Текст книги "Отмычка от разбитого сердца"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Однако участковый оказался мужчиной доверчивым, а, скорее всего, при такой-то жене совершенно неискушенным. Поэтому он воспринял Люськину игру всерьез и заволновался. Надежда ушла в дом к старухе, а когда отдавала ей газету, то увидела в окно, как Николай с налившимся кровью лицом, тащит Люську на руках. Через некоторое время из-за стенки послышались Люськины взвизги и оханье.

«Развлекаетесь, ребята, – усмехнулась Надежда, – ну, бог в помощь…»

Прошло около часа. Надежда успела подмести в горнице, почистить картошку и постирать замоченное с утра белье. Люська появилась на крыльце, запахивая коротенький халатик, волосы едва заколоты, щеки полыхают как маков цвет.

– Что-то жарко сегодня, – она надолго присосалась к ковшу с колодезной водой, потом подошла к Надежде и помогла выкрутить пододеяльник.

В это время открылась калитка, и во двор вошел дед Семен. Надежда с Люськой так удивились, что замерли над корытом, забыв поздороваться. Сосед, как обычно, тоже не утруждал себя приветствием. Сегодня на нем не было стеганой куртки и кепки, которую носил он в любую погоду, даже в самую жару. Рубаха на старике была старенькая, но чистая, как с изумлением отметила Надежда, из небрежно застегнутого ворота выглядывала худая морщинистая шея с острым кадыком, как у старой птицы, редкие волосы прилипли ко лбу.

– Николай где? – отрывисто спросил дед у Люськи.

– Да где ему быть-то? – блудливо усмехнулась она и кивнула на свои окна. – Отдыхает в кроватке от трудов праведных… Хилый нынче мужчина пошел, ты, дед Семен, мне его не заменишь? Говорят, старый конь борозды не портит…

– Людмила! – неожиданно строго приказала Аглая Васильевна. – Рот закрой и Николая позови!

Снова Надежда в который уже раз удивилась, как кстати у старухи наступает просветление, а Люська и сама видно сообразила, что трещит не в добрый час и стукнула в окошко со словами:

– Коля, выйди во двор! Надо очень!

– Что у тебя, Семен Степаныч? – Участковый, позевывая, вышел на крыльцо – босой, в одних брюках.

– Просьба у меня к тебе, Николай, – глухо сказал старик, – пристрели Найду мою…

Бум! Люська выронила пустое ведро, и оно с гулким грохотом покатилось по ступенькам, а Надежда Николаевна в ужасе прижала руку к губам.

– Помирает она, – едва слышно произнес старик, – пристрели, чтоб не мучилась…

Участковый, как был босой, пересек двор и скрылся за калиткой. Надежда с Люськой, переглянувшись, поспешили за мужчинами, Люська даже про костыль забыла, опиралась на Надежду.

Собаке было плохо. Она лежала в тенечке на вытоптанной траве возле своей будки, рядом стояла нетронутая миска с едой. Услышав шаги хозяина, Найда подняла голову и поглядела на людей глазами, казавшимися бездонными от страдания. Левая передняя лапа была странно откинута в сторону, и даже сквозь слипшуюся шерсть видно было, что она сильно распухла.

– Третьего дня напоролась в лесу на железину, – скорбно объяснил дед Семен, – возле старых дотов мы были.

– Угу, – понимающе кивнул Николай, – вроде умная у тебя собака, а вот поди ж ты…

Найда застонала и опустила голову.

– Помирает, – всхлипнула Люська, – кто у старых дотов на железяку наступит – обязательно заражение крови будет!

– Сделай, Николай, – настойчиво говорил старик, – что животная зря мучается…

– Да как же это, Семен Степаныч… – запинаясь, заговорил Николай, и Надежда увидела, что этот большой и сильный человек растерялся, – да я и не могу из пистолета-то, у меня оружие табельное, патроны все подотчетные…

– А я тебе ружье дам! – Дед Семен шагнул в дом и вынес оттуда охотничье ружье. – А сам я не могу, сил нет…

С тяжелым вздохом участковый взял ружье и оглянулся на женщин.

– А ну, идите отсюда!

– Стойте! – неожиданно для себя закричала Надежда. – Ее лечить надо!

– Какой там лечить! – отмахнулся участковый. – Собаки сами знают, какую травку съесть, а если у старых дотов поранился – то ничего не поможет… Человека и то едва спасут, если сразу в больнице рану обработают…

– Туда никто не ходит, с тех пор, как двое мальчишек умерли от инфекции, мне в поселке рассказывали, – встряла Люська.

