290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » 300 спартанцев. » Текст книги (страница 1)
300 спартанцев.
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 02:39

Текст книги "300 спартанцев."


Автор книги: Наталья Харламова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

300 спартанцев.

ПРОЛОГ

Проход в Элладу через местность

Трахин – шириной в самом узком

месте в пол-плетра[1]1
  Плетр – греческая мера длины, составляет около 30 метров.


[Закрыть]
. Однако наиболее

узкое место находится не у города

Трахина, а перед Фермопилами и за

ними. Так у селения Альпены за

Фермопилами есть проезжая дорога

только для одной повозки...

Геродот, VII, 176

Сама природа приготовила этот уголок для великих событий. Он поражает как своей необычайной живописностью, так и неприступностью. Великий Демиург позаботился оградить эту дивную часть земли, называемую Эллада, от непрошеных вторжений. На западе от Фермопил поднимается высокая обрывистая гора, простирающаяся до Эты, на востоке дорога проходит прямо над морем, с этой стороны местность болотистая. Здесь Малийский залив глубоко врезается в сушу. С узкого перешейка открывается чудесный вид на лазурную гладь залива, побережье которого изрезано многочисленными бухточками и заводями. Непосредственно у самого прохода бьют горячие источники. Местные жители зовут их печными горшками, потому что вода в них кипит, как в горшках, поставленных на раскалённые угли. От этих-то источников ущелье и получило своё название Фермопилы[2]2
  Фермопилы – буквально в переводе с греч. «Тёплые ворота».


[Закрыть]
. Некогда этой дорогой прошли Гераклиды, славные потомки великого героя, возвращаясь из своего долгого изгнания на Пелопоннес.

Испокон веков «Тёплые ворота» оказывают горячий приём непрошеным гостям. Некогда в ущелье фокийцы воздвигли стену из страха перед фессалийцами, которые пришли из Феспротии и поселились в Эолиде. Фессалийцы пытались проникнуть дальше, вглубь материка, и тогда фокийцы решили построить для защиты эту стену. Но этого мало, они хитроумно использовали силу горячих источников. Спустив кипящую воду в ущелье, они сделали местность непроходимой из-за рытвин и оврагов, образовавшихся от горячих потоков. С тех пор протекло не одно столетье. Древняя стена от времени обветшала и большей частью уже разрушилась. В зарослях плюща и дрока она являет глазам живописную и мирную картину. Казалось, древние руины спят и ничто не может потревожить их безмятежную дремоту. Лучи заходящего солнца скользят по белым камням, утопая в зелени. Тучные овечки разбрелись по ущелью. Мохнатый пастух в козьей шкуре пытался собрать их.

   – Ну, ну, пошли, пошевеливайтесь, ленивые, солнце уже садится!

   – Опять ты здесь, фессалийская собака!

Пастух резко обернулся. Со стороны селения Альпены к нему бежал юноша, угрожающе размахивая кулаками.

   – Это наши земли, это наши пастбища, как смеешь ты сюда приходить, подлый фессалиец?

   – Ладно, не кричи, овцы случайно сюда забрели. Я заснул, а овцы не разбирают, где чья земля. Видимо, у вас трава слаще, – усмехнулся пастух. – К тому же я не фессалиец, а такой же грек, как и ты, я малиец, и мои предки жили здесь ещё до прихода потомков Геракла и даже раньше – со времён Троянской войны.

   – Я узнал тебя, Эфиальт! Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не приходил на нашу землю. У вас есть свои пастбища! И ты ещё смеешь называть себя греком? Греки никогда не были рабами! Вы не смогли защитить свою землю и свою свободу, вы покорились диким фессалийцам. Не смей после этого присваивать себе имя эллина!

   – Демофил, не вставай лучше у меня на пути! Я же сказал тебе, что я не виноват.

   – Я слышал это уже много раз! Сегодня ты мне заплатишь наконец за всё. Я возьму вот эту овечку!

С этими словами юноша ловко схватил одну из овец, грациозным лёгким движением закинул её себе на плечи и, с торжествующей улыбкой оглядев опешившего малийца, направился в своё селение.

Не успел он сделать десятка шагов, как его настиг камень, пущенный меткой рукой пастуха. Камень попал в голову. Юноша упал навзничь в густую траву, из раны обильно полилась кровь. Пастух, подойдя, пнул тело ногой, высвободил овцу и, ругаясь, погнал стадо через провал в стене в сторону Фессалии.

