Текст книги "Венера Челлини"

Автор книги: Наталья Солнцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Плотно задернутые шторы едва пропускали свет. Иван Николаевич лежал в полумраке комнаты, вдыхая прохладу летнего воздуха, и размышлял. Боль в суставе чуть-чуть отпустила благодаря лекарству, и он смог немного поспать ночью. Что ему снилось? Сон был неприятным, даже зловещим. Пустынная темная улица, темные громады домов, в которых не светятся окна, где-то очень высоко в черном небе тускло мерцает луна… Вокруг царит неестественная, мертвая тишина. На безлюдной дороге стоит машина с открытыми дверцами. В ней на заднем сиденье – женщина, откинувшая безжизненную голову…

Сколько раз ему уже снился этот сон! Когда же все это кончится?

Боль в ноге усилилась. Наумов сел на кровати, посмотрел на часы. Не может быть! Неужели он так долго спал? На часах было шесть вечера.

Дверь в комнату приоткрылась, заглянула жена:

– Тебе звонили.

– Кто?

– Какой-то Смирнов.

– Я же просил…

Жена вздохнула, входя в комнату с чашкой горячего чая.

– Он сказал, что дело очень важное. Касается Ольги…

– Ольги? О господи! Что хотел этот…

– Смирнов, – подсказала жена.

– Ну да, Смирнов. Что ему надо?

– Он хочет поговорить с тобой.

– Ладно, – Наумов закрыл глаза и сморщился, потирая ногу. – Завтра, может быть, я смогу…

– Он сказал – сегодня. Дело очень срочное. Он позвонит через полчаса.

Иван Николаевич обреченно кивнул головой. Придется поговорить с этим Смирновым. Почему они не хотят оставить его в покое?

Кто – «они», Наумов и сам не знал. «Они» – это все те люди, которые превратили страшную трагедию в предмет шантажа и шумихи в прессе, которые лезли везде и всюду со своими дикими домыслами и абсурдными обвинениями, от которых невозможно скрыться, как нельзя убежать от самого себя. Уже вроде бы все утихло… так еще какой-то Смирнов объявился!

– Принеси мне телефон.

Через полчаса Наумов согласился поговорить со Смирновым у себя дома, в рабочем кабинете, если тот не возражает.

Славка не возражал. Ева была права: скорее всего, трость принадлежит Ивану Николаевичу. Что ж, тем лучше!

Наумов поразил Славку своей бледностью. Кажется, он действительно сильно болен, это видно невооруженным глазом. Смирнов окинул взглядом кабинет – трости нигде не было.

– Присаживайтесь! – Иван Николаевич жестом указал на мягкое кресло у стола. – Я, с вашего позволения, воспользуюсь стулом. Кресло глубокое, потом тяжело вставать, знаете ли… Чай, кофе?

Славка поблагодарил и отказался.

– Тогда, может быть, коньяк?

– Спасибо, нет.

В кабинете слабо пахло лекарствами. На отделанных темным деревом стенах висели большие картины с видами Севастополя. В детстве Славка каждое лето проводил у бабушки в Севастополе и знал город и окрестности, как свои пять пальцев.

– Севастополь – моя родина, – сказал Наумов, перехватив взгляд гостя. – Однако не перейти ли нам к делу? Чем могу быть полезен?

– У меня к вам только один вопрос, уважаемый Иван Николаевич. Где ваша трость?

Ему показалось, что Наумов сейчас свалится со стула, так его качнуло назад. Как будто Славка его ударил. Хозяин кабинета судорожно вздохнул и еще сильнее побледнел, что казалось невозможным при его землистом цвете лица.

– Ч-что вы имеете в виду, молодой человек?

Иван Николаевич попытался взять себя в руки, и ему это более-менее удалось. Во всяком случае, со стула он не упал и даже несколько порозовел. Это приободрило Смирнова, который было испугался, что вместо разговора придется вызывать «неотложку».

– Вы не волнуйтесь, Иван Николаевич, – как можно проникновеннее сказал гость. – Я не из милиции и не из других официальных органов. У меня частный интерес. Возможно, мы сможем помочь друг другу.

– Почему я должен вам верить?

