Текст книги "Эликсир для Жанны д’Арк"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 17

Пансионат «Лель»

Туровский во время спуска с горы упал и подвернул ногу. Врач, который обслуживал отдыхающих, наложил тугую повязку, дал обезболивающее и посоветовал покой.

– Угораздило же меня, – ворчал бизнесмен. – Теперь дня три проваляюсь, а о лыжах придется забыть. По крайней мере на месяц.

Директор компании сочувственно кивал, скрывая радость. Ему надоело торчать в этой гостинице, таскаться с лыжами и выражать притворный восторг. Но он был вынужден потакать прихотям босса.

– Позови мне Орешкина, – потребовал тот.

Директор поспешно исчез за дверью. Ясно, что босс хочет поговорить с Орешкиным наедине. У них какие-то секреты. Интересно, что общего у Туровского с администратором из «Леля»?

С этим вопросом в уме директор отыскал Орешкина и передал тому просьбу босса.

– Борис Евгеньич ждать не любит, – добавил он от себя. – Поторопитесь, милейший.

Орешкину второй раз повторять было не надо. Через пять минут он уже стучался в дверь люкса, который занимал бизнесмен.

– Входи, – недовольно произнес Туровский и жестом отослал охранника. Тот послушно вышел в коридор.

Бориса Евгеньевича сегодня раздражало решительно все. И ноющая лодыжка, и послеобеденная тяжесть в желудке, и жесткий диван, и кислая мина директора. Но особенно его донимали мысли о дочери. Он бы дорого заплатил, чтобы узнать, о чем Катя молится в церкви, и если она ходила на исповедь, то что поведала священнику.

– Ты почему трубку не берешь? – зло спросил он у запыхавшегося администратора.

– Телефон разрядился. Извините.

– Садись, – Туровский кивком головы указал на кресло напротив дивана. – Разговор есть. Видишь, я вышел из строя? Теперь будем встречаться здесь, в моем номере.

– Как скажете. Вы не огорчайтесь. Травма легкая. Пару деньков покоя, и встанете на ноги.

– Надеюсь. Я насчет твоего приятеля спросить хочу. Этот Лавров, он… не подведет?

– Я за него ручаюсь, – холодея, выпалил Орешкин. – Он лучший из всех, кого я знаю.

– Что-то молчит твой «лучший».

– Так ведь времени прошло всего ничего.

– Ладно. Поглядим.

Туровский сдвинул брови и устроил больную ногу поудобнее. Администратор услужливо поправил подушку, на которой покоилась забинтованная лодыжка клиента.

– Ты со следователем связывался? Я бы сам с ним поговорил, да светиться не хочу.

– Зачем же вам беспокоиться? – заискивающе улыбнулся Орешкин. – На это другие люди есть. Я все исполнил, как вы приказали. Денег ему дал, посулил еще, если он будет держать меня в курсе дела.

– И что?

– Следак согласился. Только они ничего не нарыли по убийству девушки.

– А те две, которые пропали?

– По ним тоже глухо. Уже год прошел, а толку ноль.

Администратор не верил в способность местных сыщиков раскрыть серьезное преступление. Пропавших людей и в столице редко находят, а уж в глубинке и подавно.

– Скорее всего, тех девушек тоже нет в живых, – предположил он.

– Я догадываюсь.

– Пока тела не обнаружат, они будут числиться пропавшими.

– Ты мне законы толкуешь? – прищурился Туровский. – Или зубы заговариваешь?

Орешкин смешался и замолчал. Он не понимал, чего добивается от него этот влиятельный человек. Задействовал бы свои связи или нанял частных детективов, если не хочет огласки. Туровский, по его мнению, вел себя странно. С одной стороны, интересовался ходом расследования, с другой – скрывал свой интерес. Использовал Орешкина как подставное лицо. И продолжает использовать.

Не спросишь же напрямую: «Господин Туровский, что вам до этих девушек?»

– Есть подозреваемые в убийстве Кротовой?