   – Так поплатится каждый, кто посмеет оскорбить Эфиальта, сына Эвридема. Эх, зря я поленился, надо было возвращаться верхней тропой!

ЧАСТЬ I
СУЗЫ

И были ему подвластны,

кроме арабов, все народы

Азии, которые покорил Кир,

а затем вторично Камбис.

Геродот, III, 88
Глава 1
Таинственный незнакомец

Дарий был в дурном расположении духа в этот день. Эта распря между его сыновьями, возникшая накануне похода в Египет, угнетала его. Перед тем как двинуться в Египет, ему надлежало объявить своего наследника. Ведь в случае его гибели, которая подстерегает в походе не только простых смертных, но и великих царей, в государстве может возникнуть смута. Он никак не мог принять решение, опасаясь оказаться несправедливым. В тяжёлых раздумьях Дарий решил наконец обратиться за советом к брату. Он обладал известной рассудительностью и в таком деле мог быть беспристрастным судьёй. Дарий не хотел обращаться пока за советом к кому-либо вне семейного круга. Тем более, что до него доходили неприятные, весьма встревожившие его слухи, будто бы весь двор разделился на две враждующие партии. Больше всех, конечно, интриговала Атосса. Дарий усмехнулся, вспомнив царицу. Такая пойдёт на всё, честолюбива, изобретательна, горда. Попробуй-ка поговори с такой. Как он ни пытался склонить царицу к разумному решению, она железно стояла на своём.

Слуга доложил о приходе Артабана. Высокий, крепко сложенный, с курчавой, как у Дария, головой, он производил впечатление человека открытого и прямодушного. Он держался с благородным достоинством, но вместе с тем почтительно. Он низко поклонился царю.

   – Ты звал меня, великий царь?

   – Что ты скажешь, брат мой Артабан? Ты от природы наделён светлым разумом и не раз подавал мне дельные советы. Я не знаю, как мне поступить. Я потерял покой и сон.

   – Что тебя тревожит, государь? Откройся мне, и я постараюсь помочь тебе – делом и советом.

Царь тяжело вздохнул.

   – Ты же знаешь нынешнее моё непростое положение, Артабан. Небеса были ко мне благосклонны и даровали много сыновей, но теперь они-то и являются причиной моих тревог. Три сына я имею от первой моей жены, дочери Гобрия, из которых старший – мой первенец, прекрасный, как тополь, Артобазан – претендует на звание моего наследника. Четырёх сыновей подарила мне несравненная Атосса, благородная дочь великого Кира, с которой я соединился браком, когда уже стал царём. Старший её сын, Ксеркс, требует престол себе. Честолюбивая Атосса день и ночь твердит мне о правах её сына. Но я никак не могу решить, кого из них двоих выбрать. Оба они мои сыновья, и оба мне дороги, я не хочу поступить несправедливо ни с одним из них. Ведь неправильное решение может в будущем послужить причиной заговоров, вражды между братьями и жестокой смуты в государстве. Так что весь род мой может истребиться. Нужно, чтобы решение было мудрым, справедливым и достаточно обоснованным в глазах народа.

   – Великий царь и брат мой, я благодарю тебя, что ты почтил меня ролью советника в столь деликатном деле. Но я затрудняюсь дать тебе ответ. Ведь я могу дать не достаточно обоснованный совет, и в будущем он может послужить причиной смут. Кроме того, я рискую неосторожными словами навлечь на себя гнев будущего царя – ведь исход дела сейчас неизвестен никому. Вся моя семья и я сам попадём тогда в немилость. Думаю, надо положиться на волю богов. Ты уже спрашивал прорицателей?

Дарий поморщился. Он не мог не согласиться со справедливостью слов брата. Конечно, решать надо ему самому. Никто не может это сделать за него. И это правильно. Кто может быть советчиком в таком важном деле? Только боги. Боги? Он усмехнулся в усы.

   – Воля богов, как правило, отдаёт царство наиболее предприимчивому и находчивому, – сказал он.

В этот момент он вспомнил, как сам получил венец с помощью маленькой хитрости, направив волю богов в нужном ему направлении.

   – Нет, мой дорогой брат, решение должно быть бесспорным и обоснованным в глазах и черни, и аристократии. Оно должно быть абсолютно законным. Только в этом случае трон будет крепок и не пошатнётся. Я не могу в этом вопросе довериться жрецам. Это слишком большой риск. Видишь ли, ситуация такова, что Атосса не примирится ни при каких условиях с тем, чтобы трон унаследовал Артобазан, а не Ксеркс. Она попробует подкупить, запугать или ещё как-нибудь склонить на свою сторону жрецов. А скорее всего, они, как и ты, уклонятся от ответа, скажут что-нибудь туманное, отчего положение только ухудшится.