– От инфекции помогают антибиотики, – не уступала Надежда, – Семен Степанович, у меня такое лекарство есть, я зимой болела, вот осталось немножко. Оно новое, очень сильное…

Действительно, в феврале на Надежду Николаевну напала какая-то непонятная болезнь. Всегда привыкшая считать себя человеком патологически здоровым, Надежда вначале не придала значения упорному кашлю и головной боли – обычная простуда, через три дня пройдет. Однако, когда дней через десять соседи стали жаловаться на шум, который производит Надежда по ночам, муж не выдержал и потащил Надежду к врачу, у нее уже не было сил упираться. Доктор долго отчитывал Надежду Николаевну за легкомысленное отношение к собственному здоровью, после чего выписал ей зверский курс сильных антибиотиков, которые, надо сказать, живо справились с инфекцией. И вот, собираясь на хутор и по совету мужа, беря с собой аптечку, сама не зная почему, Надежда сунула в пакет оставшиеся капсулы.

Дед Семен смотрел хмуро и недоверчиво, но участковый Надежду поддержал, уж очень ему не хотелось выполнять функции палача для больной собаки.

– Давайте попробуем, а станет хуже, я приеду, слово даю!

Надежда метнулась за лекарством, едва не сшибив по дороге замешкавшуюся Люську. Она разломала капсулу и половину содержимого растворила в воде, прикинув, что собаке все же нужна меньшая доза, чем человеку. Найда смотрела обреченно, но дала разжать челюсти и проглотила лекарство.

– Теперь вечером, – быстро говорила Надежда, – с одного раза, конечно, не поможет…

Участковый засобирался, пообещав, что непременно явится завтра утром, а там будем решать.

К вечеру собака настолько ослабела, что у нее даже не было сил поднять голову. Дед Семен на Надежду не смотрел. С замиранием сердца она впихнула очередную порцию лекарства собаке в глотку и ушла на свою половину.

Ночью спала только старуха, даже у Люськи допоздна горел свет. Утром прикорнувшую Надежду разбудил негромкий стук в окно, во дворе маячил сосед.

– Слышь, Надя, – хриплым от радости голосом произнес он, – Найда-то моя воду всю выпила, на ноги поднялась, только кашу есть не стала…

– А мы ей колбаски… – засуетилась Надежда, – что ж все каша да каша… когда болеешь, всегда вкусненького хочется…

Найда выглядела лучше. Она вежливо съела кусочек вареной колбасы и без сопротивления приняла очередную порцию лекарства. У Надежды отлегло от сердца.

Участковый приехал, когда они с соседом с трудом уговорили Найду показать больную лапу, и Надежда выстригла слипшуюся шерсть, обработала вскрывшийся нарыв и сделала повязку с тетрациклиновой мазью, которую опять-таки на всякий пожарный случай привезла из города.

– Брось ты это дело, – бубнил дед Семен, – народными средствами пользоваться надо – подорожник вон или дегтем смазать…

– Живете как при царе Горохе! – вскипела Надежда. – Чуть собаку на тот свет не отправили!

– Слушайся ее, Семен Степанович, она дело говорит! – крикнул из-за забора участковый.

Дед глянул хмуро и ушел в дом.

– Характер такой, – пояснил Николай, присев рядом с Надеждой, – я не обижаюсь.

– А что это за старые доты, про которые вы говорили? – спросила Надежда, почесывая Найду за ушами.

– Да финские укрепления, – ответил Николай. – Линия Маннергейма, не слышала, что ли?

– Да слышала, конечно, – Надежда даже слегка обиделась. – Я же все-таки в Питере родилась, не где-нибудь! В детстве на Карельском перешейке в пионерском лагере была, мы на финских дотах грибы собирали. Вожатые нас не пускали, говорили – опасно, но мы все равно тайком ходили… змей там, и правда, много, без сапог не пойдешь, но и грибов – тьма-тьмущая! А еще у нас двое мальчишек на этих дотах гранату нашли неразорвавшуюся, притащили тайком в лагерь, хвастались. Ну, одна девчонка из второго отряда вожатому настучала. Что с ним было! Его чуть инфаркт не хватил. Мальчишек этих хотели в город отправить, потом, правда, передумали: наверное, не захотели шум поднимать.

