. – Но Руф ведет себя хорошо.

Я понятия не имел, что это значит.

– Вот как?

«Вот как» – самое безопасное, что можно сказать.

– Да. Семь пятнадцать. Ты хороший мальчик, Руф, правда? Да, хороший.

И она приподняла младенца и сдула крошку, прилипшую к его животику.

Этого ребенка – моего ребенка, ребенка Алисии, нашего ребенка – звали Руф. Чья это была идея? Что это значило? Может, я плохо расслышал? Может, мальчика звали Рут? Я скорее мог представить себе, что его зовут Рут, чем Руф. Рут, по крайней мере, имя. Правда, женское.

– Что у нас сегодня? – спросил папа Алисии.

– Днем я иду в колледж, а Сэм присмотрит за Ру-том, – сказала Алисия.

Честно говоря, она опять сказала «Руф», но я решил до поры до времени держаться за Рута. Это имя не доставит ему неудобств, пока он не пойдет в школу. А там уж он отбросит это дерьмо к черту.

– Ты идешь в колледж сегодня утром, Сэм?

– Думаю, да, – сказал я.

Впрочем, я не был уверен, потому что вообще не знал, что хожу в колледж, и где этот колледж, и что я там изучаю.

– Твоя мама поможет нам сегодня днем, да?

– Она... Сегодня...

– Да. Ты говорил, что она сегодня днем свободна.

– А, да... Значит, я ухожу, а она приходит.

– Это ты уж сам с ней договорись. Лучше позвони ей.

– Да-да, сейчас.

Мама Алисии взяла в руки чашку чая.

– Завтракай, если хочешь успеть в колледж, – сказала она.

На столе стояла миска молока и хлопья, я взял того и другого, и никто не сказал ни слова. По крайней мере, что-то я сделал как надо. Выглядело все так, будто я играю в какую-то игру, правила которой знают все, кроме меня. В любой момент я могу сказать или сделать что-то не то – и проиграю. Я пытался все обдумать. Занятия в колледже начинаются, должно быть, в девять, и мне, вероятно, нужно полчаса, чтобы добраться туда. В Лондоне до большинства мест полчаса езды. Я решил выйти в полдевятого. А до тех пор попытаюсь узнать, где это.

Хоть мне и не нужно было туда, я спустился в туалет под лестницей, заперся и оставался там больше, чем обычно люди сидят в туалете.

– У тебя все в порядке? – спросила мама Алисии, когда я вышел.

– Чуть-чуть с кишечником не в порядке.

– В колледж-то пойти сможешь?

– Да-да.

– Так идти нельзя. Пойди и надень пальто!

Моя куртка висела в прихожей среди других пальто. Я сделал так, как мне сказали, взяв куртку с собой. Потом я прошел на кухню, надеясь, что кто-то скажет мне что-то вроде: «Поторопись, Сэм, а то опоздаешь на автобус номер 8, идущий до такого-то и такого-то колледжа, и не успеешь в аудиторию 19 на лекцию по живописи и дизайну». Но никто ничего такого не сказал, и потому я сказал всем «до свидания» и просто ушел.

Я не знал, куда идти, и потому пошел домой. Там никого не было, и у меня не было ключа, так что это была пустая трата времени, но моя задача в том и заключалась, чтобы как-то провести время, так что я не имел ничего против. Я немного походил вокруг да около. Ничего не изменилось. Никто на летящем мотороллере не просигналил на всю округу. Это было просто будущее, а не такое, знаете ли, Будущее с большой буквы.

Слоняясь туда-сюда, я размышлял. В основном я повторял, снова и снова, одну простую мысль: у меня есть ребенок, у меня есть ребенок, у меня есть ребенок. Или: у меня будет ребенок, у меня будет ребенок, у меня будет ребенок (видите ли, я даже не мог точно сказать, есть уже у меня ребенок или только будет – закончилась моя прежняя жизнь навсегда, или ТХ как-нибудь вернет меня назад). И я думал о том, как поселился в доме Алисии и сплю с ней в одной постели, и я мечтал узнать результаты последних скачек, чтобы поставить на этих лошадей, если я когда-нибудь вернусь в свое время.