– Рискните! Никто не знает, чья трость…

– Что вам нужно? – перебил его Наумов. – Говорите прямо.

– Вы знали Матвеева?

Наумов молча кивнул головой. Его глаз дернулся. Видимо, нервный тик.

– Давно?

– Не очень. Это связано… – Наумов не мог подобрать подходящее слово. – В общем, с тех пор, как разразился скандал со взятками… статья была в газете. Вы, наверное, слышали? – У Наумова снова дернулся глаз, и он потер это место, как бы придерживая мышцу рукой. – Потом убили Олю, а подозревали в этом меня. Ничего глупее не могли придумать!

– Вы имеете в виду Ольгу Гаевскую, журналистку? – уточнил Смирнов.

– Конечно, кого же еще? Сначала появилась эта дурацкая статья в газете, что я беру взятки и прочее… Это все вранье. К тому же, даже если бы такие факты и имели место, они недоказуемы! Я был поражен, когда прочитал. Видите ли, мы с Ольгой были знакомы… довольно близко. Ну и… когда поднялась эта шумиха, я попросил Оленьку о встрече. Хотел сам спросить ее, в чем дело. Взяток я не брал, и бояться мне было нечего. Просто не мог понять, зачем ей это нужно…

– Встреча состоялась?

– Да, конечно. Оля как раз приехала из Болгарии, где отдыхала на Золотых Песках – ее даже не было в Москве. Мы встретились. Она была удивлена не меньше меня и сказала, что никакой статьи не писала, что сама ничего понять не может. Статья вышла под ее псевдонимом… В газете никто ничего толком сказать не мог. Думаю, кто-то заплатил большие деньги, чтобы появилась эта клевета. Хотя зачем? Повредить мне она никоим образом не могла – так, сплетни, и все, разве что нервы попортить. Есть, знаете, любители сделать подлость – просто так, из любви к искусству. Мы поговорили, подумали, кому это могло бы понадобиться, но так ни к какому выводу и не пришли. Оля собиралась поместить в газете опровержение… А на следующий день ее убили.

– Из-за статьи? Как вы считаете? – спросил Слава.

Наумов помолчал в раздумье, потом отрицательно покачал головой.

– Это бессмысленно. Я же говорю, статья мне повредить не могла. Обычные сплетни. И без Олиного опровержения все уладилось бы. Я ее отговаривал, не хотел, чтобы она встревала в эту… грязь. За что ее было убивать? Тем более – мне?

– Так это не вы ее убили? – прямо спросил Смирнов.

– Господи! – Наумов закрыл глаза. – Я был последним, кто видел ее живой! По крайней мере, мне так сказали в милиции. Ее нашли в моей машине, уже под утро. Вы знаете, как ее убили?

– Нет.

– Ей перерезали горло! Так, что голова едва держалась… По-вашему, я мог такое сделать?! Наверное, до самой смерти не забуду этой картины!

– А как она оказалась в вашей машине?

– Откуда я знаю? У меня две машины, одна в гараже, другая на улице, на стоянке. Кто угодно мог ее взять! В тот день со стоянки пропали две машины, моя и одного артиста… знаменитого. Какой он крик поднял!..

– А что, стоянка не охраняется?

– Охраняется. Да только охранник исчез неизвестно куда. Может, увидел, что машины пропали, и сбежал, чтобы не отвечать.

– Его так и не нашли?

– Кажется, нет. Впрочем, я не интересовался… Зачем?

– Разве вам не хотелось выяснить, кто убил Ольгу? – спросил Слава.

– А я и выяснил! – сказал Наумов. – Неужели вы подумали, что я это так оставил бы?

Смирнов ничего не понял. Ведь убийство журналистки так и осталось нераскрытым, насколько он помнил.

– Но…

– Я знаю, что вам пришло в голову. Да, я никуда не заявлял… Все равно доказать ничего было бы нельзя, и убийца так и остался бы безнаказанным. И то, что я сейчас говорю вам, тоже не может являться доказательством – где бы то ни было. Я от всего откажусь! Вы ничего не сможете сделать!

– У меня совсем другая цель, – сказал Славка, и это была правда. Его интересовал Матвеев, дневники и трость, а вовсе не старая история с убийством журналистки… Если только это не связано между собой.