– Что – граната! – Николай усмехнулся. – Там мужички наши чего только не находили! И снаряды целыми ящиками, и винтовки, и пулеметы… прошлым летом парень с девчонкой купаться пошли, он нырнул – ящик зацепил, ухватил его, вытащил на берег – целый ящик мин для миномета! Ну он, дурачок, наладился этими минами рыбу глушить. Хорошо, я услышал, отобрал, а то могло все это плохо кончиться. Костя Захаров из Суоярви тоже минами рыбу глушил, теперь на одной ноге скачет, вторую взрывом оторвало. Чудо, что сам жив остался!

За разговором они дошли до дома с зелеными ставнями и присели на завалинке. Николай вытащил из кармана пачку сигарет, степенно закурил и продолжил:

– Это так, мелкие развлечения. В этих дотах чего только нету! Да и сами-то доты хорошо сохранились. В соседней деревне Леха Стариков надумал себе новый дом строить, а у него на участке небольшой дот был. Бетонный, однако. Так он свой дом на этом доте, как на фундаменте поставил. А что? И готовый фундамент, и сухой бетонный подвал – что хочешь в нем хранить можно. Но и это – мелочь… Вот возле поселка Окуневого огромный дот был, три этажа под землей, сверху – ворота железные. В этом доте бомжи поселились, так мы, менты, их оттуда никакими силами выкурить не могли. Подъедем, окружим этот дот – а они ворота изнутри запрут и из-за ворот над нами прикалываются. Всякими словами нецензурными обзываются. А мы и сделать ничего не можем: тут без осадной артиллерии или без авиации нечего и подступаться, настоящая крепость!

– И чем это закончилось? – поинтересовалась Надежда. – Так и живут в этом доте бомжи?

– Так чем? Известно чем! Недавно, года три назад, один богатый мужик из Питера купил огромный участок земли вместе с этим дотом. Как уж он бомжей выкурил – это я не знаю, только избавился от них. Потом пригнал он несколько самосвалов и неделю оттуда мусор вывозил. Почистил дот, провел в него электричество, так что ты думаешь? – Николай сделал паузу, выпустив облачко дыма. – Оказалось, что в том доте даже лифты работают!

– Лифты? – недоверчиво переспросила Надежда. – Какие лифты? Это же дот, а не жилой дом!

– То-то и оно, что дот! – важно проговорил участковый. – Да не простой, а артиллерийский! Наверху пушки стояли, а внизу, в подвалах, – артиллерийские погреба, то есть там снаряды были сложены. Этими лифтами снаряды к орудиям и поднимали. Короче, тот мужик подвалы в порядок привел, сверху дом трехэтажный каменный построил, мрамором отделал, стеклопакеты вставил, и получилось у него не жилище, а чудо из чудес: сверху настоящий дворец, а снизу бункер, который прямое попадание атомной бомбы выдержит! Три этажа под землей и еще три сверху!

– Ничего себе! – изумилась Надежда. – Так у него там и артиллерия, может быть, имеется?

– Насчет этого не знаю, не скажу. А только эти «черные следопыты», которые по местам боев шастают да в земле копаются, всякое оружие там находят. Пистолет немецкий, «вальтер», у нас на станции за пятьсот баксов купить можно. Автомат, конечно, подороже…

– И вы про это так спокойно говорите? – ужаснулась Надежда.

– А что я могу сделать? – Николай затоптал окурок. – Закон рынка! Спрос, как говорится, рождает предложение. Я за ними, само собой, гоняюсь, ловлю, но я – один, а их много. А главное дело, линия Маннергейма, она большая, к каждому доту часового не приставишь. Я уж и то стараюсь… вот, слышала, говорят, что на эти старые доты ходить нельзя, будто там арматура какая-то опасная? Кто об нее поранится, так долго не заживет, а может, и вообще окочурится. – Николай понизил голос, – это ж я слух распустил, чтобы поменьше туда таскались! Люське своей под большим секретом рассказал, после этого весь поселок только об этом и говорил! Только тсс! Это между нами!

– Однако собаке-то как плохо было, – возразила Надежда, – и мальчишек двое умерли.

– Ну, мальчишки, похоже, ягод волчьих объелись, – махнул рукой Николай, – это давно было, сейчас уж не выяснить. А вот собака… Дед Семен лес как свой сортир знает, чего он в ту сторону поперся? Странно…

– Надо же, – Надежда вздохнула. – Я и не знала, что эти укрепления по всему Карельскому перешейку настроены… я думала, они севернее, ближе к границе…

– Да что ты! Это же такой рубеж был – в глубину больше сорока километров, да сто с лишним в длину… Маннергейм, он до войны в Финляндии президентом был…

– Вовсе и нет, – подала вдруг голос Аглая Васильевна, до сих пор безмолвно сидевшая на крыльце. Видимо, у нее случилось очередное прояснение сознания.