   – Тогда сделай следующее, мой повелитель. Пусть через неделю каждый из твоих сыновей держит перед тобой и всем советом речь и попробует убедить тебя и всю знать в справедливости своих притязаний.

Дарий задумался.

   – Пожалуй, ты прав. Ничего другого мне не приходит в голову. Что ж, так тому и быть, – заключил царь. – Сегодня во время обеда я объявлю об этом моём решении. Только так я смогу обуздать честолюбивые притязания Атоссы. Ты же знаешь царицу, братец, кто с ней может совладать? Может быть, решение совета её несколько успокоит.

Артабан едва уловимо усмехнулся. Дарий понял его.

   – Можешь смеяться сколько хочешь, но по мне легче сразиться с рассвирепевшим тигром, с диким медведем, чем разговаривать с разъярённой Атоссой.

В этот момент с докладом вошёл слуга. Он упал ниц перед царём и торжественно возвестил:

   – Всемилостивый владыка, во дворец только что доставили неведомого пришельца. Его нашли на границе нашего государства. Его сопровождают только двое слуг, и одет он так бедно, как у нас одевается простой подёнщик, но держится так гордо, будто владеет огромным царством.

   – Какого он рода-племени и звания? – спросил Дарий.

   – Судя по одежде, причёске и независимому виду, он эллин, но утверждает, что он царь.

   – Царь? Это странно, – обратился он к Артабану. – У эллинов, насколько мне известно, нет царей. Они управляются немыслимым, неразумным образом, царствуя все по очереди, отчего в их городах бесконечные смуты и вражда.

   – Он не желает говорить ни с кем, кроме тебя, повелитель. Он сказал, что всё объяснит только тебе лично.

   – Ну и амбиции! – поразился Дарий. – Это интересно. Что ж, послушаем его. Как ты думаешь, Артабан?

   – Я думаю, надо выслушать его. Он может нам сообщить что-либо ценное, что поможет нам в предстоящей войне.

Дарий кивнул слуге в знак согласия принять пришельца.

Через минуту в зал вошёл высокий стройный человек лет тридцати пяти. Его чёрные вьющиеся волосы спускались до плеч, по греческой моде, рыжеватая вьющаяся бородка была аккуратно подстрижена. Он был одет в короткий дорожный хитон и такой же короткий плащ, одежда его была из простого сурового полотна, какую обычно носят крестьяне, ничего в его облике не выдавало знатного, а тем более царского происхождения, кроме прямой осанки и гордо поднятой головы. Войдя, он почтительно поклонился в знак приветствия. Все с ужасом воззрились на него.

   – Чужестранец, – сказал Артабан, – разве тебе не объяснили, пред тем как тебя сюда впустить, правила придворного этикета? Приветствуя великого царя, нужно опуститься на колени, припасть к земле и оставаться в таком положении, пока владыка не заговорит с тобой и не позволит тебе встать.

   – Мы, эллины, не привыкли следовать обычаям, более подобающим рабам, чем свободнорождённым гражданам.

   – В этой стране все люди – рабы царя. И ты тоже, если ты сюда пожаловал.

Царь всё это время хранил молчание, с изумлением рассматривая пришельца, осмелившегося прийти к нему; великому царю, в столь жалкой одежде и не выполнившего положенного проскинеза[3]3
  Проскинез (греч.) – земной поклон, которым в Персии было принято приветствовать царя.


[Закрыть]
. Однако любопытство заставило его подавить поднимавшийся в его сердце гнев.

   – Кто ты, дерзкий чужеземец? Откуда ты и что заставило тебя скитаться по свету вдали от своего дома и родных? – спросил он строго.

   – Я – Демарат, сын Аристона, – гордо ответил эллин, – царь прославленной Спарты, из древнего рода Гераклидов, потомков великого Геракла.

В зале воцарилось молчание. Это заявление было столь неожиданным и невероятным, что в него невозможно было поверить.

   – Что-то ты выдумываешь, чужестранец, – сказал Артабан, – где это видано, чтобы цари носили такое жалкое тряпье? Как осмелился ты в таком жалком виде явиться во дворец да ещё называть себя царём?

Демарат ничуть не смутился и продолжал говорить уверенным, спокойным голосом, неторопливо и весомо чеканя слова, так что они глубоко врезались в память собеседника.