– Хотелось бы верить, – вздохнул Наумов.

– Вы нашли убийцу Ольги? – спросил Смирнов.

– Я же сказал – да! И отомстил! Моя совесть чиста. Ольга… моя дочь. От первого брака. Я дал ее матери слово, что она не узнает этого от меня. У нее фамилия отчима – Гаевская. Она всю жизнь считала его своим отцом. Наверное, это было правильно. Мы общались, но… я сдержал обещание. Она так и не узнала…

Глаза Наумова наполнились слезами, но он преодолел слабость.

– Как вам это удалось? – тихо спросил Смирнов.

– Что? Скрывать от собственной дочери?

– Нет. Найти убийцу!

– Ах, это? – как будто даже удивился Наумов. – Ну, это было значительно, значительно проще! Мне помог Матвеев.

– Матвеев?

– Представьте себе! Мне его порекомендовали… я не скажу, кто.

– Порекомендовали? В каком качестве?

– Ну… сказали, что он может помочь в этой щекотливой ситуации. Вы не верите? Я тоже не верил! И, как оказалось, напрасно. Потому что Денис Аркадьевич превзошел все мои ожидания. Он заставил меня все-все рассказать. Какие-то подробности казались ему лишними, какие-то, наоборот, важными… Словом, он спрашивал, я отвечал. Это продолжалось очень долго. А потом… он думал.

– Думал? – переспросил Слава.

– Да. Именно так. Сидел и думал. А напоследок велел мне устроить праздник. Повод, говорит, сами придумайте, – но так, чтобы там присутствовали люди из вашего ближайшего окружения. И велел, когда все будет готово, пригласить его.

– Вы так и сделали?

– Разумеется! Я за его услуги немалую сумму денег заплатил, между прочим. Но дело не в этом. Мне нужно было выяснить правду.

– Что же получилось?

– Сели мы за стол, все, как положено… и Денис Аркадьевич с нами. Он все время молчал и только смотрел и слушал. Время за полночь… Я обратил внимание, что он стал как-то странно оглядываться, все чаще и чаще.

– А куда он смотрел?

– Назад, туда, где стояли охранники. Потом гости разъехались, Денис Аркадьевич тоже откланялся и велел мне на следующий день прийти к нему. Я ночь не спал, утром едва дождался десяти часов, как мы договаривались, и поехал. Он меня принял, поговорил со мной по душам. Я все жду, жду, чтобы он мне сказал… а он молчит. Я не выдержал и сам его спросил. А он и говорит:

«Вы уверены, что хотите это услышать?»

И рассказал мне про одного из охранников… в общем, это был он убийца. Оля… она была не то чтобы красивая, а очень милая, привлекательная. Он за ней ухаживал. Долго. Строил планы… Молодой человек оказался с психическими отклонениями. Приревновал ее ко мне. Оля часто приезжала, мы подолгу засиживались, разговаривали… Я подарки ей дорогие дарил. Ведь она моя дочь! Однажды, на день рождения, захотелось мне подарить ей брошь с бриллиантом, чтобы у нее обо мне память осталась – на всю жизнь. И как раз этот охранник ездил за брошью в магазин. А потом увидел ее на Оленьке! Что он подумал, вы понимаете! Решил, что это я ей за ласки преподнес, расплатился, значит. От ревности и бешенства он стал совсем невменяемым. С того дня ни о чем думать не мог, как только об одном. Убить Олю, расправиться с ней за ее измену, ну, и со мной заодно рассчитаться. Вот он так все и устроил, чтобы навлечь на меня подозрения. И статью организовал в газете, и машину взял… все. Фантазия у него была изощренная, как выяснилось.

Славка ушам своим не верил. Ольга Гаевская – дочь Наумова?! И как это в прессу ничего не просочилось? Видимо, из уважения к Ивану Николаевичу сведения так и остались конфиденциальными – для служебного пользования.

– Но как Матвеев обо всем догадался? – после паузы спросил Смирнов.

– Сам не знаю. Но когда он после того праздника мне все по полочкам разложил, все объяснил, как и что, я понял, что он прав. Так все и было! Я бы и сам мог догадаться, если бы… Разве мне могло такое в голову прийти? Я потом выяснил, что охранник этот дружбу со сторожем на автомобильной стоянке завел заранее, и в ту ночь его дома не было, и еще много чего… Сомнений у меня никаких не осталось. А что дальше было, я не скажу.