– Подозревать можно многих, а вот улик нет, – ответил администратор. – В нашем пансионате всех опросили, в «Дубраву» тоже наведывались. В Веселках участковый чуть ли не в каждый дом заглянул. И что? Пшик!

– Может убийца быть приезжим?

– Почему нет? Прикатил, убил и был таков. Но по-моему, он здешний.

Орешкин не сомневался, что убийца – кто-то из местных. Кто-то, на кого не подумаешь. Неприметный житель Веселок или сотрудник пансионата, которого не вычислишь. Деревенские мужики часто ходят в лес либо через лес, – то за хворостом, то пешком на трассу ловить попутку. Есть еще отдыхающие. Никто за ними не следит, маршрут передвижения не фиксирует.

– Гиблое дело, – вырвалось у него.

– Ты это брось! – рассердился Туровский. – Неужто тебе невинных девчонок не жаль?

Он неловко повернулся и застонал от боли в ноге.

– Жаль, Борис Евгеньич. Еще как жаль. Хуже всего, что если это серия, будут еще жертвы. Вот когда очередную девушку прикончат, убойщики зачешутся.

– Циник ты, Орешкин.

– Я реалист.

Бизнесмен посмотрел на часы. Вечером у них с Лавровым назначена встреча в ресторане «Трактир».

Он отпустил администратора, откинулся на подушку и задремал. Приснилось, что в номер проник зять и целится ему в лоб из пистолета, приговаривая: «Я знаю, что ты сделал… знаю…»

* * *

Деревня Веселки

Двустволка, которую Лавров выбил из рук пьяного Мишани, была не заряжена. Он бросил ее на пол и погрозил алкашу пальцем:

– Плохо гостей встречаешь. Не по-божески.

– Я тебя не звал, – буркнул Мишаня, потирая скулу, куда пришелся удар. – Ты че сразу драться-то?

– А ты че сразу ружьем пугать?

– Я в подпол спустился за огурцами… и закемарил. Вдруг слышу голос чей-то, хвать ружье – и наверх.

– Ты ружье в подполе держишь?

– Ну… от дружбанов прячу. Не то стырят и пропьют. А ты зачем ко мне в дом вломился?

– Не вломился, а зашел. По-хорошему. Мать твою проведать решил.

– Че? – вытаращился Мишаня, трезвея. – Ты из собеса?

– Ага! Пенсию принес! Добавку ветерану народного образования. Из личного фонда господина Туровского.

При слове «пенсия» мутный взгляд Мишани просветлел, и в его пропитом сознании замаячил силуэт бутылки.

– Че сразу-то не сказал? Давай сюда.

Он попытался встать с пола, для чего поднялся на четвереньки, но гость помешал ему, больно лягнув ногой в бок.

– Ты че, мужик? – завопил Мишаня. – Ты че?

– Пенсия предназначена не тебе, а твоей матери.

– Я всегда за нее получаю… она ж парализованная. Уже полгода не встает. Я за ней у… ухаживаю. Мне добавка положена.

– Почему мать парализовало? – грозно спросил Лавров. – Небось ты довел?

– Она давно болеет. У кого хошь спроси. Соседка, тетка Таля, к нам приходит, стряпает и мать помогает мыть. Спроси у нее. Мать еще летом удар хватил, прямо на огороде. Надорвалась она. С тех пор лежит.

– Некогда мне по соседям бегать.

– Тогда давай бабки… – робко протянул руку Мишаня. – У нас даже на хлеб нету.

– Как же! Разинь рот шире!

– Не имеешь права… это материны деньги… заработанные…

– Я пойду у нее спрошу, давать тебе или нет.

Сын учительницы икнул и опасливо покосился на гостя из-под сивых бровей.

– Дак она ж того… почти не слышит, и язык отнялся.

Лавров присел на корточки перед Мишаней и потрепал его по колючей щеке.

– Значит, ты мне расскажешь, – ласково произнес он. – Все, как на духу. Иначе никаких денег.