И еще я размышлял над тем, как ТХ сделал это, если это он. Я это видел так: если бы он сделал это раньше, до того, как у меня был секс с Алисией, в этом был бы смысл. Он мог таким макаром преподать мне урок. Если бы меня волшебным образом перенесли в будущее тогда, я мог бы прикинуть, ну, знаете: «Ага! Я пока что не хочу ребенка. Лучше вообще обойтись без секса». Но сейчас для урока поздновато. Если вернуть меня в мое время, там у меня будет на мобильнике сообщение о том, что моя бывшая девушка беременна, – ну и чему я могу в такой ситуации научиться? Это примерно то же самое, как если бы ТХ сказал: «Ты, сосунок! Не надо было тебе сексом заниматься!» (Это подразумевает только меня, а не таких, как сам он. К нему это не относится.)

Я вновь отправился домой и увидел Кроля, сидящего на ступеньках перед дверью в свою квартиру. В ногах у него лежала его доска, и он курил, похоже, не простую сигарету.

– Эй, Сэмми! Ты куда подевался?

Сначала я не хотел с ним говорить, потому что не мог ни с кем общаться без того, чтобы не выглядеть идиотом. Но потом я понял, что Кроль – идеальный собеседник для такого случая. Нельзя выглядеть как идиот, если разговариваешь с Кролем, если только рядом нет кого-то еще. Кроль не заметит. Я скажу ему все равно что, и он: а) не заметит этого и б) все равно об этом забудет.

Например:

– Сэм, – сказал он, когда я к нему подошел, – я хотел тебя спросить. Сколько лет твоей маме?

– Мы уже это обсуждали, Кроль, – ответил я.

– Че, серьезно?

– Да.

Он пожал плечами. Он все еще не вспомнил, но был готов принять на веру мои слова.

– Когда ты меня в последний раз видел? – спросил я.

– Не знаю. Как будто целая вечность прошла.

– Я был с ребенком?

– Ой, Сэмми, Сэмми, – забормотал он. – Такое уж ты мог бы запомнить. Даже я бы и то этого не забыл.

Я не так был в этом уверен.

– Я не то что забыл, – пояснил я. – Но я не помню, говорил ли тебе или нет.

– А и говорить не надо было. Я же тебя сто раз с ним видел. Ты приносил его показать своей маме, да? Малыш... как бишь его?

– Рут, – ответил я.

– А! Рут... Нет. Не так...

– Руф?

– Да, вот оно! Руф. Забавное имя. Что оно значит?

– Не знаю. Это идея Алисии.

– Я вот думаю, это не оттуда ли, знаешь, где... Как это называется?

– Не понимаю.

– А бруклинского Бэкхема знаешь?

– Да.

– Было написано, что, где он был, там...

– Запутал ты меня, Кроль.

– Дэвид Бэкхем со своей бабой, которая «Спайс», занимались сексом в Бруклине. И через девять месяцев у них родился ребенок. Такое слово... Мальчика Бэкхема... это самое... в Бруклине.

– Зачали?

– Точно. Я и думаю, вы его на крыше [2]2
  Игра слов. Roofпереводится с англ. как «крыша».


[Закрыть]зачали?

– Вот ты о чем! Нет.

– Это так, в голову пришло, – извинился Кроль.

– Так ты меня здесь видел много раз? – спросил я.

– Ага.

– Но я здесь больше не живу?

– Нет. Ты к девушке своей переехал и к ребенку вашему, говорят.

– Кто говорит?

– Ты и говорил. Что это ты выспрашиваешь? Сам про свою жизнь ничего не знаешь?