Смирнов уже понял, что было дальше. Но Матвеев-то, Матвеев! Как он все это проделывал? Как это ему удавалось?

– Так откуда Матвеев все узнал? – не выдержал Славка.

Наумов пожал плечами. Он и сам не раз ломал над этим голову.

– Может, он мысли умел читать? Честное слово, я даже такое предполагал! А как еще?

– Да… вот это история!

– Не ожидали?

– Правду сказать, не ожидал. А как ваша трость у Матвеева оказалась?

Иван Николаевич снова задумался. Говорить или не говорить? Похоже, что особого выбора у него нет. Он и так рассказал слишком много. К тому же слова – это только слова. Их к делу не пришьешь! И откуда только этот Смирнов узнал, чья трость? Придется говорить.

Наумов даже про боль в ноге забыл.

– В тот день мы договорились встретиться с Денисом Аркадьевичем. Он потребовал, чтобы никого больше не было, кроме нас. Пришлось мне самому за руль садиться, ну и палку взять… У меня как раз сустав воспалился. А тут – дело неотложное.

– Какое?

– Одного моего близкого друга обманули, выманили у него огромную сумму денег. Причем так все обставили, что не подкопаешься. Он мне много помогал в свое время, выручал. И мне захотелось не остаться в долгу. Вот я и попросил Дениса Аркадьевича о встрече. Такие вещи по телефону не обсуждаются…

Славка кивнул.

– Ну и… поехал я. Смотрю, никто меня не встречает. Собаки, к счастью, закрыты оказались, значит, Матвеев меня ждал. Я вошел, позвал… никого. Прошел по комнатам – и увидел его… Он уже был мертвый. Вы мне верите?

Славка поверил. Чутье подсказывало ему, что Наумов говорит правду.

– А в котором часу вы приехали?

Иван Николаевич наморщил лоб, вспоминая.

– Мы договаривались на пятнадцать тридцать. Где-то около того я и явился. Матвеев любил пунктуальность.

– Вы ничего подозрительного, необычного не заметили?

– Нет… если мертвец – это обычное явление, то больше ничего.

– А палку как забыли?

– От страха… Когда я туда шел, у меня нога очень болела. А как увидел Матвеева… куда только все делось! Представьте себе… темный притихший дом, ни звука, ни шороха… и только в самой глубине – тусклый свет, настольная лампа горит. И в этом зловещем световом пятне, прямо посередине – лежит хозяин дома, мертвый, с посиневшим лицом… Как в театре! Только с той разницей, что после закрытия занавеса актер не встанет и не выйдет получать свои аплодисменты. Жуть такая меня охватила, не передать… каждый волосок на теле дыбом поднялся! Выбежал я вон, себя не помня, помчался обратно в Москву. Только когда из машины вышел, спохватился: где трость? Но возвращаться не стал. Побоялся. Думаю, Денис Аркадьевич не случайно так аккуратно относился ко времени визитов, и я мог столкнуться там со следующим посетителем. А это, как вы понимаете, при сложившихся обстоятельствах было для меня крайне нежелательно.

– Вас никто не видел у дома?

– Никто. Во-первых, там все дома вокруг пустые, а во-вторых, такие заросли, что и захочешь – не увидишь.

– Собаки лаяли?

– Черт его знает, не помню. Может, и лаяли… Хотя… нет. Они очень хитро обучены, если посетитель им знаком, зря лаять не станут. Матвеев их сам дрессировал. Собаки были его страстью.

– А еще были у него какие-нибудь увлечения? – спросил Слава.

Иван Николаевич потирал лоб, вспоминая. По его лицу пробегали тени минувших событий, пережитых волнений.

– Самой большой его страстью была жизнь. Только относился он к ней как-то странно… Он не жил, а как будто выходил на сцену, и тогда наступал его звездный час. Большой был любитель эффектов! Чужие тайны любил, хорошие вещи, деньги, красивых женщин… Люди для него были чем-то вроде предмета развлечения. Все, пожалуй…

– Больше ничего не вспомните?

