Текст книги "Последняя любовь Екатерины Великой"

Автор книги: Наталья Павлищева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Заметив усмешку, Роджерсон стал строг:

– Вы немедленно расскажете мне, что вы такое пьете, и назовете имя врача, вас пользующего!

– Нет!

– Я вынужден буду рассказать обо всем государыне!

– Нет! Вы не имеете права делать этого. Это мое дело.

Роджерсон долго смотрел в его голубые глаза, потом вздохнул:

– Александр Дмитриевич, вы понимаете, что это гибельно для вас?

– Понимаю. Но пути назад уже нет. И прошу только об одном: не давайте эту гадость государыне, даже если она вас на коленях умолять станет.

– Вы погибнете. И это случится скоро.

Роджерсон ничего не сказал Екатерине, а для себя сделал выводы и вдруг перестал давать шпанскую мушку вообще всем при дворе. Конечно, столь жестокий отказ не мог не рассорить медика с придворными, те хоть и не потребляли мушку, как Ланской, беспрестанно, но без нее уже жизни не мыслили. К тому же в Петербург приехал еще один лекарь, на сей раз протеже Орлова – Вейкарт. Над головой Роджерсона стали сгущаться тучи, и он решил покинуть Петербург хотя бы на время. Главную роль сыграло понимание, что фавориту жить осталось недолго, убедить Екатерину, что это результат непомерного употребления кантарид, не удастся, она уверена, что в неуемной страсти повинен здоровый молодой организм любовника, и в случае его гибели вина ляжет на лекаря. Быть таковым мальчиком для битья Роджерсон не желал.

Доктор Вейкарт был назначен на доселе невиданный пост камер-медика, это означало его допуск ко всем тайнам, следовательно, немного погодя новый лекарь непременно узнает о беде фаворита и, конечно, обвинит во всем Роджерсона. Все же он попытался поговорить со своим коллегой, посетовав, не называя имен, что некоторые молодые люди стали излишне увлекаться шпанской мушкой. Вейкарт, привыкший к французским нравам, удивился:

– Что же тут такого? Все употребляют.

Роджерсон поспешил попросить длительный отпуск за границу, продал свой дом, получил две тысячи рублей на дорогу, но уезжать почему-то не торопился, хотя Царское Село покинул.

Просто в один из дней случилось несчастье.

В то утро Александр чувствовал себя очень плохо, и дурманящего средства пришлось принять несколько больше обычного. Дурное настроение быстро сменилось прекрасным, но движения стали неуверенными и разболтанными. Екатерина посмеялась:

– Мой друг, вы явно не выспались…

Смеяться было отчего, они всю ночь утоляли страсть, и сама императрица едва разлепила глаза с рассветом. Она посчитала, что и любовник попросту хочет спать. Если бы он остался дома и лег в постель, возможно, все и обошлось, но собирались на охоту, пришлось садиться в седло. Александр чувствовал, что кружится голова, перед глазами мелькали черные мушки, звуки пробивались в его голову словно издалека и наплывами, преодолевая гул. Он заметил тревожный взгляд, брошенный государыней, и, стараясь не подавать вида, насколько ему плохо, поспешил отъехать вперед.

Екатерина действительно заметила состояние любовника и встревожилась, решив поговорить с ним после охоты. Он излишне горяч, еженощные оргии требуют много сил, Саша может заболеть. Но как скажешь, чтобы поостерегся, если он молод и страстен? Вздохнув, Екатерина решила попросить ослабления ночных утех потому, что слаба сама. Да, так будет лучше, пусть он думает, что это ей тяжело, все же немолода. Убедив себя, что таким образом любовник легче переживет небольшое охлаждение отношений, Екатерина даже повеселела.

Но поговорить не удалось. Никто не понял, что именно произошло, то ли заяц выскочил прямо под копыта, то ли еще чего-то испугавшись, лошадь Ланского вдруг встала на дыбы, сбросив всадника! Возможно, будь более собранным, Александр успел бы среагировать и удержаться, но полусонное состояние сыграло свою роль, он вылетел из седла и сильно разбился.