– Че говорить-то?

Гость достал из кармана несколько купюр, помахал перед носом Мишани и спрятал обратно. По лицу алкоголика прошла судорога. Он громко сглотнул и облизнулся.

– Твоя мать работала сторожихой в богатом доме, на горе?

– Ну…

– А потом тот дом сгорел.

Мишаня, хоть и был на подпитии, сообразил, что тема скользкая, замахал руками.

– Она тут ни при чем, мужик! Ее в то лето радикулит скрутил. Вот те крест! – он неумело перекрестился дрожащими от пьянки пальцами. – Мать дома была, ее тетка Таля каждый день живокостью растирала. Еле выходила.

– Значит, это ты дом поджег?

От таких слов Мишаню перекосило. Он отпрянул и замотал головой.

– Вижу, что совесть у тебя нечиста, – навис над ним Роман. – Рыльце в пушку.

Мишаня в страхе, что на него опять обрушится кулак этого незнакомого мужика, втянул голову в плечи и вскрикнул фальцетом:

– Я не виноват! Не виноват! Не бей!

– Кто же, по-твоему, виноват?

– Откуда мне знать?..

Лавров выпрямился, с сожалением вздохнул и обронил:

– Ладно. В деньгах ты не нуждаешься… знать ничего не знаешь. Бывай, брат!

– Эй, мужик! – запаниковал Мишаня. – Ты не понял! Я от бабла не отказывался…

– За что тебе платить?

– Погоди…

– Чего годить-то? – Роман повернулся и шагнул к двери. – Пошел я. У меня сегодня еще дело важное есть.

– А если я кое-что видел? – крикнул ему в спину Мишаня. – На том пожарище?

Гость остановился, но не выказал особого интереса. Напротив, недоверчиво усмехнулся.

– Твои мозги, Рюмин, водка съела. Что ты мог видеть? Зеленых человечков?

– Мать тоже так сказала, – насупился тот. – Велела мне помалкивать, чтобы люди на смех не подняли. А я – видел!

– Чертей, которые в огне плясали?

– Хуже…

– Разве бывает хуже? – удивился Лавров. – Ну-ну, колись. Что там было? Огневушка-поскакушка?

Неожиданный визит незнакомца, удар в скулу и вожделенная «прибавка к пенсии», – все это поспособствовало отрезвлению Мишани. События трехлетней давности с трудом, но всплыли у него в памяти.

– Я про пожар от соседей услышал, – сообщил он. – Тетка Таля на всю улицу голосила: «Терем горит! Терем горит!». Все побежали, только дом уже догорал.

– Что ж пожарных не вызвали?

– Вызывали, как без этого. Тем летом у нас леса горели, пожарных не хватало. Пока они приехали, тушить было нечего. Залили остатки сруба водой и сразу умчались. Жара стояла, как в пекле. – Мишаня помолчал и добавил: – А у нас с дружбаном самогон закончился.

– Проблема.

– Вот и я говорю. В горле сухо, нутро горит. Чуть рассвело, я на холм побежал. Дай, думаю, покопаюсь в головешках. Дом богатый был, вдруг золотишко какое промеж углей завалялось. Золото в огне не горит! Утром-то, кто поумней, на пожарище потянутся и все, что найдут ценного – выгребут, блин.

– Непременно, – кивнул Роман.

– Мне повезло, я первым оказался, – похвалился Мишаня. – Полез между обгорелых бревен… а от них еще жаром пышет. Взял я палку и давай ворошить головешки. Гляжу… мать честная!.. Кости!..

– Человеческие?

– А то! Череп обугленный и это… ребра. У меня сердце в пятки, кровь в голову. Побежал, опомнился уже в лесу. Еле назад вышел. Заблудился! Страх меня занес к черту на кулички.

– Я слышал, в сгоревшем доме никого не было.

– Кому там быть-то? – прошептал Мишаня. – Мать дома лежала. А больше из наших никто туда не совался.

– Никто? – засомневался Лавров. – Подумай хорошенько. Я тебе за крепкую память еще деньжат прибавлю.

В глазах мужика вспыхнул жадный блеск.

– Мне тот дом покоя не давал, – признался он. – Мать что-то почуяла, ключи от меня берегла, каждый раз в новое место прятала. Если бы она там не работала, я бы залез и обокрал этих буржуев! А так… мать пожалел. Она бы позора не пережила.

– Но к Терему ты все равно ходил, приглядывался, искал лазейку.

– Ну… не без того, – набычился Мишаня. – Грешен. Хотел поживиться.

– Ты же не вор.

– А почему одним воровать можно, а другим нельзя? Все народное достояние разворовали, блин! Оставили нас нищими. Живут припеваючи, а мы бедствуем.

Чувствовалось, что учительница дала сыну приличное образование. Перед тем как окончательно опуститься, он трудился на какой-нибудь непыльной должности. Рюмины относились к сельской интеллигенции, слыли порядочными людьми. Это осталось в той прошлой жизни, которая вызывала у Мишани неизлечимую ностальгию.

Лавров не собирался вступать с ним в полемику и вернулся к тому, что его интересовало.

– Значит, в то лето, когда мать слегла с радикулитом и лишилась дополнительного заработка, ты зачастил к Терему? – уточнил он. – Еще до пожара?

– Ну…

– Не нукай, а рассказывай.

– Че говорить-то? – скис Мишаня. – Я дом не поджигал.

– Но мысль была? Пустить к зажравшимся буржуям «красного петуха».

– Ну была! Только я этого не делал. Мало ли, какие мысли бывают!

– Верно, – согласился гость. – Мысли ненаказуемы. Однако с них все и начинается.

– Я не виноват, что дом сгорел. Я в ту ночь дома был. Мать спросите… – Мишаня вспомнил, что родительница не сможет подтвердить его слова, и совсем поник. Теперь ему вместо денег, чего доброго, по шее надают. – Слушай, а ты кто? – запоздало спохватился он. – Мент?

– Тебе-то какая разница? Главное – я готов заплатить за информацию.

– Угу, – ошарашенно кивнул пьянчужка.

– Ты когда вокруг Терема крутился, ничего странного не замечал?

– Нет… хотя кое-что было. Хозяин редко в дом наведывался, ставни были закрыты. Но раз или два вечером я видел в щелках слабый свет. Рассказал матери. Она не поверила. Тебе, мол, померещилось, сынок, от водки. На «белочку» намекала.

– Может, так и есть?

– Не знаю, – дернул головой Мишаня. – Врать не буду.

Из-за непомерных возлияний он скверно выглядел: под глазами мешки, лицо синее, одутловатое, небритое, волосы спутаны. Такому свидетелю никто не поверит, даже родная мать.

– А про кости, которые ты нашел на пожарище, кому-нибудь рассказывал?

– Только матери. Она опять не поверила. Ты бы пил меньше, сынок, сказала! Гляди, помалкивай, не то в больницу упекут. Я и помалкивал. Дружбану, и тому ни словечка. Неохота в больницу. Ваську Кривого вон забрали – и с концами. Окочурился. Доктора нашего брата не лечат, сразу в расход.

– Так были кости, или тебе показалось? – усмехнулся Лавров.

– Ручаться не буду. Я реально много пью.

В течение напряженной беседы Мишаня практически протрезвел. Его взгляд приобрел осмысленность, язык перестал заплетаться.

– Выходит, кроме тебя, никто костей не видел?

– То-то и оно, – вздохнул пьянчужка. – Утром после пожара хозяин Терема прикатил. Ему сообщили, он и примчался ни свет ни заря. Уж так убивался, так горевал. Все угли перерыл, думал, что-нибудь уцелело. На память взять хотел.

– А что кости?

– Выходит, не было костей. Куда они могли деться-то?