   – Что касается моей одежды, то всему миру известно, что в моём отечестве золото и драгоценности почитаются за ничто и совершенно изгнаны из употребления. У нас нет ни денег в вашем понимании, ни меновой торговли. Поэтому никто не может ни купить, ни продать ничего из того, чем привыкли украшать свой наряд азиатские народы. Да если бы кто-нибудь и купил драгоценную вещь, то ему пришлось бы её скрывать, потому что наши законы не позволяют появляться в украшениях в общественных местах.

Дарий пристально разглядывал чужеземца, и его речи казались ему ещё более диковинными, чем облик.

   – Даже цари должны подчиняться этому странному обычаю? – спросил он.

   – Цари должны показывать пример остальным. Они на виду и должны вести себя так, чтобы никто из граждан не мог заметить в них признаков изнеженности и расслабленности. Поэтому внешним обликом и образом жизни наши цари мало чем отличаются от прочих спартанцев.

   – Ну и дела! – воскликнул изумлённый Артабан, а Дарий молча с любопытством разглядывал пришельца, устремив на него неподвижный внимательный взгляд, взгляд, который привёл бы в трепет любого придворного.

Пожалуй, он счёл бы его за пройдоху и лгуна, если бы не его необычайно гордый, самоуверенный вид и твёрдый взгляд. «Он говорит как человек, привыкший повелевать, – подумал Дарий, – не может быть, чтобы он так дерзко лгал царю, к тому же в облике его столько отваги, мужества и благородства, что даже самая жалкая одёжа не может скрыть этого».

   – Всё же существуют, надо думать, – сказал он, после долгого молчания, – какие-нибудь привилегии, которые отличают царей от прочих людей, иначе незачем было бы им именоваться царями.

   – Да, конечно, есть у нас некоторые почести и привилегии, ну, например, спартанские цари занимают почётное место в совете и на спортивных состязаниях. На трапезе им подносят хотя и ту же еду, что остальным, но всё подаётся вдвойне, и ещё царям уделяется наиболее почётная часть мяса жертвенного животного – спинной хребет. Такой обычай сохранился со времени Троянской войны. Этой почётной частью жертвенного быка Агамемнон награждал героя, наиболее отличившегося в сражении. Чаще всего она доставалась Аяксу.

   – И это все привилегии ваших царей? Не больно-то ваш народ вас ценит!

Дарий с таким интересом слушал Демарата, что оставил без внимания его дерзость, за которую всякий другой немедленно поплатился бы головой.

   – Вот что, Демарат, сын Аристона, – сказал он, – ты развлёк нас своим удивительным рассказом. Я много слышал о твоей стране, но никогда не приходилось мне видеть спартанского царя. О вашем государстве никто не знает ничего определённого. Рассказывают много разных историй – одна фантастичней другой, вроде той, которую ты нам только что поведал. Надо же, нет у них денег и украшений! – Царь усмехнулся и задумался. – Я знаю, чужеземец, что твоё царство враждует с нашими ненавистными врагами – со злокозненными и презренными афинянами, которые всюду сеют семена своей демократии. Эти пронырливые торгаши проникают повсюду, всех ссорят друг с другом, подбивают на заговоры и измены. Именно они, хотя доказательств у меня нет, но я в этом уверен – именно они подбили ионийские города на мятеж против меня, затеяли чудовищный поход на Сарды. Жемчужина Востока, прекрасная столица Лидии была сожжена по их наущению. Такое преступление требует возмездия. Я уже покарал дерзких ионийцев, но теперь моя цель – Афины. О, скоро они отведают моей плётки, почувствуют тяжёлую длань повелителя Азии на своей шее! У нас, Демарат, общий враг, и поэтому мы с тобой друзья и союзники. Я приглашаю тебя нынче вечером на царский пир, где будут только самые близкие люди, там ты мне расскажешь свою историю и поведаешь, что привело тебя сюда.

Спартанец поклонился царю и вышел.

   – Какой попутный ветер занёс его сюда? – обратился Дарий к Артабану. – И как раз в тот момент, когда я готовлюсь к походу против эллинов. Он будет мне весьма полезен.

   – Будь осторожен, царь, я не склонен доверять грекам, они хитроумны и изобретательны. Кто знает, что они затеяли на этот раз. Прежде послушаем, что он скажет нам сегодня вечером.

   – В любом случае, это удача, что он попал к нам.