Екатерина рыдала над лежавшим в беспамятстве Сашенькой, не подозревая, что это начало его конца.

Лето выдалось прекрасным, все рано расцвело, но из-за частых гроз не завяло на жаре, а зеленело ярко и буйно.

Много гуляли, много играли в парке, от гроз прятались в многочисленных беседках и павильонах или сидели на террасах. Было весело, как-то по-особенному дружно. И Екатерина, окруженная молодежью, чувствовала себя на десяток лет моложе тоже. Внуки и внучки могли бы обойтись и без нее, но почему-то на виду у бабушки игралось веселей, а когда она начинала аплодировать или кричать от радости, так и совсем хорошо.

Екатерина, применяя потихоньку ту самую мушку, чувствовала себя помолодевшей не только на аллеях парка или в кругу веселящейся молодежи, но и в спальне. Стараясь гнать мысли о причине такого буйства страсти, она жила сегодняшним днем, словно торопясь взять от жизни все, что та давала. Но временами сердце почему-то сжимало нехорошее предчувствие. Так бывает: среди совершенно беззаботной жизни человек вдруг понимает, что летит над пропастью, свалиться в которую дело одного мига и случая.

Она видела, что Ланской чувствует себя не слишком хорошо, но списывала это на усталость после ночных объятий и давала себе слово поутихнуть хоть на время. Но приходила ночь, и страсть овладевала государыней с такой силой, что сопротивляться себе и тем более ему Екатерина попросту не могла. И вдруг…

Все страшное происходит в человеческой жизни вдруг. Даже если плохое ждать и его бояться, все равно вдруг. А если не ждешь, если счастлив и полон надежд? Нет, Ланской не был полон надежд, он уже понимал, что предсказанное врачами наступает. Но, как любому человеку, казалось, что страшное еще не сейчас, еще не скоро…

Горло заболело неожиданно, стало трудно глотать, потом немного отпустило, но состояние было таково, что он попросил отпустить полежать. Екатерина с тревогой вгляделась в лицо фаворита:

– Что, Саша?

Тот постарался сделать вид, что ничего особенного:

– Холодного хватил, матушка. Я полежу чуть, и пройдет.

Конечно, его отпустили полежать, даже было сказано отлежаться хорошенько. Ланскому бы бегом бежать к Роджерсону и просить помощи, а он сделал то, чего делать было категорически нельзя. Не желая расстраивать свою Зореньку, попросту принял дозу наркотика и снова выглядел как новенький. Государыня обрадовалась: вот сколь крепок ее Саша, чуть приболел и сразу поправился. Что значит сильный молодой организм, ему никакие врачи не нужны!

Роджерсон, услышав о таком происшествии, в Петербурге задержался, понимая, что довольно скоро его помощь может понадобиться. Опытный врач все понял верно: организм Ланского, загубленный мушкой и наркотиками, стремительно терял свою силу. Он легко возбуждался, проявлял чудеса страсти в постели, но достаточно было малейшей инфекции, чтобы наступила трагическая развязка.

Это произошло 19 июня. Снова почувствовав сильную боль в горле, Александр попросил разрешения уйти и отлежаться, но сам же сказал, правда, не Екатерине, что скоро умрет, видно, было уж слишком плохо. Дышать становилось все тяжелее, не помогали даже порошки, когда-то принесенные Соболевским. Но и он сам, и Екатерина все еще на что-то надеялись, вернее, Ланской не надеялся, но признаться в этом своей богине не мог. А она твердила, что у Саши молодой и сильный организм, который справится с болезнью, и старательно гнала от себя мысль, что это не так.

На столике у изголовья всего одна свеча, остальные погасили, чтобы не раздражать светом больного. Саша впал в забытье и дышал совсем тихо, временами Екатерине казалось, что не дышал вовсе, она испуганно наклонялась к самым губам, прислушивалась. Нет, дышит. Господи, что же это?! Ну почему молодой, сильный, красивый человек должен вот так внезапно умирать?! Да и не внезапно тоже?! Саша, Сашенька, не уходи, ты так нужен мне, ты так дорог! Мальчик, разве тебе было плохо со мной? Почему ты меня покидаешь? Слезы катились по щекам Екатерины ручьем, за дни болезни любимого она выплакала их столько, что можно бы набрать ведро. Если бы слезы помогли, она готова выплакать еще десять раз по столько, но Ланскому с каждым днем становилось все хуже.