– Значит, кто-то из ваших, деревенских, забрал.

– Зачем? – изумился Мишаня. Он задумался, пытаясь восстановить в памяти подробности того летнего утра. – Хозяин всех опередил, кроме меня. Мужики ночью бегали, огонь заливали, как могли. Потом, когда беда миновала, спать завалились. Раньше полудня никто головы не поднял. Это у меня бессонница. Я трезвый нипочем не усну. И дружбан мой тоже не спал. Он у меня сметливый. Раз уснуть не удавалось, решил утром на пожарище сходить. А там уже хозяин…

– Ладно, держи, пока я добрый, – Лавров протянул ему деньги и предупредил, чтобы об их разговоре Мишаня помалкивал, иначе больше не получит от благотворительного фонда ни копейки.

Выйдя от Рюминых, он заглянул в соседний домишко, познакомился с теткой Талей и оставил ей небольшую сумму на лекарства для больной учительницы. Слово за слово, соседка пожаловалась на непутевых детей, на безжалостную старость и несчастливую судьбу.

Пара вопросов навели ее на воспоминания о пожаре, который уничтожил самый красивый дом в деревне. По сути, ее рассказ мало отличался от рассказа Мишани. О человеческих костях, обнаруженных на пепелище, она слыхом не слыхивала…

Глава 18

Пансионат «Лель»

Туровский принял Романа не в ресторане, как договаривались, а у себя в номере.

– Я бы туда не доковылял, – объяснил он, показывая забинтованную ногу, заботливо уложенную на подушку. – Спускался с горы, вдруг повело в сторону… в лодыжке что-то хрустнуло. В общем, упал, – нахмурился он. – Не люблю падать.

– Кто ж любит?

В номере стоял полумрак, рассеиваемый лампой на тумбочке у изголовья Туровского. Тот был одет по-домашнему, в футболку и спортивные штаны. Лицо усталое, недовольное.

– Давай о деле.

– Все идет по плану, – доложил Лавров. – Кажется, мне удалось добиться расположения вашей дочери. Мы с ней добрые друзья, а в скором времени, надеюсь, станем еще ближе.

– Поздравляю.

Лавров умолчал о ночном происшествии в спальне Кати, то бишь о пентаграмме, зато сообщил о переполохе за обедом.

– Кто, по-вашему, поджег Катин платок? – сердито спросил Туровский.

– Я постараюсь выяснить.

– Будь любезен, выясни поскорее. Это наверняка проделки Сергея. Он свихнулся на своих дурацких опытах. Поселил в доме какого-то полоумного и попал под его влияние. Поведение зятя вызывает у меня серьезные опасения.

Лаврову на ум пришел разговор Прозорина и Федора-Франческо, который он подслушал. Но говорить об этом отцу Кати было преждевременно.

– Теперь ты убедился, что у меня есть основания для беспокойства? Я вовсе не преувеличиваю. Поживи в «Дубраве», понаблюдай и сделай собственный непредвзятый вывод.

– Я собираю информацию.

– Что ж, похвально, – не разжимая губ, улыбнулся Туровский. – Ты не торопишься. Спешка – признак незрелого ума. Я рад, что поручил свою дочь тебе.

– Я не беру на себя никаких обязательств, кроме флирта. Как далеко он зайдет, будет зависеть от Кати.

– Ты мне все больше нравишься, Роман.

– Я еще не заслужил вашей похвалы. Боюсь, я вас разочарую.

Туровский рассмеялся, но его глаза оставались холодными. Вероятно, он никогда не расслабляется, ни на миг.

– Могу я узнать, что вы имеете против зятя?

– Ничего существенного, – с сожалением признался бизнесмен. – Я обожаю свою дочь и потому априори не в силах быть беспристрастным. Катя наивна, жизнь до сих пор не научила ее критическому взгляду на вещи. Она склонна все оправдывать, всему искать благие объяснения. Это в первую очередь касается ее мужа.

– Вы хотите, чтобы я помог ей избавиться от розовых очков? Тогда дайте мне зацепку. Любую мелочь, незначительный факт… что угодно. Одна лишь неприязнь к Прозорину не заставили бы вас обратиться ко мне со столь щепетильной просьбой, как…

Борис Евгеньевич прервал его нетерпеливым жестом руки.

– Я понял. Хорошо… я не очень любящий тесть. Сергей потерял мое уважение, когда… Я вынужден выносить сор из избы?

– Это останется между нами, – заверил его Лавров.

– Откуда мне знать?!

– Если вы доверили мне свою дочь, то…

– Ты прав, – перебил Туровский. – Я буду последовательным. Черт! Когда дети поженились, они наслаждались своим счастьем, и я был спокоен. Шли годы, Сергей не проявлял рвения к бизнесу. Молодой, здоровый мужчина ничем, по сути, не занимался. Хобби и развлечения не в счет. В семье, как бы муж и жена ни любили друг друга, между ними постепенно возникает привычка. Каждый день, каждую ночь – одно и то же. Чувства теряют былую остроту, страсть угасает. Ты меня понимаешь?

– Не совсем.

– Неужели тебя ни разу не увлекла молодая прелестная женщина, не похожая на твою жену?

– Я холост, – напомнил Лавров.

– Не важно. У тебя наверняка есть любовница. Неужели ты никогда не изменял ей?

Роман на секунду отвел глаза, но этого оказалось достаточно. Туровский торжествующе воскликнул:

– Ты не исключение! Значит, тебе знакомо это желание новизны, это сексуальное любопытство. Мужчины по своей природе полигамны. Они не могут сохранять верность единственной партнерше. Не обязательно при этом разводиться с женой или разрывать долгую любовную связь. Это интрижка на стороне.

Туровский, очевидно, сам изменял жене, однако, не может допустить подобного в отношении своей дочери. Изменяя Кате, зять наносил оскорбление не только ей, но и тестю, респектабельному и влиятельному человеку, который облагодетельствовал его, приняв в свою семью.

– Вы хотите сказать, что у Прозорина есть любовница?

– Я должен был бы понять его, не правда ли? – с горечью вымолвил Борис Евгеньевич. – Я снисходителен к собственным слабостям, но он причинял боль Кате, и я не могу простить ему этого.

–  Причинял?Значит, это в прошлом?

– Думаю, да.

– Катя знала?

– Полагаю, она что-то чувствовала. Женщины гораздо тоньше нас, мужчин. Но сам Прозорин, естественно, не объявлял ей о своих шашнях.

– Как вы заметили, что он изменяет жене? – допытывался Лавров.

– Меня время от времени посещали такие мысли. У молодых не было детей, из-за Кати. Она сделала аборт, который дал тяжелые осложнения.

– Уже будучи замужем?

– Прошел год после свадьбы. Катя еще не созрела для материнства. Им с Сергеем хотелось пожить для себя. Она сама была ребенком. Дочь никому ничего не сказала. Я узнал обо всем, когда Катю забрала «скорая», ее пришлось положить в клинику. Врачи развели руками. Теперь у меня никогда не будет внука. Катя – это все, что у меня есть!

Туровский не сдержал крик души и тут же устыдился своей несдержанности.

– Впрочем, это поправимо. Если когда-нибудь Катя захочет ребенка, она сможет обратиться к услугам суррогатной матери.

– И все-таки, у Прозорина в самом деле была любовница? У вас есть доказательства?

– Какие доказательства? Я не собирался ни в чем его уличать.

– Это только ваши подозрения?

– Я не опустился бы до слежки за собственным зятем.

– Но что-то же должно было породить у вас недоверие?

Туровский помолчал, потом пошевелил забинтованной ногой и скривился.

– Один мой давний приятель спонсирует фехтовальный клуб «Рапира», – неохотно вымолвил он. – По иронии судьбы, именно этот клуб выбрал для тренировок Сергей. Там он познакомился с барышней, которая… в общем, ты понимаешь.