– Честно, Кроль? Что-то со мной случилось. Год жизни забыл – как корова языком слизнула.

– Ух ты!

– Да. Прямо сегодня. В голове моей сведения годичной давности. И я знать не знаю, что со мной случилось. Что у меня есть ребенок – и то не знаю. Хожу как чокнутый. Мне помощь нужна. Можешь кое-что рассказать? Кое-какую информацию...

– Хорошо. Ладно. Информация.

– Ага. Все, что может быть полезно, на твой взгляд.

– Кто победил в шоу «Большой Брат», перед тем как ты отрубился?

– Это не то, что я ищу, честно говоря, Кроль. Я пытаюсь выяснить, что со мной случилось, а не с целым миром.

– Это я знаю. У тебя родился ребенок, и ты переехал к своей девушке. А потом ты исчез.

И он издал звук, который должен был изобразить исчезновение: «Пффить!»

У меня холодок прошел по коже, будто я в самом деле перестал существовать.

– Приятно видеть, что это не так, – сказал Кроль, – потому что ты не первый человек в моей жизни, которого как корова языком слизала. Был парень по имени Мэтью, и я как-то ищу его, а он как раз...

– Спасибо, Кроль. До встречи!

Я был не в настроении выслушивать его истории.

– Ага. Ну да...

По дороге обратно к дому Алисии я нашел в кармане двухфунтовую монету и остановился у «Макдоналдса», чтобы купить чего-нибудь поесть. Я не помнил, сколько стоил чизбургер с картошкой фри, когда я в последний раз ел здесь, но не похоже было, что он сильно подорожал. Он не стоил тысячу фунтов или что-то в этом роде. Я еще колы смог купить, и осталась сдача. Усевшись за угловой столик в одиночестве, я начал есть свой бургер, но прежде чем откусил кусочек, меня громко стала приветствовать какая-то девчонка.

– О! Сэм, Сэм!

Я напрягся. Я никогда не видел эту девушку прежде. Она была негритянкой, лет семнадцати или около того, и с ней был ребенок. Она вынула ребенка из коляски, посадила к себе на колени и начала есть.

– Иди сюда! – позвала она меня за свой столик.

Мне не хотелось туда идти. Но откуда я знал, может, мы с ней лучшие друзья? Я снова сложил все на поднос и пошел к ней через весь зал.

– Как дела? – спросил я.

– Ну, ничего. Только полночи спать не могла.

– Ужас, правда?

Кажется, это то, что надо сказать. Молодые родители часто так жалуются друг другу.

– Как Руф? – спросила она.

Его определенно зовут Руф. Все его так называют.

– Спасибо, нормально.

– Видел кого-нибудь? – спросила она.

– Нет, – ответил я. И добавил: – Кого именно?

Я рассчитывал, что, узнав имена, пойму, что это за девушка и откуда я ее знаю.

– Ну, знаешь, Холли, например. Или Николь...

– Нет. – Я узнал целых два новых женских имени разом. – Целую вечность их не видел.

Внезапно она подняла ребенка и понюхала его попку. Если у тебя ребенок, ты, видимо, проводишь за этим занятием половину жизни.

– Фф-у. Пойдем-ка, юная леди...

– Можно с вами? – спросил я.

– Зачем? Сменить ей подгузник?

– Хочу посмотреть, как ты это делаешь.

– Зачем? У тебя же это хорошо получается.

Откуда она знает? С какой стати я сменял подгузники Руфу у нее на глазах?

– Да, но... Мне не нравится... Хочу попробовать немного иначе.

– Не так много способов снимать и надевать подгузники, – улыбнулась она.

Я решил держать язык за зубами, чтобы не сморозить новую чушь. Мы спустились по лестнице.

– Нам придется пойти в женский туалет, ты в курсе? – спросила она.

– Нормально, – ответил я.