Иван Николаевич задумался. Прошло минут десять; Смирнов уже собирался поблагодарить хозяина и удалиться, как тот поднял голову и улыбнулся.

– Кажется, я кое-что вспомнил! Если бы вы меня не спросили… Рядом с трупом валялась бронзовая статуэтка и… часы. Наверное, Матвеев боролся за свою жизнь, вот часы и свалились…

– А как они выглядели?

– Часы? Обычно. Небольшие, с позолоченным браслетом. А может, и золотые… И знаете, с зелеными камешками. Я вспомнил! Если бы камешек не сверкнул, я бы этих часов просто не заметил. Я и так про них забыл! Думаю, они упали у Дениса Аркадьевича с руки – либо когда он боролся с убийцей, либо когда падал.

Больше Наумов, как ни напрягался, ничего добавить к сказанному не смог.

– Спасибо вам, Иван Николаевич. Можете не опасаться, вам во вред я ничего из сказанного использовать не буду. Трость вашу нашли на месте убийства, но никто не знает, что она принадлежит вам. Как я об этом узнал, не скажу. Пока вы можете быть спокойны. Думаю, вам ничего не грозит, – и Смирнов распрощался.

По дороге домой Славка вспомнил, что на руке убитого Матвеева были часы, только не позолоченные, а швейцарские, механические, с корпусом стального цвета. Так, во всяком случае, следовало из протокола осмотра места происшествия, с которым Славке удалось ознакомиться за определенную плату. Никаких других часов рядом обнаружено не было. Так что… можно считать Наумова лжецом? Но Смирнов почему-то склонялся к мысли, что часы, о которых говорил Наумов, на месте убийства были. А потом исчезли. Куда? Когда именно? И как? Хотелось бы получить ответы на эти вопросы. Но пока это не представлялось возможным.

Славка был доволен результатом своих усилий. Огорчало его только то, что он ни на йоту не приблизился к дневникам. Где же они? Это по-прежнему оставалось загадкой.

Глава 12

Виктор осторожно встал, стараясь не разбудить жену, прошел в ванную и включил горячий душ. Он любил думать, стоя под струями воды, словно эта водяная завеса отделяла его на время от окружающего мира, который отвлекал и требовал внимания. Здесь же, за прозрачной шторкой, в тумане пара и шуме капель, он был один на один с собой, даже без одежды, которая стесняла и накладывала определенную манеру поведения, а в своем первозданном виде – как в первый день от сотворения Адама…

Это потом, когда он побреется, наденет отлично сшитый костюм, рубашку и галстук, кожаные туфли, побрызгается французским одеколоном и уложит волосы при помощи геля – на его лице появится официальная маска делового человека, расчетливого коммерсанта, преуспевающего бизнесмена, корректного, вежливого, прекрасно воспитанного, который известен в этом мире как Виктор Михайлович Дунаев, надежный партнер, верный супруг, вызывающий зависть обладатель красавицы-жены…

Боже! Как много всего скрывается под этой его бесстрастной, искусственной маской – целый огненный вулкан, клокочущее нутро которого вот-вот выплеснется на поверхность! Там, в темных и жарких глубинах его, кипят болезненные страсти, ревность, сожаление и бешенство, ненависть и боль, обида и раненая гордость, жажда понимания и любви, неутоленная нежность, нереализованные стремления, недостигнутые цели.

Виктор тяжело вздохнул и опустил голову. Горячая струя приятно обрушивалась на шею, плечи, как маленький ручной водопад. Говорят, что невозможно покорить стихию… Виктор давно понял, что самая неукротимая стихия – это люди! Какое блаженство быть любимым ими, и какая мука – вечно тосковать и желать этого блаженства, осознавая невозможность обладания им. Как бы ни прекрасна была окружающая природа, как бы ни радовала глаз сказочными красотами пейзажа: морской гладью, горными вершинами, цветущими садами; сколько бы ни было в наличии денег, машин и домов, сколько бы ни создавалось произведений искусства, товаров и развлечений, человеку нужен человек , чтобы идти рука об руку, вместе радоваться созданному, любоваться красотой, делиться впечатлениями, обмениваться нежностью и любовью. Эта старая истина лежит на поверхности, но никто ее не видит.

Люди страдают и не видят причины своих страданий. Люди ищут и не видят предмет своих поисков. Виктору понадобилось много времени, чтобы убедиться в том, как необходим ему человек рядом: не кто-нибудь, а женщина; не какая-нибудь, а его жена, Аглая. А что он сделал для того, чтобы обладать ею? Не телом, нет… это примитивно и не дает всей полноты блаженства. Ему нужна была она вся – и то, что она жила с ним в одной квартире и спала в одной постели, не сделало его счастливым. Потому что он чувствовал в ней ее отдельный мир, который она как бы приносила и уносила с собой и в котором ему не было места. То есть она давала ему что-то, как дают ребенку кусочек коржа от торта, чтобы он не плакал, – а сам торт приберегают для праздничного стола, чтобы угощать им других.

Виктор не интересовался ее миром – он хотел, чтобы интересовались им, мужчиной, его ценностями и его желаниями. Он хотел от жены внимания, огорчался, что его так мало, и обвинял. Он был несчастен и не мог понять, почему. Вероятно, ему больше подошла бы женщина «попроще», которая слушалась бы его, выполняла его указания и делала бы то, что он хотел. Одно время Виктор именно о такой спутнице жизни и мечтал. Он много раз прокручивал в уме ситуацию, когда рядом с ним – женщина, у которой нет своего мира, которую не нужно завоевывать, для которой не нужно стараться быть интересным, соответствовать и вообще прилагать усилия, чтобы привлечь ее внимание. Вначале это казалось заманчивым. «Райская жизнь», которая ожидала Виктора, виделась островком блаженства, на котором он вместе со своей непритязательной подругой вкушает плоды земные. А завтра? А через неделю? Все то же… И через месяц, и через год…

Виктор задумался и пересмотрел систему ценностей. Через год, а возможно, и раньше, при такой жизни он начал бы умирать от скуки, а потом… отправился бы искать женщину, подобную Аглае, и совершать все мыслимые и немыслимые подвиги, чтобы завоевать ее сердце. Такой вывод оказался неожиданным и пугающим.

«Что я делаю не так? И как надо?» – вот два вопроса, которые Виктор задал себе впервые за годы поисков ответа на предыдущие вопросы: «Почему она такая? И как ее исправить?»

«Она» – это, конечно же, супруга, которую он одновременно хотел – и которая его не устраивала. Эта двойственность, которой Виктор не мог найти объяснения, лишала его сил. Что еще хуже, у него не было какого-либо способа разрешить это мучительное раздвоение. Но жизнь, как водится, вносит свои поправки. Когда ситуация достигает апогея, а человек не может с ней справиться, жизнь сама вмешивается в этот процесс.

Виктор стоял под душем и пытался понять, что изменилось в его отношениях с женой. Сегодня ночью он ощутил что-то новое, какой-то неизвестный еще ему оттенок чувственности, какое-то мимолетное желание получить от него больше, чем обычно, что Аглае было вовсе не свойственно. Он вообще считал, что к его ласкам она относится не то чтобы равнодушно, а просто привычно, без радости, – отбывает , стараясь при этом сократить время близости. Очевидно, что это бывало ей в тягость, но она не подавала вида. Так было всегда. И вот этой ночью… вдруг появилось нечто другое. Он не знал, не мог объяснить – что. Это оказалось удивительно приятно.

– Может, это потому, что я вчера подарил ей набор французского белья? – гадал Виктор.

Ему захотелось доставить жене удовольствие, и он сделал то, что в их семье было не принято: купил Аглае набор белья на свой вкус, невзирая на цену. Обычно она покупала себе все сама, а частенько пополняла и его гардероб. Виктор приобретал себе одежду очень редко, а Аглае – почти никогда. Может, это маленькое изменение в его поведении и вызвало у жены едва уловимую нежность, необычные ласки? Дело не в подарке – он понимал это (у Аглаи было полно тряпок), – а в его внимании, в том, что он думал о ней, что-то выбирал для нее, хотел ее порадовать… По дороге домой он купил ей цветов, а на ужин – вино и торт. Все эти мелочи, о которых он не думал и которые, женившись, перестал делать через пару месяцев, оказались совсем не мелочами.