Глава 2
Царский пир

С чем может сравниться великолепие и роскошь пира в покоях персидского царя? Зала была обильно изукрашена золотом, слоновой костью, драгоценными породами дерева, мрамора, ониксом и другими самоцветами. По стенам и на полу были разостланы изысканные ковры и ценные звериные шкуры. Повсюду стояли вазы с редкими растениями и цветами. Белые бумажные и шерстяные ткани яхонтового цвета, перехваченные виссонными пурпурными шнурами, висели на серебряных кольцах и мраморных столбах. От изнеженных лидийцев персы усвоили обычай во время пира возлежать на ложах, которые богато украшались и застилались коврами. Золотые и серебряные ложа располагались на возвышении, выложенном камнями зелёного и чёрного цвета, мрамором и перламутром.

По регламенту, которым определялся весь распорядок жизни царя, персидский монарх мог употреблять в пищу только самые редкие и дорогие яства. Даже соль доставлялась ему из оазиса Сива, потому что её считали лучшей во всём мире. Воду царь мог употреблять только из реки Хоасп[4]4
  Хоасп, современное название Керха (Kercha) – левый приток Шат-эль-Араба, вытекает из гор иранской провинции Ардилан и впадает под именем Сеймерре в Шат-эль-Араб, немного выше Басры; длина 65 км.


[Закрыть]
, которая славилась своими вкусовыми и целебными свойствами. Эту воду, разлитую в серебряные сосуды, возили за царём и в походах, и в его поездках по царству.

Так как все придворные получали пищу из царской кухни, а число их доходило до полутора тысяч, то для них ежедневно убивали несколько сот животных. Хотя в то время не употребляли за едой ни тарелок, ни ножей, большие блюда для подачи снеди, кубки и посуда для украшения стола исчислялись многими сотнями. Сосуды для питья были золотые, и в продолжение пира их несколько раз меняли. Всюду стояли медные курильницы, на которых курились дорогие ароматы. Смешиваясь с запахом всевозможных экзотических цветов, в изобилии украшавших залу, они источали изумительное благоухание. Эту картину дополняли золотые клетки со всевозможными птицами. Одни здесь были ради необыкновенной окраски оперения, другие – из-за чудесного голоса. Всё здесь было продумано таким образом, чтобы услаждались все органы чувств царя и его гостей, погружая их в состояние сказочного блаженства.

Свои несметные богатства персидские цари черпали у покорённых народов. Каждое новое завоевание наполняло их сокровищницы драгоценностями. Громадные дани стекались со всех концов царства в казну, которая пополнилась при Дарии доходами из Индии и отдалённой Эфиопии: первая присылала золотой песок и драгоценные каменья, вторая – золото, слоновую кость, чёрное дерево и рабов.

Демарат был ослеплён этим чудовищным великолепием, которое вызвало у него смешанное чувство восторга, ибо ничего подобного он даже представить не мог, и вместе с тем презрения – спартанского презрения к неумеренной роскоши. Привычка отвергать всякое излишество, которое делает человека безвольным и расслабленным, а чувства пресыщенными, так глубоко укоренилась в нём, что он с трудом мог скрыть чувство охватившего его ужаса и отвращения. В то же время он не мог оторвать глаз от прекрасных деталей убранства зала, рассматривая все с превеликим любопытством. Ему казалось невероятным, чтобы ум человеческий мог изобрести такое великолепие. Вместе с тем он не мог не думать, сколько труда, сил и пота было потрачено для создания этих чертогов. Вся эта роскошь действовала на него подавляюще.

Демарат вспомнил обеденную залу в своём доме. Ему редко удавалось там пировать. Обычно он должен был обедать в общественных сеситиях[5]5
  Система общественных столовых у спартанцев. Состав сеситий был постоянный и разновозрастный, время от времени он пополнялся новыми членами из подрастающего поколения. Все члены сеситий вносили свой пай в общую трапезу.


[Закрыть]
, на которые были поделены все граждане Спарты. И эфоры следили, чтобы никто не смел уклоняться от этой важной общественной обязанности. Часто ему хотелось пообедать с женой, прекрасной Перкалой, или с приятелями, которые не были членами его сеситии. Такие застолья он устраивал в глубокой тайне. Но вездесущие эфоры всё равно узнавали и каждый раз делали ему суровой выговор. Его небольшой светлый мегарон[6]6
  Мегарон – обеденный зал в греческом доме.


[Закрыть]
, украшенный лёгкой колоннадой и древними фресками с изображениями сцен охоты и битв, сохранившимися с незапамятных времён, когда, говорят, в Спарте тоже процветали ремесла и всякого рода художества, был уютным и ничем не утомлял взгляда.