«Фехтование! – вспомнил Лавров. – Прозорин увлекается холодным оружием».

– Вы выяснили, кто его пассия?

– Приятель сделал это без моей просьбы. Он видел, как они любезничали, а после тренировки барышня садилась в машину Сергея. Ее звали Снежана Орлова. Я подъехал в клуб, и тренер показал мне ее фотографию. Красивая девушка.

– Вы поговорили с ней?

– О чем? – рассердился Туровский. – Стращать барышень не в моих правилах. Я не воюю с женщинами. Сергея я тоже решил не трогать. Я выжидал. И периодически наводил справки об Орловой. Вскоре она перестала посещать клуб, и Сергей сразу потерял интерес к фехтованию. Я понял, что если между ними и завязался роман, то быстро закончился. К счастью, мне не пришлось вмешиваться.

Отец Кати явно тяготился вынужденными объяснениями.

– Ты заставляешь меня сплетничать, – криво улыбнулся он.

– Я должен обладать всей информацией.

– Только поэтому я отвечаю на твои вопросы…

* * *

Черный Лог

Глории снова приснилась башня. На сей раз не та, с которой падал король. Это была круглая башня в Руане с узкими щелями-бойницами и темным конусом крыши. Сюда заточили Жанну д’Арк, добиваясь от нее признания вины. Трибунал пугал ее пытками, английские стражники глумились над ней, епископ требовал подписать отречение от своих «заблуждений».

– Признайся, что голоса, которые ты слышала, исходили от дьявола! – брызгая слюной, вопил священнослужитель. – Ты колдунья, обворожившая французов! Ведьма! Тебе давал силу сатана, который теперь оставил тебя!

Жанне казалось, что она в аду. Архангелы не спешили ей на помощь, святые Екатерина и Маргарита хранили молчание, верный Жиль, похоже, забыл о ней. По полу зловонного каменного мешка, куда ее бросили, бегали крысы. Ей снились кошмары, а пробуждение было их продолжением.

На площади Старого Рынка солдаты соорудили костер для ее казни. Епископ приказал привести Жанну к столбу, обложенному вязанками дров, и с жаром расписывал мучения, которые ей суждено претерпеть, если она не отречется.

Жанне хотелось жить. Ей было страшно умирать в одиночестве, среди врагов и мучителей. Она ждала спасения от Небес, пославших ее воевать с захватчиками. Но спасение так и не пришло. Небеса безмолвствовали. Карл VII сделал вид, что процесс Жанны его не касается. Жиль де Рэ предпринимал отчаянные попытки помешать расправе над Орлеанской Девой.

Тщетно.

Жанну приговорили к сожжению на костре. Сбылось ее ужасное предчувствие. Когда огонь охватил ее тело, она увидела искаженное страданием лицо Жиля. Как он очутился здесь? Она увидела крылья… и поняла, что летит, поднимается все выше и выше, в пронзительную голубизну небес… парит над толпой… над площадью… над Сеной…

В тот же миг маршал Франции Жиль де Рэ ощутил невыносимую боль. Он понял, что Жанна покинула его.

Языки пламени от ее костра подобрались к ложу маршала, в легкие хлынул горячий дым… Это видение преследовало Жиля во сне и наяву многие годы спустя. Он не догадывался, что своей смертью Жанна предсказала его кончину. Он и в мыслях не допускал такого.

Только представ перед судом инквизиции, Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, граф де Бриен понял, что разделит судьбу Жанны. Связанные в жизни небесными узами, могли ли они умереть по-разному?

Ему было предъявлено то же обвинение в ереси, сношении с дьяволом и колдовстве. Но если Жанна была названа «смутьянкой и мятежницей, подстрекающей к кровопролитию», то Жиля обвинили в сексуальных извращениях и жестоких убийствах. Ему приписали сотни безвинно загубленных жертв – ради удовлетворения похоти и отправления магических обрядов.

Он признался в своих садистских наклонностях, в том, что отрезал детям головы, собирал их кровь и органы для колдовских ритуалов. Он взял на себя прочие невообразимые зверства. А его все равно подвергли пытке. Он понимал, чего от него добиваются, и не выдал своей тайны. Он решил унести ее в могилу. Вдруг смерть – это еще не конец? Вдруг им с Жанной еще суждено встретиться? Где, как? Над этим Жиль не задумывался. Свершится чудо, которое ему не дано предугадать.

Гибель Орлеанской Девы потрясла Жиля де Рэ и поколебала его веру. Из ревностного католика он превратился в чудовище. Он кидался из крайности в крайность. Служил мессы то Богу, то черту. Он не знал, кому молиться. Не знал, какую дорогу избрать. Он заблудился во тьме своей души, проклял неправедных и сам стал грешником. Любовь к Жанне стала его голгофой и его костром.

В последнюю ночь перед казнью его тюрьму озарил мягкий свет. Высокая женская фигура склонилась над ним и произнесла:

– Скоро настанет конец твоим страданиям, мой рыцарь…

– Жанна? – встрепенулся узник. – Это ты? Прости! Я делал все, что мог! Я не успел…

– Не вини себя. Что случилось, то случилось. Если меня не спасли Небеса, то как это удалось бы человеку?

– Жанна, не уходи! – взмолился он. – Мне страшно. Я не смерти боюсь, поверь. Что такое смерть? Всего лишь немного боли.

– Чего же ты боишься?

– Не потерял ли я свою душу? Только ты можешь знать правду.

– Ты хочешь бессмертия, Жиль?

– Я хочу быть с тобой! Ты ведь в раю, Жанна?

Она молча подняла руку и коснулась пальцами его воспаленного лба. От нее пахло цветами и ладаном.

– Меня обвиняют в богоотступничестве и ереси, – сказал он. – Мне не дали адвоката. Не позволили прийти в суд моему нотариусу. Мои слуги дают лживые, клеветнические показания. Но когда меня отлучили от церкви, я совсем упал духом. Отлученному не обрести вечного блаженства! Я унизился до того, что прилюдно каялся во всевозможных грехах. Я стонал и рыдал, умоляя судей снять отлучение. Меня пугает не чистилище, не преисподняя. Я боюсь быть навеки разлученным с тобой!

Жанна устремила на него чистый взор, но не проронила ни звука. Ее белые одежды были легки и невесомы.

– У тебя отросли волосы! – поразился Жиль. – Они снова длинные и шелковистые, как в тот день, когда мы впервые увиделись. Наверное, я в бреду. Я сломлен и болен. Мне долго не давали пить… а потом принесли какое-то странное вино. У меня мутится в голове… Где ты, Жанна?.. Я не вижу тебя! – заволновался он. – Не вижу!.. Подойди!

– Я рядом, Жиль…

– Мне вынесли приговор. Я признался во всем, кроме одного…

– Знаю.

– Скажи мне хоть что-нибудь! – взмолился он. – Мы еще встретимся?

– У Дерева Фей, – прошептала она. – Помнишь, я рассказывала тебе, как сидела под ним и плела венки?

– А потом самый красивый венок оставляла для феи, – подхватил он.

– Наутро я приходила к дереву, и венка там уже не было.

– Его забирала фея!

– Под деревом бил целебный ключ, – продолжала девушка. – В нем омывались больные лихорадкой и выздоравливали. Говорят, один знатный господин охотился в тех местах и пришел к источнику утолить жажду. Он встретил под деревом красавицу, которую полюбил всем сердцем. От этой любви родилась девочка. Фея оставила малютку у ключа, где ее нашли деревенские жители…

– Эта деревня называется Домреми, – сказал Жиль. – Я слышал легенду о Дереве Фей. Неужели той девочкой была ты, Жанна?

Призрак тихо рассмеялся и растворился в лучах рассвета, проникающего сквозь решетку…