«Куплю на послезавтра билеты на ее любимую камерную музыку, и не стану просто ее отвозить, а пойду вместе с ней! – решил Виктор. – Выпьем шампанского в буфете! Как раньше, когда я за ней ухаживал!»

Эта мысль ему очень понравилась. Вспомнились их прогулки по ночной Москве, бутерброды с красной икрой в театральных буфетах, широкие лестницы, на которые он вносил ее на руках под завистливо-осуждающими взглядами, поцелуи в темноте зала, в ложе, среди запаха пудры, бархатной обивки и духов…

Выходя из дому, Виктор с удивлением почувствовал себя как человек, который долго и тяжело болел и наконец начал выздоравливать. Он словно заново открывал для себя высокое синее небо, шелест цветущих каштанов, запах земли и цветочной пыльцы в воздухе – и необыкновенную, давно забытую радость доставила ему бабочка, усевшаяся на капот его машины и шевелившая длинными усиками.

– Лети, глупышка! – сказал Виктор, слегка подув на нее и провожая взглядом ее веселый полет. – А мне пора ехать!

Камергер императорского двора, в бархатной одежде, расшитой золотым позументом, сверкающей бриллиантовой россыпью, в завитом парике, стоял на коленях посреди огромной, увешанной зеркалами залы, многократно отраженный в этих зеркалах, среди нестерпимо жарко горящих свеч… Или это кровь бросилась ему в лицо? Его сердце громко стучало, отдаваясь болезненным эхом в висках и затылке. Что же это? Он опять не получит ответа? Сегодня так же, как вчера, как два дня назад?

Перед его глазами расплывался прозрачный, собранный в складки шелковый подол ненавистной красавицы… Этот подол парижского платья чуть колыхался, едва касаясь гладкого блестящего паркета. Красавица не обращала внимания на мужчину у ее ног, она смотрела в высокое дворцовое окно, за которым в тусклом золотом сиянии северного неба опускался на пустынную каменную площадь снег… С Балтики ветер нес свинцовые тучи, а во дворце трескались от жара изразцовые печи, сияли огни и искрилось шампанское в тонких бокалах. Красавице хотелось любви… исступления и безумства, когда под вкрадчивый и страстный шепот, в сладких извивах влажных тел, на смятых голландских простынях решались судьбы министров, полков и армий, огромных поместий и государственной политики… Ей хотелось отдаваться и властвовать одновременно. Ей хотелось…

Аглая Петровна проснулась от того, что хлопнула дверь. Ах, Виктор, какой сказочный сон не дал досмотреть! Вечно он должен все испортить!

Впрочем, сегодня она была на него не так уж и зла. Ночью он сумел доставить ей чуть-чуть удовольствия, так что ей даже захотелось продлить момент близости. Обычно она думала только о том, как бы все закончилось побыстрее и она смогла уснуть и купаться в своих волшебных снах. Оказывается, все может быть по-другому!

Вчера ее ожидал приятный сюрприз: Виктор пришел домой не так поздно, как обычно, принес вино и сладости, подарил ей чудное кружевное белье. За ужином он смотрел на нее, а не в тарелку, и сказал несколько слов о своих чувствах, вместо того чтобы обсуждать налоговое законодательство и поведение депутатов в парламенте. Пожалуй, дело не такое уж пропащее и из Виктора еще может выйти толк!

Аглая Петровна всю свою жизнь в супружестве тщательно скрывала не только от окружающих, но в первую очередь от самой себя, как она несчастлива в браке. Она знала, какая именно любовь ей нужна, но никогда не рассчитывала, что она ее получит. Ей хотелось поклонения, восхищения, обожания, безрассудства и пылкости со стороны мужчины. А Виктор… О, это целый роман о том, как суметь оттолкнуть от себя женщину и погасить в ней все чувства, какие только возможно!

Аглая Петровна давала советы в своей журнальной рубрике, как привлечь к себе мужчину. Для разнообразия она предложила интересную тему: «Как должен себя вести мужчина, чтобы избавиться от любовницы, которая ему надоела». Она получила множество откликов от читателей и читательниц, и, когда собрала воедино все черты такого мужчины, ей показалось, что перед ней – ее собственный супруг. Это было настоящее откровение, которое ее потрясло. То, что она тайно чувствовала и в чем не хотела себе признаваться, вдруг стало ясно видно, словно всплыло на поверхность темного пруда.