Здесь же Демарат уже через несколько минут почувствовал, что глаза его пресытились назойливыми изгибами линий, а голова закружилась от душных благовоний.

Его проводили на почётное место – поблизости от царского кресла. Демарату был оказан такой особый почёт потому, что Дарий хотел послушать его рассказ и вместе с тем оказать ему честь. Ведь персы высоко ценят титул царя, даже если речь идёт о совсем маленьком государстве.

Дарий восседал в центре зала на высоком троне, имеющем форму высокого, богато украшенного кресла с подножной скамейкой, на котором царь мог, по желанию, и сидеть, и возлежать. Покрытый дорогими коврами трон стоял под пурпурным, вытканным золотом балдахином, который можно было произвольно опускать или поднимать со всех сторон. Сам царь был одет по мидийскому обычаю в пурпурную рубаху, расшитую золотыми узорами с изображениями птиц, зверей и растений, с белой полосой посередине. Уложенные красивыми складками широкие рукава были отогнуты назад, по старинной персидской моде, и прихвачены золочёным поясом, так что руки были обнажены до локтя. Сверху спускалась пурпурная мантия, украшенная столь великолепно, что глазам было больно долго смотреть на неё. Одежду дополняли шёлковые шаровары ярко-красного цвета и драгоценные сапожки на толстой подошве – для увеличения роста. Голову, по ассирийской моде, венчала высокая остроконечная тиара, служившая той же цели – прибавить росту царю, который должен быть выше своих подданных. Вокруг тиары была повязана белая повязка-диадема, унизанная жемчугами, – знак царского достоинства. Вьющиеся кольцами волосы были откинуты назад, завитая, надушенная ароматами борода спускалась аккуратным конусом на грудь. В руке царя был тяжёлый золотой посох. Однако Демарата поразила не столько роскошь царского одеяния, сколько затмевающая эту роскошь утончённая красота лица Дария. Демарату казалось, что ему не доводилось видеть лица более благородного и прекрасного. Царственное величие и почти божественная красота отличали Дария от всех прочих людей, сидящих в зале. Демарат вспомнил всё, что он слышал о странной религии персов, которую им преподал некий пророк и наставник Зороастр, согласно которой царь персов является воплощением верховного бога Ормузда. Сейчас, глядя на это благородное, спокойное, бесстрастное лицо, он готов был в это поверить. Тонкое благоухание благовоний Востока, будто облаком, обволакивало царя. Вокруг Дария стояли телохранители, вооружённые слегка изогнутыми саблями и большими прямоугольными щитами с полукруглыми выемками по бокам. Тут же находились царский оруженосец, носитель царского зонтика и слуга с бронзовым опахалом.

Все гости восторженно приветствовали своего повелителя. Монарх в окружении близких друзей, поскольку это не был официальный приём для знатных представителей разных народов, которые имел обыкновение устраивать Дарий, а почти семейное застолье, чувствовал себя более свободно, позволяя и себе, и своим гостям весёлые шутки. Перед началом пира царь объявил свою волю сыновьям:

   – Возлюбленные мои сыновья, – сказал он, – все вы мне одинаково дороги, все вы моя поросль, моя опора, моя гордость. Но мне предстоит выбрать своего наследника так, чтобы свершилось правосудие, дабы никто не мог сказать, что мы поступили несправедливо или опрометчиво. Поэтому я повелеваю через десять дней явиться Артобазану и Ксерксу на совет и в присутствии царя и магов высказать доводы в свою пользу.

Оба сына низко поклонились царю.

   – Теперь, – обратился Дарий к чужеземцу, – поведай нам свою повесть. Когда-то твой соотечественник Одиссей развлекал чудесными баснями царя феакийцев Алкиноя и заслужил достойную награду. Я тоже награжу тебя, если твой рассказ будет столь же удивительным.

   – Великий царь знаком с творениями наших поэтов? – удивился спартанец.

   – Не такие уж мы неучи, какими вы, эллины, нас считаете. Моя нянька была гречанкой и частенько рассказывала ваши смешные и героические истории, а когда я стал царём, то повелел перевести «Илиаду» и «Одиссею» на наш язык.

   – Хорошо, царь, я расскажу тебе мою историю, но предупреждаю, что я спартанец, а граждане Лакедемона лучше разговаривают мечами. У нас считают, что чем речь короче, тем она лучше.

   – Пир только начался, Демарат, и ночь длинна, постарайся, чтобы твой рассказ был настолько продолжительным, насколько это возможно для жителя Спарты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю