Текст книги "Вечный бродяга Куприн"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Наталья Михайловна Солнцева
ВЕЧНЫЙ БРОДЯГА КУПРИН
(статья)

В середине 1910-х годов издатели гонялись за А. И. Куприным на лихачах, упрашивая его взять аванс под будущие публикации. Он мало кому уступал в русской литературе в славе, но нес ее на своих плечах легко – она не обременяла его значительностью и избранничеством. Он был предельно прост в своей славе. Она давала ему лишь одну радость – полную свободу делать то, чего, как образно заметил по этому поводу И. Бунин, его нога хочет, и посылать все к черту. Но прежде чем испытать такой успех, ему пришлось послужить в армии, поработать землемером, артистом, псаломщиком, управляющим; он грузил арбузы и преподавал в училище для слепых, служил лесным объездчиком и занимался зубоврачебным делом…

Отца своего, Ивана Ивановича, письмоводителя Спасской городской больницы, Куприн не помнил – тот умер от холеры, когда мальчику был год. В семье было еще две дочери. В 1873 году мать будущего писателя, Любовь Алексеевна, чьи родовые корни восходили к появившемуся на Руси в XV веке татарскому князю Кулунчаку, поселилась с сыном во Вдовьем доме в Москве. Куприну тогда было три года. В 1876 году она отдала мальчика в Разумовский сиротский пансион, а через четыре года он сдал экзамены во 2-ю Московскую военную академию, преобразованную в кадетский корпус, после окончания которого поступил в Московское Александровское военное училище. С этим училищем будут связаны судьбы героев произведений Куприна: его выпускником станет Ромашов из «Поединка», в нем учился Александров из «Юнкеров».

После окончания училища Куприн был зачислен в 46-й Днепровский пехотный полк, служил подпоручиком в провинциальных городках. Служба в армии отозвалась в творчестве сюжетами о муштре, скуке, шагистике, темами бессмыслицы, унизительности армейского быта, но она же способствовала формированию в Куприне комплекса рыцарства.

С тринадцати лет Куприн писал стихи. На свой первый гонорар за рассказ, написанный и опубликованный еще в юнкерские годы, он купил матери козловые ботинки и вдоволь наскакался на лошади в манеже. В армейские годы им были написаны повесть «Впотьмах», рассказы «Психея», «Лунной ночью», «Из отдаленного прошлого», «Ночлег», «Ночная смена», «Прапорщик армейский», «Поход» и другие.

Сами названия большинства из этих произведений говорят о том, что их тема – русская армия, та среда, в которой Куприн все-таки не прижился. В августе 1894 года он вышел в отставку, не имея ни гражданской специальности, ни научных знаний, ни бытового опыта, Начались его странствия по России, поиски заработков, овладение различными специальностями. И именно тогда он стал профессиональным писателем.

В 1896 году «Русское богатство» опубликовало повесть Куприна «Молох», которая станет в России хрестоматийным произведением, Писатель обратился не просто к теме заводского бытия, русского капитализма, человеческой зависимости от технического прогресса. В повести на современном материале были поставлены такие философские проблемы надвигающегося XX века, как личный выбор, необходимость и неизбежность, рок. Завод, это воплощение легендарного железного замка, принимает в сознании инженера Боброва образ добиблейского бога Молоха, требующего теплой человеческой крови, а реальная жизнь людей ощущается как нечто противоположное христианским нормам.

Через два года газета «Киевлянин» опубликовала купринскую повесть «Олеся», которая также стала классическим произведением русской литературы. Уже в этой повести лиризм, присущий прозе Куприна, обретает драматическое звучание. Характерная для литературы романтизма история о любви горожанина, интеллигента и «дикарки», лесной красавицы, «ведьмы» омрачена вторжением темных сил, злобной, дремучей стихии людского гнева, «мужицкой необразованности», как заметил конторщик, один из героев повести.