В ее роду были женщины красивые и страстные, требовательные и жестокие, способные на сильные чувства и ищущие в жизни не столько благополучия и стабильности, сколько удовольствия и приключений. К ним тянуло, но с ними было нелегко. Ради них мужчины стрелялись и опустошали казну, побеждали на поле боя и совершали государственную измену. Эти женщины вдохновляли поэтов и приводили в трепет военачальников. Они играли в любовные игры, в которых ставкой были не деньги, а судьбы и жизни.

Аглая Петровна унаследовала от своих предшественниц не только редкую красоту, но и сложный характер. Бедный Виктор и не подозревал, в какие бурные воды направляется его корабль! За внешней холодноватостью Аглаи он не разглядел бушующего пламени, сжигающего в мгновение ока все, что в него ни брось. Адская топка пожирала весь уголь и требовала нового. Виктор пришел в ужас, но пламя окружило его со всех сторон и отрезало пути отхода. Он пропитался его жарким дыханием и уже не мог существовать без него.

Казалось бы, чего проще? Вокруг полно женщин, красивых и разных – на любой вкус, только выбирай. Но нет же! Нет! Рассудок молчит в преддверии рая… или ада… Кому что нравится!

Аглая Петровна лениво потянулась и решила, что пора вставать. Захотелось горячего кофе с шоколадом. Надо будет сказать Виктору, чтобы купил настоящего черного шоколада! А то не с чем пить кофе по утрам. Безобразие! Шоколад кончился, а ему хоть бы что! Еще и дверями хлопает!

Подавляя вспыхнувшее внутреннее недовольство мужем, госпожа Соломирская включила кофеварку и села покурить. Курила она крайне редко, и пачки сигарет ей обычно хватало на несколько месяцев. То, что ей захотелось курить, говорило о волнении. Она вспоминала ласки любовника и чувствовала, что ей их не хватает. Она вспоминала, как осенью они забрели на маленький загородный базарчик, весь усыпанный шелухой от семечек, где за деревянными прилавками сердитые бабы в платках предлагали творог, молоко и сметану, а на расстеленных холстинках высились алые горы клюквы, от одного взгляда на которую становилось кисло во рту. Он, любовник, тогда купил и клюквы, и грибов, и домашней колбасы, и творога, и целого гуся, чтобы запечь его целиком на открытом воздухе. А потом, напоследок, когда они уже собирались уходить, скупил у бабок все цветы – астры, хризантемы, поздние георгины – и осыпал ими Аглаю с ног до головы…

Виктор… ему бы такое и в голову не пришло. Конечно! Это же «деньги, выброшенные на ветер», как он любил повторять! А сколько стоит радость, которую один человек может подарить другому?

Наверное, именно это – жажда любви необыкновенной, восторженной, безрассудной – и заставила Аглаю изменить мужу. Она жалела Виктора и чувствовала себя перед ним немного виноватой. Но не могла отказаться от того, что давал ей любовник. Дежурные ласки Виктора не могли заменить ей полных страстного забвения и чувственного восторга минут близости с другим мужчиной. Она должна испытать все это, иначе зачем жить?..

Аглая Петровна любила общество, но не любила бывать на вечеринках или в ресторане с Виктором. Не потому, что он – ее муж и мог помешать ее возможному флирту с мужчинами, а по другой причине. Виктор был превосходно воспитан и считал своим долгом ухаживать за столом за другими женщинами, танцевать с ними, подавать им стул, одежду в гардеробе и прочее. Аглая понимала, что это элементарная дань вежливости и что они «живут не в джунглях», как отвечал ей Виктор, когда она пыталась объяснить ему, что ей это не нравится. Но она не могла погасить в себе стихийно возникающее чувство досады, что он тратит на других то, что принадлежит ей. И что коль он это делает, в силу собственных убеждений или подчиняясь морали общества, то его долг – компенсировать любимой женщине все, что он ей недодал, отвлекая свое внимание на других. И причем сделать это при всех, красиво, галантно, так, чтобы народ «ахнул»!