Ну почему его организм не справляется? Где-то внутри, очень глубоко уже зародилось страшное подозрение, но Екатерина с ужасом гнала его от себя. Нет, Саша справится, выздоровеет! Может, пустить кровь, ей самой это всегда помогало… Но какая кровь, если Ланской и так едва дышал…

Она смотрела на любимое лицо, потерявшее за время болезни всегдашний румянец, и умоляла Господа даровать Сашеньке еще хоть несколько лет жизни. Даже ценой ее собственных! Возьми от меня, если это так нужно, отдай ему! Пусть живет, прошу, Господи! Отчаяние разрывало душу…

Ланской бредил, он узнавал только саму Екатерину, но старался от нее отвернуться к стене, чтобы не видела страшную картину. Та плакала, просила не отворачиваться, посмотреть, вытирала пот со лба, подносила воду и все гладила и гладила то плечо, то руку, то спутанные от жара и пота волосы…

Камер-медика Вейкарта вызвали из Петербурга только 24-го. Собрались все: и Роджерсон, и Соболевский. Соболевский был в ужасе, прекрасно понимая, что если дознаются, кто пичкал умирающего кантаридами и наркотиками, головы не сносить. Но для обоих лекарей уже все было ясно, кто бы ни давал эти средства – они погубили тот самый «молодой и сильный» организм. Это понимал и сам Ланской.

Екатерина не отходила от него ни на шаг, хотя доктора твердили, что это крайне опасно, ведь у больного дифтерит. Она не ела, почти не спала и не переодевалась. Даже почувствовав боль в горле, ничего не сказала врачам, чтобы не удалили от умиравшего возлюбленного.

Роджерсон, оглядев Ланского, пришел в неописуемый ужас, тело его было сплошь покрыто пластырями со шпанской мушкой! А в небольшом горшочке, спрятанном под кроватью, вообще обнаружил дурманящий порошок. Но больше всего врача ужаснул тот самый прыщ, который когда-то старательно прятал Ланской. Теперь он стал почти черным, а потом покраснел, это означало предсмертную агонию.

Екатерина требовала прописать «Джеймсовы порошки», от которых сама всегда отказывалась. Роджерсон возмутился:

– Какие порошки, он до утра не доживет!

С государыней случилась почти истерика:

– Нет! Он справится! У Сашеньки крепкий организм!

Ее с перепугу поддержал Соболевский:

– Да, у Александра Дмитриевича выступил пот, это признак того, что кризис прошел.

– Это предсмертный пот! – фыркнул Роджерсон. Вообще-то Соболевского хотелось попросту прибить, Роджерсон прекрасно понимал его роль в болезни Ланского.

Ночь прошла в страшных мучениях, Ланской задыхался, его шея стала совсем красной, не помогало уже ничто. На Екатерину, забывшую от отчаяния обо всем, было невозможно смотреть. Роджерсон втихомолку плакал, спрятавшись ото всех. Плакала и Мария Саввишна Перекусихина, и многие из тех, кто был в те дни в Царском… В комнату к больному никого не пускали, боясь заражения, только государыня пребывала там, невзирая ни на какие запреты, но все знали о состоянии любимца государыни, к Саше относились хорошо, если даже не любили, то уж не ненавидели – это точно, потому его внезапная и страшная болезнь стала ударом для обитателей Царского Села.

Рассвело, летом в Петербурге ночи очень короткие, и рассвет мало отличается от заката. Саша пережил ночь, в глазах Екатерины появилась робкая надежда, она прекрасно знала, что тяжелобольные обычно умирают по ночам. С первыми лучами солнца робкая надежда окрепла… Может, справится? Может, Соболевский прав и это был кризис, который Сашенька преодолел? Чуть попила водички, попыталась смочить пересохшие губы Ланского.

И вдруг дворцовые покои прорезал крик:

– Не-е-ет!!!

Ланской захрипел и вытянулся, перестав дышать окончательно…

– Нет! Нет, Саша, очнись! Сашенька! Открой глаза! – Екатерина держала его лицо обеими руками, уговаривала, потом принялась целовать, словно прикосновения ее губ могли разбудить умершего.

– Ваше Величество, нельзя, вы рискуете. Ваше Величество…

И тут врачи и придворные, находившиеся в комнате, увидели совсем другую императрицу, она забыла обо всех своих титулах и регалиях, о троне, об императорском достоинстве. Любящая женщина осознала, что любимый умер. Екатерина прижалась лицом к его рукам, зарылась в складки одеяла и рубашки, вцепилась в умершего, запричитала в голос точно так, как это делают миллионы убитых горем женщин по всему миру, императрица выла, как воют простые деревенские бабы по своим мужьям, сыновьям, любимым:

– Зачем же ты уше-е-ел?! На кого же ты меня оставил?! Да зачем же ты меня осироти-и-ил…

Тело сотрясали рыдания, и ей было все равно, что подумают собравшиеся вокруг люди, как они к этому отнесутся, осудят ли. Она оплакивала такую сильную и такую короткую свою любовь.

Не осудили, ни у кого не повернулся язык ни сказать, ни написать хоть одно насмешливое слово. Настоящее горе и настоящая любовь заставляют замолчать даже самых отъявленных циников и завистников.

Несколько дней Екатерина сама была на грани жизни и смерти, металась в бреду, никого не узнавая и не желая никого видеть. Она лежала, зарывшись лицом в подушку, и ревела. Роджерсон опасался воспаления мозга от постоянных рыданий. Несколько раз предлагал пустить кровь, что было привычным для императрицы, от избытка дурной крови у нее сильно болела голова. Но Екатерина ничего не позволяла делать и всех от себя гнала.

Только через неделю, видно, выплакав весь запас слез, она, сильно ослабевшая, сумела подняться на ноги. Бродя по спальне, словно во сне, вдруг увидела начатое и незаконченное письмо Гримму. Глаза снова застлали слезы, Саша собирался и себе приписать про какие-то задумки для коллекции. Собирался, но не смог. И никогда уже больше не сможет… Саши нет… Нет ее друга, нет любви, она снова одна…

Капая слезами на бумагу, взялась за перо, вторая половина письма представляла разительный контраст с первой. Сначала была радость жизни, а потом мрак, отчаяние от жестокого удара судьбы…

Из этого состояния мрака Екатерину вывел Потемкин. Получив сообщение о смерти фаворита, он сразу оценил произошедшее и сколь возможно быстро примчался поддержать свою Катю… При всех недостатках Потемкин был весьма сентиментален и имел чуткое сердце, тем более дело касалось его дорогой Кати. Князь не стал утешать, прекрасно понимая, что никакое утешение невозможно, нет слов, которые могли бы смягчить горе от потери любимого человека. Григорий Александрович просто принялся… рыдать вместе с Екатериной. Даже если Потемкину не был дорог Ланской, ему была дорога Екатерина, а потому они несколько дней ревели в два голоса.

Полегчало.

А через пару дней произошел неприятный случай. В комнаты государыни сумел прорваться какой-то сумасшедший. Молодой человек довольно красивой наружности, рослый и видный из себя, вдруг бросился на колени перед Екатериной, умоляя… взять его на место Ланского!

– Вы с ума сошли?!

– Я буду любить вас еще более Ланского, не пожалеете!

Екатерина вызвала охрану…

Сашу похоронили согласно его просьбе, несколько странной, – в парке, так, чтобы его могилу было видно из окон покоев государыни. Екатерина согласилась. И вдруг…

Сначала даже не знали, как ей сказать. Ужас обуял всех! У Ланского не было врагов, кто мог сотворить то, что сделано?! Однажды утром могила оказалась не просто осквернена, ее разрыли, тело изуродовали и бросили, покрыв все вокруг скабрезными надписями. Моральные уроды бывали во все века. Искреннее горе императрицы тронуло ее придворных и окружающих, но нашлись те, кто позавидовал даже мертвому Ланскому… Ходили слухи, что это либо тот, что просил о замене, либо его приятели. Екатерине было все равно, кто именно.

После жуткой истерики и нескольких дней на грани жизни и смерти Екатерина распорядилась перезахоронить любимого в ближайшей церкви, а потом над могилой возвели небольшой фамильный склеп Ланских. Но никто из родственников позже не изъявил желания быть похороненным в этом склепе, для Ланских Саша в качестве фаворита считался позором. Даже мать Александра, которой Екатерина написала ласковое письмо, не сочла нужным ответить императрице. Екатерина писала, еще не придя в себя, а потому ошиблась, употребив в письме вместо слова «случай» слово «приключение». Может, это оскорбило женщину, давшую жизнь ее возлюбленному? Ланская не заметила искреннего горя, кричавшего с каждой строчки, каждой буквы письма. Но Екатерина не обиделась, она сама была слишком потрясена, чтобы задумываться над чьим-то недовольством.

Ланской завещал свое недвижимое имущество вернуть в казну, а все остальное оставлял той, из рук которой получил. Это оказалось более 6 000 000 рублей. Екатерина все распределила между родственниками, выкупив только картины и камни, которые они собирали вместе. Но благодарности не дождалась, хотя и не ожидала ее.

Из всех родственников Саши рядом с ней после смерти была только его сестра Елизавета, увидев которую Екатерина снова залилась слезами. Эта сестричка более всех походила на любимого Сашеньку. Довольно долгое время государыня жила, запершись ото всех, не желая видеть даже сына и внуков, исключение делалось лишь для Елизаветы.

Никто не мог понять столь сильного отчаяния, казалось, государыня готова лечь в гроб рядом со своим возлюбленным. А дело было еще и в том, что она узнала истинную причину гибели Ланского. Услышав откровенное объяснение Роджерсона, почему организм Саши не смог сопротивляться и что именно послужило толчком к страшной трагедии, она сначала замерла в немом оцепенении, хватая воздух ртом, потом в ужасе замотала головой:

– Нет, не может быть!

– Да, Ваше Величество, Александр Дмитриевич употреблял излишнее количество этого средства.

Последовала новая истерика и причитания:

– Дура старая! Сластолюбица чертова! Сгубила молодого парня!

К горю от потери любимого добавилось понимание, что он погиб, желая угодить ей! Это было невыносимо тяжело, Екатерина заперлась с Елизаветой Ланской ото всех, теперь уже не рыдая, а просто сидя, бездумно глядя куда-то в пустоту… Никто не нужен, никто не важен. Была любовь дана на старости лет, рядом был прекрасный любящий человек, а она погубила! Погубила своей неуемной жаждой сладострастных удовольствий!

Шли месяцы, Потемкин, мысленно махнув рукой, уехал в Петербург, дела не могли ждать, когда императрица очухается от своего горя, потянулись на зимние квартиры и придворные. Екатерина никого не держала, вернее, просто не замечала ничьего отъезда. Государство не могло рыдать месяцами вместе со своей правительницей, людям нужно жить, чиновникам заниматься делами, и Царское Село постепенно опустело.

Жизнь со смертью Ланского не закончилась, множество вопросов требовало разрешения, множество дел не терпело отлагательств, не всегда императрицу могли заменить Потемкин или Безбородко. И вот однажды…

Луна заливала все вокруг ровным, холодным светом, делая и без того знобкую ночь вовсе неприятной. Две женские фигуры, закутанные в теплые плащи, скользнули из дворца в Царском Селе к выходу, прошли мимо прикорнувшего часового, стараясь не шуметь и не разбудить, выбрались на площадь, где также дремали на козлах своих разномастных экипажей толстые кучера. Выбрав коляску поприличней, женщины приказали вознице:

– В Петербург!

Тот с сомнением покосился на пассажирок:

– Энто дорого встанет!

Одна из женщин снова махнула рукой:

– Езжай, тебе говорят.

– А деньги-то есть?

– Приедем в Петербург, найдутся, – вздохнула вторая. И что-то было в ее голосе такое, что кучер понял, что в обиде не останется. Всю дорогу пассажирки молчали, а кучер, пощелкивая кнутом, сначала гадал, кто бы это мог быть, а потом, утомившись долгими мыслями, стал напевать.

На заставе при въезде в город из будки к ним никто не вышел, проследовали легко, а уж там кучер сообразил поинтересоваться:

– Куда везти-то?

– В Зимний.

– Куда?!

– Вези!

Когда подъехали поближе, та, что посолидней, приказала:

– К Новому Эрмитажу.

Кучеру не слишком нравилось ночное приключение, как бы не остаться без заработка, а кобылка-то устала, все же от Царского Села до Зимнего дворца путь не близкий. Еще меньше ему понравилось, когда обнаружилось, что в Эрмитаже никого нет, окна темные и стража тоже куда-то запропастилась.

– Не поворачивать же обратно, – усмехнулась одна из странных пассажирок.

Кучер уже решил везти их прямиком куда-нибудь в полицию, как последовал совсем нелепый приказ:

– Нужно сломать дверь!

– Чево?! Это вы у себя, барыня, дверь ломайте! Нешто во дворце можно?!

И тут услышал смех:

– А я у себя и велю ломать!

Женщина вышла из коляски и принялась громко стучать в дверь ногой. На шум откуда-то со стороны примчался с фонарем заспанный слуга, закричал на подходе:

– Эй, чего творишь-то, чего творишь?! Щас полицейского позо…

Он не договорил, едва не бухнувшись на колени перед женщиной в плаще:

– Ваше Величество! Простите великодушно, не узнал! Да как же, Ваше Величество?!

Тут и кучеру стало не по себе. Неужто государыню вез, не признав?! Да еще и деньги требовал. И вообще собирался в полицию сдать! Кучер почувствовал, как у него подкашиваются всегда крепко державшие ноги. Но императрица не стала ждать, она очень устала, а потому, услышав, что ключей нет, а где камердинер, слуга не знает, потому как без хозяйки дворец стоит пустой, приказала ломать дверь.

При свете луны и фонаря, принесенного слугой, Екатерина с Перекусихиной пробрались в комнаты и кое-как устроились поспать на остаток ночи. Слуга растопил камин, принес еще дров и воды, сам сбегал к Потемкину с сообщением о неожиданном возвращении государыни.

Утром для Екатерины все вошло в привычную колею, но прежним уже не было, государыня что-то делала, с кем-то разговаривала, решала вопросы, отвечала, приказывала, но двигалась, словно во сне, пробудиться от которого не было ни сил, ни желания. Не запрещая ничего придворным, сама не посещала балы, маскарады, праздники, не играла в карты по вечерам, норовя запереться ото всех и остаться одной. Рядом были только самые преданные люди: неизменная Мария Саввишна Перекусихина, любимые и привычные камердинеры Захар Зотов и Алексей Попов, с докладами приходил Безбородко, посещал и молча сидел рядом Потемкин.

Именно вот это его молчаливое сочувствие и было Екатерине дороже всего, оно куда вернее вздохов и слов, оно от души.

Немало нашлось тех, кто попытался поскорее найти Ланскому замену, вспомнили красавца Павла Дашкова, наперебой принялись подсовывать рослых, умных, образованных поручиков, дипломатов, способных скрасить чей угодно досуг… Не выдержав, Екатерина попросила:

– Гриша, скажи, чтоб не старались. Душа болит…

Потемкин быстро прекратил эту ярмарку кандидатов в фавориты. Как ему это удалось, знал только он сам. И за такую помощь Екатерина тоже была тайному супругу благодарна, недаром говорят, что друзья познаются в беде.

Правда, ее горе было столь велико и непритворно, что к нему с сочувствием и пониманием отнеслись все, в том числе и заграничные корреспонденты…