Ко времени появления в печати «Олеси» Куприн был известен как автор книги рассказов «Миниатюры» (1897). Состоялось его знакомство с И. А. Буниным, которое позже переросло в личную дружбу и в многолетнее литературное соперничество. А в 1901 году Куприн знакомится с А. П. Чеховым, переезжает в Петербург и входит в петербургскую литературную среду. Имя писателя получает всеобщее признание. Его перо одобрил сам Лев Толстой. В 1902 году Куприн женился на М. К. Давыдовой, дочери издательницы журнала «Мир Божий», – факт, косвенно, возможно, способствовавший стабильному положению писателя в обществе. В столичных журналах публикуются его рассказы «Болото», «Конокрады», «Белый пудель»… М. Горький вводит его в круг издательства «Знание», и в 1903 году «Знание» выпустило в свет сборник купринских рассказов. Наконец, в 1905 году слава Куприна достигла пика – Россия прочитала «Поединок».

В повести «Поединок» Куприн сказал об удушающей атмосфере российской жизни, о насилии государства над личностью, о беспросветности существования в российском захолустье, о гибели в поединке с косной средой. Герой повести – подпоручик Георгий Ромашов, обратясь к учению Л. Толстого, пришел к максималистскому и утопическому выводу о ненужности армии. Ромашов – романтик. Он верил: стоит человечеству сказать «не хочу», и войны не будет. В то же время он внимал идеям Ницше. Гибель Ромашова на дуэли символична. Так Куприн выразил драму душевного разлада, переживаемого русским интеллигентом начала века, в мироощущении которого – и Ницше, и Толстой, в чувствах – и честь, и униженность, в характере – и покорность, и стремление к волевому началу, а в окружении – «заедающая среда». Поэтому, как замечает с горечью один из персонажей повести – Назанский, все талантливое и способное «списывается», то есть уходит в отставку, остается невостребованным, а свобода человеческого духа тонет в духовной лени. Мимо «плывет огромная, сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные мысли, разрушаются старые позолоченные идолища», а люди стоят «в стойлах» и «ржут»: «Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!».

В следующем году Куприн написал «Гамбринус» – рассказ о неистребимости творческого начала в человеке, о слепой ярости и добре, о способности художника своей душой, своей волей противостоять насилию и при физических и моральных унижениях оставаться самим собой. «Гамбринус» стал славой русской литературы. Затем последовал рассказ «Изумруд» – исполненная лиризмом печали драматическая история о судьбе четырехлетнего жеребца и человеческом коварстве; затем – «Суламифь», восходящая к библейской «Песни Песней» вдохновенная поэма о любви царя Соломона, мудреца и поэта, о возлюбленной его Суламифи, седьмой и последней их ночи и о ревности царицы Астис; затем – «Гранатовый браслет», один из самых пронзительных и печальных рассказов в мировой литературе о великой любви, озаряющей жизнь самого обыкновенного человека – мелкого чиновника Желткова…

Каждый год писателя был ознаменован литературным триумфом. Порой триумф носил и скандальный характер. Так было с повестью «Яма» (1909–1915). Сам Куприн говорил по этому поводу:

«Ругают меня за первую часть „Ямы“, называют порнографом, губителем юношества, главное, автором грязных пасквилей на мужчин. Пишут, что я изображаю все в неверном виде и с целью сеяния разврата».

(Куприна К. А. Куприн – мой отец. М., 1979. С.39).

В «Яме» Куприн обращается к замалчиваемой и больной для русского общества теме проституции. Обитательницы публичного дома для писателя были ничем не хуже скрипача Сашки из «Гамбринуса» или Суламифи, и он рассказывает о них с неподдельным сочувствием. К. Чуковский вспоминал, как Куприн изучал обитательниц «Ямы» в Кузнецком переулке, недалеко от того дома, где жил Достоевский;

«…с таким азартом, с таким любопытством, словно он первооткрыватель какой-нибудь неизвестной страны, словно никто никогда не видал этих ям, словно на свете и не существует ничего интереснее, чем быт всевозможных Александрин и Тамар».

(Чуковский К. Современники // Собр. соч.: В 6 т. Т.2. М., 1965. C. 191).

* * *

Жизнь самого Куприна – яркий сюжет. В 1907 году он, полюбив сестру милосердия Е. М. Гейнрих, ушел из благополучного дома и женился на своей избраннице. О себе самом писатель сказал устами Платонова из «Ямы»: «Я бродяга и страстно люблю жизнь». Он увлекается воздухоплаванием, поднимается на воздушном шаре, совершает полет на аэроплане с известным летчиком Уточкиным, опускается в морские глубины в водолазном костюме, влюбляется в цирк, ходит на лыжах под парусом!.. Он любил природу и зверье. Любил и пображничать, что стало темой модных эпиграмм и шаржей; на одном из них Куприну мерещится Алексей Ремизов в образе черта. Об этих и других разнообразных моментах и фактах биографии писателя можно узнать, прочитав его повести и рассказы.

Куприн привлекал к себе внимание и своей натурой. Он был самолюбив и застенчив. Как вспоминал Бунин, в нем было много «татарского», было нечто «звериное» – чего стоило «одно обоняние, которым он отличался в необыкновенной степени» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 9. М., 1967. С. 393). И действительно, все в прозе Куприна дышит и имеет свой запах – вплоть до девушек, пахнущих арбузом и парным молоком. Опять же в силу купринского, «звериного» зрения образы его впечатляют яркостью: от сочной зеленой травы до янтарных щек! Вероятно, из-за такой органической натуры, из-за своей адекватности природному, «звериному» началу он любил собак, лошадей, котов и прочую живность, которую воспевал в своем творчестве. В его особой привязанности к лошадям видели проявление татарской, материнской крови Куланчаковых. Куланчак в переводе с татарского – жеребец.

Во внешности Куприна также был особый колорит: крепкая шея, грудь грузчика, коренастая, мускулистая фигура, широкие плечи, широкое лицо, как будто перебитый нос, узкие глаза… Журналист Ю. Григорков уже в эмиграции нарисовал самобытный портрет Куприна:

«И мягкая кошачья вкрадчивость хищника, и острый, пристальный взгляд охотника, и такой же пристальный, только в другие миры направленный, не видящий собеседника, взгляд мечтателя, „лунатика томного, пленника наваждения“, и добродушие и жестокость, и деликатность и грубость, и лукавство и беспечность, и веселый задорный смех, и пронзительная грусть, и что-то изящное, благородное и смелое, и что-то детское, застенчиво-беспомощное, и удаль, и широта, и озорные огоньки в глазах, и во всем что-то неуловимо родное, ласковое, русское, любимое, <…> Да, точность в движениях изумительная, чисто звериная».

(Григорков Ю. А. И. Куприн: мои встоминания // Дальние берега. М., 1994. С. 53).

Такую противоречивость многогранной купринской натуры подмечали многие. Известная писательница русского зарубежья Тэффи, например, называет Куприна и грубым и нежным.

В шутку ли, всерьез ли он говорил, что мечтает поехать на Таити. Да и сам образ его жизни отличала своя особость. То, что для Бунина, например, было проявлением внутреннего падения, для Куприна – естественным движением его свободолюбивой души. Бунинскому творчеству, его философскому восприятию вечности, Бога, любви, его стилю, его поведению была присуща родовая культура. Куприн пребывал в стихии мелочей жизни, разнолюдья, страстей человеческих, а порой и простонародных. Тут он черпал материал для своего творчества. То была его, купринская жизнь, и она мало соответствовала традиционным представлениям о писательском бытии.

Бунин и Куприн познакомились в 1897 году в Одессе, и Бунин запомнил, как Куприн в ту пору «опускался все больше и больше»: проводил дни в порту, грязных пивных, общался с портовыми рыбаками, цирковыми борцами, ночевал в низко– сортных номерах. У Куприна был особый дар сближаться с банщиками, шулерами, мастеровыми, фальшивомонетчиками, цыганами… В нем была склонность к приключениям, авантюрам, эксцентрическим мистификациям, будь то астрально-спиритический сеанс или бытовой розыгрыш.

* * *

Купринская проза соответствовала купринской натуре. В статье 1908 года «Редиард Киплинг» Куприн написал о Киплинге то, что можно смело отнести и к нему: в отличие от Диккенса «Киплинга не волнуют и не умиляют эти тихие, бытовые, семейные картины». Правдоподобность при необычности, чрезвычайности фабулы и «самые колоссальные» знания жизни, профессиях, ремеслах, быте – эти отмеченные Куприным особенности киплинговского таланта характерны и для прозы самого Куприна.

Одним из кумиров Куприна был Джек Лондон. Самоценность личного опыта Лондона, его ориентация на экзотику, его душевная открытость миру дикой природы и прославление вольной человеческой натуры восхищали Куприна. О своем отношении к Лондону он писал в статьях «Заметка о Джеке Лондоне», «Джек Лондон». Лондон, как считал Куприн, адекватен русскому характеру:

«Нам, именно нам, русским, вечно мятущимся, вечно бродящим, всегда обиженным и часто самоотверженным стихийно и стремящимся в таинственное будущее, – может быть, страшное, может быть, великое, – нам особенно дорог Джек Лондон».

Как Киплинга и Лондона, Куприна влекло к чрезвычайным сюжетам и ярким личностям. В философском рассказе 1914 года «Сны», посвященном теме утекания жизни, Куприн, описывая полеты в снах человеческих, делает открытие; люди или их таинственные предки когда-то летали… Летчики, порода людей, во времена Куприна появившаяся на свет Божий, становятся героями его рассказа 1917 года – «Люди-птицы».

Необычайные человеческие характеры, сильные и цельные натуры воспеты Куприным в рассказах-очерках 1907–1911 годов о балаклавских обитателях – «Листригоны». Балаклава становится экзотической страной, которую населяют простые рыбаки, мужественные сердцем, крепкие телом и наивные своей первобытной душой. Живут там и греки, отдаленные потомки кровожадных листригонов, увиденных Одиссеем в узкогорлой черноморской бухте. Здесь красивые генуэзцы воздвигали крепостные сооружения. Здесь погибла английская флотилия. Балаклава напитана легендами о Господней рыбе, о Летучем Голландце, о морском змее. Балаклава видит свои тысячелетние сны, и они тоже – бытие бухты. Дивна и природа Балаклавы – там по утрам небо цвета апельсина, там по морю бродят розовые туманы, а в море у левого борта слышно храпение дельфина…

В описаниях людей и природы Куприн делает акцент на первозданность, органичность. Он рисует естество. Потому в его прозе так много героев-зверья. Это обезьяна Марья Ивановна из породы павианов, это английский бульдог белой масти Брикки, это слон Зембо, петух, молодая восьмилетняя медведица-мать, самолюбивая кошка Машка, отчаянный деревенский трус – собака Патрашка, говорящий скворец Василий Иванович, которого все уважали за ум и образование, это боевой козел – участник первой мировой войны… Что привлекает Куприна в зверье? В рассказе «Скворцы» он писал: «У животных много своей, непонятной людям мудрости». В этих кошках и ежах его влекла к себе все та же тайна первозданности, непознанное естество, мудрость инстинкта.

В пору литературного и общественного декаданса писатель слагал истории о любви к жизни, о стремлении к красоте, о смелых, чистых, неунывающих, здоровых душой и телом людях. Купринские фабулы порой эффектны, порой ровны и ориентированы на быт, но они всегда определенны, в них, как правило, нет загадки двумирности в символистской традиции.

В годы развития и становления в русской литературе неореализма чеховского, бунинского склада с характерным вниманием к детали, фрагменту и ослабленной ролью в повествовании самого сюжета Куприн предлагал читателю прозу, в основе которой – событие, анекдот. И в 1900-е, и в 1910-е годы излюбленный сюжет Куприна – случай, житейская история. Многие рассказы так и начинаются: «Все это случилось в Киеве» («Гад»); «Все это случилось в 1917 году» («Гога Веселов»); «Странные и маловероятные события, о которых сейчас будет рассказано…» («Звезда Соломона»); герой рассказа «Гоголь-моголь», в основу сюжета которого положено событие из жизни Ф. Шаляпина, указывает на то, что «история это давняя», и т. д.

Куприн мог уложить в рассказ объемом в полторы страницы печатного текста событийный ряд повести или романа. Так, в 1916 году он написал миниатюру «Люция» – лаконичное изложение цепи неимоверных событий и случаев: из клетки цирка вырывается лев, и помещик Ознобишин загоняет его обратно при помощи раскрытого зонта; следующая история – двухлетняя любовь Ознобишина и дрессировщицы Зениды, поглотившая четыре тысячи десятин незаложенной земли, дом в стиле ренессанс и фамильные портреты; следующая история – роман рассказчика и Зениды – начинается с дикого случая и, конечно, со слов «и вот однажды»: однажды Зенида и рассказчик вошли в клетку со зверями и распили там шампанское за здоровье почтенной публики; наконец, смерть этой отчаянной Зениды – опять же случай: тигрица Люция растерзала ее.

Устремленность Куприна к природе сказалась и на укладе его быта. В 1911 году он с семьей обосновался в Гатчине, купил там дом в пять комнат, с террасой, с тополями вокруг, за который расплачивался вплоть до 1915 года. Почувствовав в садоводстве творческое начало, он посчитал его своим вторым призванием, возделал огород, занялся яблонями, цветами, клубникой, растил парниковые дыни. Не удивительно, что «Сказку о затоптанном цветке» он посвятил рыжим хризантемам. У Куприных завелась живность – и собаки с кошками, и лошади, и куры, и гуси… В доме проживало одиннадцать домочадцев! Гатчина стала для Куприна надежной бухтой. Там он творил. Летом часто, запасясь холодным квасом, писал в саду, на столе из толстого сруба. Любил работать ночами в своем кабинете, за письменным столом из белого ясеня. Стол этот был своего рода альбомом – он был расписан и разрисован гостями, и эти автографы Куприн собственноручно покрывал лаком.

Гатчинское бытие располагало и к иным, вечным темам. В Куприне сказалась духовная традиция древней святоотеческой литературы и русской классики. Куприн – писатель с православным мироощущением. Его интерес к доцивилизованному, по сути – языческому, древнему коду мира ни в коей мере не умалял его христианскую культуру.

Темы его прозы – бессмертие души, дуалистическое состояние бытия, диалектика добра и зла, горя и радости. Куприн в притчах, легендах, в бытовых сюжетах обращался к философским, религиозным проблемам, без которых невозможно представить русскую литературу.

Моральные ценности в прозе Куприна – это ценности православные. В 1913 году он написал рассказ «Капитан» – о великодушии и всепрощении, о победе добра: во время урагана, в минуты, когда впору было надевать чистые рубашки и готовиться к смерти, матросы разбивают камбуз, выпивают ром, учиняют погром на корабле; волевой капитан спасает людей от гибели, матросы предчувствуют близость наказания, однако капитан прощает их и в честь Рождества одаривает всю команду провизией и ромом, в итоге ненависть к капитану сменяется у матросов беспредельным обожанием. В том же году был написан рассказ «Светлый конец», который заканчивался мотивом вечности души: в минуту смерти князя Атяшева Некто нежно забрал его душу и тело в иное бытие – в бесконечный и сладкий сон. В рассказе 1914 года «В медвежьем углу» выражена та же тема бесконечности бытия: в грязном губернском городе умер капитан, тело покойного обмыли убогие и пьяные старухи, на глаза, как принято, положили два пятака, но земная суета не могла оскорбить умершего – лицо его улыбалось «улыбкой какого-то неземного блаженства»; продолжалась и сама земная жизнь – живые пили вино, целовались «жаркими открытыми губами», любили друг друга и все это называли победой жизни над смертью.

Героями многих рассказов Куприна стали христианские святые. В 1915 году он написал повествование о бессмертии души, об амбивалентности жизни, о благодати и кровавом грехе, о покровительстве и заступничестве Божьей Матери – «Сад Пречистой Девы». За пределами Млечного Пути цветет чудесный сад – владение Пресвятой Девы Марии; там растут цветы, и в каждом – частица души человека, обитающего на земле, она бодрствует во время его сна, водит его «по диковинным странам, воскрешает умчавшиеся столетия»; эти цветы – «души снов человеческих». Ни одну душу не забывает Мать Иисуса «в своей беспредельной милости», будь то подснежник или могильный плющ. Этот рассказ – молитва Господу, благодарение за сотворенное Им. В нем же повествуется и о неукротимом гневе Господнем.

Гнев и кротость, строгость и милость, грехи и добродетели соседствуют в земном и небесном бытии. Этой теме писатель посвятил большинство своих философских рассказов. В том же, 1915 году Куприным был создан рассказ-притча «Два святителя», в котором он восславил одного из любимых народом русских святых – Николая Угодника. Перед Господом предстают два святителя. Первый – кроткий пастырь своего стада епископ Николай, к которому приходили христиане и язычники, римские вельможи и наемные убийцы, и все пороки владыка лечил своей благостной душой, никого не оставлял без внимания, не считал зазорным замарать свои белые ризы и помочь мужику вытащить из грязи телегу и лошадь. Второй святитель – Касьян Римлянин; когда-то свободный римский гражданин, «он свободно владел греческим и древнееврейским языками, разбирал арабские, халдейские, финикийские и египетские надписи, начертанные на папирусе и на камнях, понимал в музыке, стихосложении и архитектуре и был усердным посетителем многочисленных философских школ»; однако под конец жизни он удалился в монастырь и разработал монашеский устав. Касьяна, блюстителя Божьего закона, Бог Саваоф наградил именинами раз в четыре года – чтобы земные заботы не отяготили его, Николая Угодника – именинами два раза в год: «И пусть чтут тебя все слабые, голодные, вшивые и больные, все погибающие и преступные, христиане и язычники, и все грешники поневоле и по неразумению». Вера для писателя – соблюдение Божьего устава, Его строгого закона, в которых милость Бога к человеку.

К образу Николая Угодника Куприн обратился и в 1918 году, написав притчу «Пегие лошади» – о том, как любимый святитель и ходатай Руси, «грешной, доброй, немудреной», побелил восставшего на православие злого хулителя святоотеческих книг и святых тайн – Ария Великанища.

Война, реальное воплощение Ария Великанища, вызвала у Куприна, поручика в запасе, патриотические чувства. Он пишет одноактный водевиль «Лейтенант фон Плашке», сонет «Рок», в которых прославляет подвиг смиренного и готового лечь «под нож» народа. В его гатчинском доме устраивается госпиталь: в столовой – десять коек, в соседней комнате – перевязочная. В 1914 году Куприн мобилизовался по собственному желанию и был отправлен в Финляндию. Его служба продлилась пять месяцев, и за все это время он написал всего один рассказ «Драгунская молитва». В Гельсингфорсе он временно командовал ротой, обучал солдат.

* * *

Февраль Куприн принял так же, как в основном и вся творческая интеллигенция. Причем именно в это взбаламученное время он отстаивал честь интеллигенции, оказавшейся в двусмысленном положении. Выдумали, возмущался писатель, партию И.И.И.И., то есть Иван Иваныч Испуганный Интеллигент, зубоскалят над ней, тогда как интеллигент верил в грядущую свободу во времена самодержавные. Пытаясь найти себе место в новой России, он редактирует эсеровскую газету «Свободная Россия». В ту пору многим писателям были близки эсеровские идеи; участвовали в эсеровских альманахах и газетах А. Белый, А. Блок, А. Ремизов, С. Есенин, Н. Клюев, Е. Замятин…

К октябрьскому перевороту Куприн отнесся крайне отрицательно. В июне 1918 года он безрассудно, поддавшись чувству, выступил в газете «Молва» со статьей в защиту великого князя Михаила. Ему импонировали непритязательность князя, его романтическая любовь, его морганатическая супруга… Следственной комиссией при революционном трибунале статья Куприна была признана публичным восхвалением личности Михаила Александровича и подготовкой почвы для восстановления в России монархии. В ночь на 1 июля во время игры в преферанс со знакомыми гатчинцами писателя арестовали. Он был доставлен в Гатчинский совдеп, затем переправлен в Петроград, в помещение ревтрибунала, а далее его решено было перевести в выборгскую тюрьму «Кресты». На запрос жены комендант бросил в телефонную трубку: «Расстрелян к чертовой матери». Арест продлился три дня.

Куприн воспринимал революционные потрясения не как политик. Он прежде всего был творческой личностью, негативно реагировавшей на любое насилие и кровопролитие.

В ту историческую пору Куприн как бы плыл «по воле волн», и следующая волна событий забросила его в белый стан. В мае 1919 года в связи с наступлением белых в Гатчине было объявлено осадное положение. Веря в фатум, писатель тогда отвергал саму мысль об эмиграции. В октябре армия Юденича перешла в наступление. Под грохот пушек Красной армии, в ясный день, не ощущая в сердце страха, Куприн… собирал морковку с грядок. Свою гатчинскую жизнь при большевиках и после их ухода из Гатчины он опишет в 1927 году, то есть уже в эмиграции, в автобиографической, документальной прозе «Купол св. Исаакия Далматского».

В город вошел Юденич, и офицер запаса Куприн по просьбе генерала П. Н. Краснова и начальника штаба Северо-Западной армии П. В. Глазенапа принялся редактировать прифронтовую газету «Приневский край». Когда началось наступление красных, Куприн был в районе Ямбурга и Нарвы. Жена и дочь бросились на его поиски, и семья, поначалу оказавшись в Нарве, переехала в Ревель. Затем Куприны, выхлопотав визу, отбыли в Финляндию.

Ностальгические настроения появились у Куприна уже в Хельсинки. Он скучал по своему гатчинскому огороду, по картошке с подсолнечным маслом, капустной хряпе с солью… В письме к И. Е. Репину писатель назвал свою ностальгию «голодом по родине». Репину же он жаловался: с финнами – тоска, они – как с другой планеты, морлоки; ему не хватает двух-трех минут разговора с половым Любимовского уезда, с зарайским извозчиком, тульским банщиком, владимирским плотником, мещерским каменщиком; впрочем, тоска – и он это понимал – отныне станет его спутницей. Он изнемогал без чистого, исконного русского языка, считая, что социалисты и интеллигенты не говорят на настоящем русском языке.

Однако пути назад не было, перед ним – три дороги: Париж, Берлин, Прага. Он выбрал Париж. Куприны приехали туда 4 июля 1920 года. В эмиграции писатель прожил 17 лет.

* * *

Париж стал приютом для многих русских писателей-изгнанников. Русский Париж – понятие не только географическое, но и духовное. 1 ноября 1920 года Бунин писал Куприну из Висбадена:

«Милые, ненаглядные Куприны. Мы здесь замучились от холода и черной работы и, несмотря на то, что квартира у нас будет 15–20 ноября, едем в Париж, в номер пока.

Так что, Ваше благородие, до скорого, надеемся, свидания.

Ваши Бунины».

Куприны поселились в квартале Пасси на улице Жака Оффенбаха, Бунины – по соседству. Эмигрантская общность становилась средой обитания для любого русского беженца. Куприн сблизился в эти годы с Мережковскими, А. Толстым, Алдановым, Тэффи, Буниным… Друг в друге они узнавали Россию. Потому друживший с Куприным К. Бальмонт и написал такие строки:

 
Здесь в чужбинных днях, в Париже,
Затомлюсь, что я один,
И Россию чуять ближе
Мне всегда дает Куприн.
 

Перебравшись в Париж, писатель публикуется в газетах «Общее дело», «Последние новости», «Сегодня», позже – в «Русской газете», «Русском времени», «Возрождении».

И тем не менее Куприн держится в эмигрантском обществе несколько обособленно. Своей первой жене, стороннице его возвращения в Россию, он писал в 1923 году о том, что жить в эмиграции все равно что пребывать в тесной комнате, где разбита дюжина тухлых яиц. Писателя угнетали интриги, скука, подозрительность эмигрантского окружения. Он тосковал по России. Даже дача в Севр-Виль д'Авре не могла вывести его из ностальгического состояния – все-таки это была не Гатчина… Даже сирень там пахла керосином! Баронесса Л. С. Врангель вспоминала о том, как в эмиграции Куприн терял свою прежнюю веселость. Благодарный обожатель жизни, как сам себя назвал Куприн в письме к баронессе, теперь он лишился душевного комфорта.

Безденежье стало спутником Куприна. Бывали дни, когда семья пропитания ради ходила в лес Сен-Клу собирать дикие каштаны. Нужда заставила Куприна принять пожертвование – пять тысяч франков, распределенных специальным комитетом из фонда Нобелевской премии, присужденной Бунину. Своему давнему приятелю, борцу Ивану Заикину Куприн писал, что он гол и ниш, как старая бездомная собака.

Однако ему удавалось публиковать свою прозу, в свет вышли сборники «Купол св. Исаакия Далматского» (1928), «Колесо времени» (1929), повесть «Жанета. Принцесса четырех улиц» (1932), роман «Юнкера» (1933)… Франция читала дореволюционные и уже написанные в эмиграции произведения Куприна, читала «Гранатовый браслет», «Поединок», «Суламифь», «Олесю», «Яму», которой при переводе дали коммерческое название «La fause aux filles» – «Яма с девками». Ромен Роллан признался Куприну, что образы «Ямы» преследовали его в течение нескольких дней и вся Европа представлялась ему огромным публичным домом незадолго перед катастрофой. Французские критики склонны были усматривать в прозе Куприна влияние французской литературы, в том числе Мопассана; в «Поединке» им виделись традиции Стендаля, а в «Суламифи» – Флобера. Высокую похвалу получили «Листригоны»: французы открыли для себя купринскую Листригонию с ее культурой гомеровских времен.

В эмигрантской прозе Куприна по-прежнему выразилось мастерство сюжетосложения, по-прежнему его рассказы писались простым, прозрачным, строгим языком. Однако критики отметили эмоциональную переориентацию его прозы. Так, Г. Струве писал:

«Куприн, конечно, всегда был реалистом. В нем, как и в Шмелеве, всегда было несравненно больше „бытовизма“, чем, например, в Бунине. Но в дореволюционном творчестве Куприна, при всем его реализме, быт вовсе не был исключительным или даже господствующим элементом. В нем была романтическая струя – авантюрная и фантастическая. После революции у него явилась наклонность романтизировать старый быт – своего рода бытовая ностальгия. Поэтому, может быть, у Куприна меньше рассказов, чем можно было бы ожидать, из эмигрантского быта: этот быт оказался слишком серым и низменным. Поэтому же свойственное Куприну жизнелюбие, прежде не знавшее ограничений, – едва ли не самая характерная его черта на общем фоне литературы его времени – утратило свою полноту, сосредоточившись на прошлом».

(Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж, 1984. С. 100–101).

Ностальгическая направленность купринской прозы – явление для литературы русского зарубежья характерное. Именно оно помогло и Куприну, и Бунину, и Шмелеву создать образы и истинной России, православной и доатеистической, и красивых, чистых, умных, сильных русских людей, тех самых русских людей, которые после революции обрели определение «бывшие». Именно этим трем писателям прежде всего принадлежит заслуга в сохранении русской литературы как явления христианского и патриотического.