Это не выглядело нормально, но меня реально беспокоило, как я буду менять подгузники. Судя по тому, что я видел ночью и утром, существовало не так много вещей, которым я не мог бы научиться сам. В основном все сводилось к тому, чтобы поднять ребенка и правильно взять его – это я могу. Правда, я даже не знаю, как раздевать ребенка. Я боюсь переломать при этом ему руки и ноги.

Слава богу, в женском туалете никого не было. Она открыла пристенный складной стол и положила на него ребенка.

– Я делаю это вот так... – сказала она.

Она как будто разорвала надвое то подобие комбинезончика, в котором находился ребенок (и когда она сделала это, я увидел множество кнопочек на штанишках и вокруг попки), потом потянула ножки ребенка на себя и ослабила тесемки по краям подгузника. Затем одной рукой задрала ножки, а другой взяла влажную салфетку и ею промокнула попку. Испражнения сами по себе были не так уж и ужасны. Их было немного, и они пахли скорее как молоко, чем как собачье дерьмо. Потому я и не хотел делать этого ночью. Я боялся, что это пахнет собачьим дерьмом, или человечьим, все равно, и меня вырвет. Моя новая знакомая сложила грязный подгузник, бросила его в синий мусорный мешок для влажных отбросов и за десять секунд натянула новый подгузник.

– Ну как? – спросила она.

– Восхитительно! – ответил я.

– Что? – спросила она.

– Просто блеск, как ты это проделываешь, – сказал я, и я в самом деле так думал. Это была самая невероятная вещь, какую я видел в жизни. Во всяком случае, это была самая невероятная вещь, какую я видел в женском туалете.

– Но ты умеешь это делать сам, – сказала она.

– Умею?

Я не мог этому поверить. Если я научился такому за считанные недели, значит, я умнее, чем сам о себе думал.

В кармане моей куртки оказалась связка ключей, так что я смог сам войти в дом Алисии, после того как минут двадцать тыкался не тем ключом не в то отверстие. Моя мама была уже здесь; она сидела за кухонным столом и держала на руках Руфа. Она выглядела старше, моя мама, и не на год старше, а больше, если понимаете, что я имею в виду, и я надеюсь, что морщины на ее лбу появились не из-за меня. И все-таки я был так рад увидеть ее! Я почти побежал к маме, но скорее всего я виделся с ней вчера, так что, если бы я бросился в ее объятия, это выглядело бы странно.

– Это папка, – сказала она, и я, разумеется, начал озираться, ища того, к кому относились эти слова, а потом рассмеялся, как будто это была шутка.

– Алисия впустила меня, но она решила пройтись, – сказала мама. – Вернее, я заставила ее выйти подышать воздухом. Мне показалось, она выглядит неважно. А больше никого нет дома.

– Ну и посидим втроем, – ответил я. – Это славно.

Я решил, что слов достаточно. Я, моя мама и ребенок – это мило, правда? Но я чувствовал себя по-прежнему неуютно, потому что не знал, о чем говорить. Может, я в этой жизни ненавижу маму, или она меня, или мама с Руфом терпеть не могут друг друга... Откуда я знаю?

– Как твой колледж?

– Все в порядке, – ответил я.

– Алисия говорила мне, что у тебя неприятности.

Это было что-то вроде компьютерной игры – пробираться по миру будущего. Надо было смотреть себе под ноги и не медлить. Ты идешь по прямой дороге, и вдруг что-то появляется прямо перед тобой, и надо сворачивать. Почему у меня должны быть неприятности. Я решил, что их не будет.

– А... – сказал я, – это. Это ничего.

Она посмотрела на меня.

– Точно?

– Да. Честно.

И я говорил честно, как ни посмотри.

– Как дела? – спросила она.

– Более или менее. А у тебя как?

Я не хотел разговоров о себе, потому что о себе я на самом деле ничего не знал.

– Да все нормально, – ответила она. – Очень устала.

– Ох, ну...

– Ну и парочка, да?

И она засмеялась. Или издала звук, который чем-то напоминал смех. Почему мы – парочка? Что она имела в виду? Я миллион раз слышал, как люди, похожие на мою маму, говорят: «Ну и парочка», но никогда не думал о том, что это может значить. Теперь я пытался вспомнить, когда и почему люди такое говорят. Внезапно мне удалось расслышать эти слова. В прошлом году или в позапрошлом, это зависит от того, какой сейчас год, мы оба получили пищевое отравление – нам подсунули какую-то гадость навынос. Мне было плохо, и ей было плохо, и мы по очереди бегали в ванную блевать. «Ну и парочка», – сказала она тогда. И другой раз... Мы с Кролем вернулись из Грайнд-Сити, оба все в синяках, у Кроля кровь из носу, у меня щека исцарапана. «Ну и парочка», – сказала она, когда увидела нас. Значит, это говорят, когда что-то идет не так, когда двое страдают или с ними не все в порядке и когда есть основания считать, что с ними это произошло по одной и той же причине.

– Мы пойдем погуляем с ним? – спросила мама.

– Да, хорошо бы, – ответил я.

– Тогда я схожу в туалет. В сотый раз сегодня.

Она подняла Руфа и передала его мне через стол. Мама сидела у окна, на кухонном стуле, и я не мог разглядеть ее как следует. Но когда она отодвинула стул и встала, я обнаружил, что у нее под джемпером – футбольный мяч.

– Мама! – воскликнул я. – Что это ты?..

И запнулся. Это был не футбольный мяч. Никакого мяча у мамы под джемпером не было. Моя мама была беременна.

Я издал звук:

– Упс!

– Знаю, – сказала она. – Я сегодня толстовато выгляжу.

Не помню, как я прожил остаток дня. Я, должно быть, выглядел рассеянным и странноватым, но мяч под маминым джемпером был для меня последней каплей. Если бы это будущее буквально наступило... Я имею в виду, что не так страшно, если бы это просто происходило день за днем. Но пропустить такой здоровый кусок времени... Это было скверно. У меня от этого голова шла кругом.

Мы положили ребенка в такой особый рюкзачок, который носишь спереди, а не сзади. Нес его я, потому что мама не могла, и, думаю, еще и потому, что это был мой ребенок, а не ее, и у меня от него вся грудь вспотела, а он спал себе. Мы пошли в парк и там ходили кругами вокруг маленького озерца, и я не пытался ничего сказать, так что по большей части мы молчали, но мама время от времени задавала мне вопрос. Например: «Как у вас сейчас с Алисией, ладите?», или «Нетрудно это – жить в чужом доме?», или «Ты уже думаешь о том, чем заниматься на следующем курсе?», а я отвечал на все «Нормально», «Не так уж и страшно» или «Не знаю». Мне представлялось, что это те слова, которые я могу сказать, зная ответ или нет. Мы зашли выпить по чашке чая, а потом я – извините, мы, если считать Руфа за отдельную личность, – провожал маму домой. Я не зашел с ней. А то бы захотел там остаться.

Назад я возвращался по берегу Нью-Ривер, а парень сидел на скамейке, в одной руке держа сигарету, а другой катая взад-вперед коляску.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Я Жилль, – напомнил он. – Виделись на курсах по уходу за...

Никогда в жизни я его не встречал. Он был довольно крутого вида, в клевом прикиде, немного меня постарше.

– Ты больше туда не вернулся, правда?

– Думаю, нет.

Дурацкий ответ. Я понял это, как только произнес его. Уж я-то должен знать, вернулся я или не вернулся куда-то! Даже если я там еще ни разу не бывал...

– Кто у вас? – спросил он, кивнув в сторону Руфа.

– Мальчик.

– Как зовут?

– Ох, – сказал я. – Это сложно.

Этот ответ мне самому нравился не слишком, но вдаваться в весь этот кошмар с Руфом мне тоже не хотелось.