– Как это – нет? – обиделся участковый. – Как же нет, когда про него у нас каждый школьник знает?

– Клавочка, посмотри у меня в тумбочке, в верхнем ящике! – важно проговорила старуха. – В черной тетрадке…

– Бредит, – вздохнул участковый. – Ну ладно, пойду я, и так уж с вами заболтался…

Надежда уже привыкла, что старуха называет ее Клавой, и не обижалась на нее. Кроме того, она научилась выуживать в редких репликах Аглаи Васильевны полезную информацию. Она прошла в старухину комнату и выдвинула верхний ящик старой прикроватной тумбочки. Сверху лежало несколько выцветших фотографий – молодая девушка с решительным, серьезным лицом, в которой только с большим трудом можно было узнать Аглаю Васильевну; та же девушка в вязаном свитере и круглой шапочке возле каменной крепостной стены; снова она, но теперь рядом с высоким угловатым парнем в кепке и выцветшей гимнастерке без погон. Один рукав гимнастерки – пустой, заткнут за ремень. Ниже – несколько старых открыток: поздравления с Новым годом и другими праздниками, пожелания счастья.

И наконец, на самом дне ящика Надежда увидела толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете.

Читать чужие письма и дневники неприлично, это Надежда знала с самого детства. Но Аглая Васильевна сама сказала ей про эту тетрадку, значит, хотела, чтобы Надежда прочитала ее записи. Правда, она назвала ее Клавой, но сути дела это не меняло.

Надежда открыла тетрадь.

Пожелтевшие страницы в мелкую клетку были заполнены аккуратным угловатым почерком. Надежда не сразу смогла его разобрать, но вскоре дело пошло легче.

«Сегодня приехали в Выборг. Здесь не так много разрушений, как у нас в Ленинграде. Жителей почти не осталось, они ушли с отступающей финской армией. Оставшиеся очень напуганы и недоброжелательны. Мне поручено организовать начальную школу. Никто не хочет мне помогать, ничего невозможно достать. Но надо бороться с трудностями, на фронте нашим бойцам было гораздо тяжелее…»

«Владимир Сергеевич – фронтовик, настоящий мужчина. Он потерял руку в боях под Волховом. Что бы я без него делала? Он достал дров и керосина, починил несколько парт. Это без одной руки!»

«Володя воевал в этих местах. Он рассказывает ужасные вещи. Не знаю, как такое может быть. Не знаю, можно ли ему верить. Конечно, он фронтовик…»

Последняя запись была сделана неровными, прыгающими, наползающими друг на друга буквами – должно быть, Аглая Васильевна писала эти строчки в сильном волнении.

Надежда решила, что эти записи слишком личные, да и вряд ли она узнает из них что-то полезное для своего расследования, и перевернула несколько страниц.

Короткие записи личного характера сменились длинным сплошным текстом – скорее всего, выписанным откуда-то или составленным из нескольких источников.

«Карл Густав Маннергейм, четвертый сын графа Маннергейма, родился в 1867 году около Турку, окончил Гельсингфорсский университет и Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге. В 1889 году был зачислен в кавалергарды. Получил звание поручика в 1893-м и штабс-ротмистра в 1901 году. За год боевых действий в Маньчжурии во время Русско-японской войны был трижды удостоен боевых наград и произведен в полковники.

После завершения военных действий, весной 1906 года, по поручению начальника Генерального штаба генерала Палицына полковник Маннергейм отправился в длительную экспедицию. Ему было поручено совершить путешествие из Русского Туркестана через страны Центральной Азии в Северный Китай, дойдя до Пекина. Целью этой экспедиции было обследование пограничных районов между Китаем и Российской империей, которые могли в будущем стать театром военных действий. Эта задача была напрямую связана с серьезными неудачами России в недавней войне с Японией. Пройдя по пограничным провинциям Китая, полковник Маннергейм должен был ознакомиться с подготовкой обороны страны, обучением войск, выяснить, как относится коренное население к России, насколько в этих местах заметно японское влияние. Кроме того, ему было поручено изучение района «в смысле продвижения по нему российских кавалерийских отрядов».

В качестве специального оборудования Маннергейм взял с собой английский фотоаппарат «Кодак» с двумя тысячами стеклянных фотографических пластинок, чтобы делать фотографии по пути следования экспедиции.

Чтобы скрыть военный характер своей миссии, Маннергейм выдавал себя за шведского подданного, занимающегося этнографическими исследованиями.

Из Самарканда он с двумя казаками отправился в Андижан и Ош, где закупил все необходимое для путешествия, а также приобрел вьючных лошадей.

Маннергейм преодолел самые непроходимые районы Центральной Азии, составив подробные карты своего маршрута со специальными пометками – где они могут быть преодолены воинскими частями, где придется совершать обходные маневры. Иногда он совершал в одиночку переходы по сотне верст, отделяясь от основного состава экспедиции, только для того, чтобы нанести на свои карты еще одну горную вершину или перевал.

Добравшись до границ Китая, Карл Маннергейм записал свои впечатления об этой удивительной стране. Позднее эти записки были изданы отдельной книгой. В частности, в Китае он встретил далай-ламу, духовного главу Тибета, находившегося в китайском плену.

Далай-лама охотно согласился принять русского путешественника, поскольку испытывал большой интерес к России. Во время этого приема он восседал на золоченом кресле, установленном на возвышении в небольшом зале для приемов.

По неподтвержденным сведениям, во время этой встречи далай-лама подарил полковнику некий священный предмет, который Маннергейм впоследствии берег как зеницу ока.

Маннергейм долго говорил с далай-ламой, тот произвел на офицера русской армии чрезвычайно сильное впечатление. Возможно, именно тогда в его душе вызрело убеждение, что малое государство может выжить и отстоять свою независимость, балансируя между великими державами и используя их взаимные противоречия.

Вскоре далай-лама, пользуясь изменением мировой обстановки и ослаблением Китая, сумел вернуться в Тибет и на какое-то время добиться его независимости.

Интересно, что в Китае полковник Маннергейм получил от местных жителей китайское имя Ма-да-Хан, что в переводе обозначает «Конь, проскакавший через звезды».

«Ну надо же, – подумала Надежда, послюнив палец, чтобы перевернуть слипшиеся пожелтевшие страницы, – старуха-то, оказывается, прямо научное исследование тут развела! То есть не сейчас, а раньше. И кто же она такая?»

Перевернув последнюю страницу, Надежда увидела пожелтевшую газетную вырезку.

Выцветшая фотография женщины средних лет, в которой с большим трудом можно было узнать Аглаю Васильевну – лицо напряженное, немного испуганное, глаза, растерянно уставившиеся в объектив. Белая блузка, темный жакет, аккуратно собранные в узел волосы. Типичная школьная учительница.

И вокруг нее – детские лица, лица ее учеников…

Лаконичный заголовок – «Признание заслуг».

Ниже шел сухой текст.

«Решением облоно высокое звание «Заслуженный учитель области» было присвоено преподавателю истории Выборгской средней школы номер 27 Аглае Васильевне Малышевой. Помимо высоких показателей в преподавании своего предмета, Аглая Васильевна внесла большой вклад в изучение истории нашего края. Со своими учениками она прошла по дорогам боевой славы, собрала множество реликвий, которые передала в областной краеведческий музей. Самое же главное – она привила своим ученикам интерес к истории родного края…»

– Клава! – донесся с крыльца истошный вопль Аглаи Васильевны. – Еж пришел!

Явление ежа – это был кошмар жизни всех обитателей дома с зелеными ставнями. Люськин Шарик был собачкой невредной, нрава веселого и незлобивого, хотя маленько вороватый. Однако был у него один большой недостаток – он слишком сильно интересовался всяческой живностью, начиная от жучков-паучков и кончая вороной на сосне, что, конечно, очень неудобно, учитывая местожительство Шарика. Вокруг хутора в лесу кишело всевозможное мелкое зверье – мыши, ласки, зайцы, не говоря уже о кротах и землеройках. В лес Шарик не ходил по причине легкой трусоватости, и слава богу, говорила Люська, а то еще на змею наткнется. Кошек вокруг никто не держал, к соседской Найде подступиться Шарик боялся. Но мелочь пузатую, ненароком забравшуюся на участок, гонял нещадно. Пару раз сердобольная Надежда буквально из пасти вынимала зазевавшихся лягушек. Ящерицы ускользали сами, оставив на память Шарику хвост. Мышей Надежда не жалела, и пес навострился ловить их не хуже ее кота Бейсика. Люська, ругаясь, выметала с крыльца перья неизвестных птичек – не то съел до конца, не то только хвост растрепал. Но ежик – это было несчастье, просто стихийное бедствие.

Еж попался крупный, старый и опытный и повадился есть из Шариковой миски. В конце концов, рассуждала Надежда, не объест он нас, всем хватит молока да каши, но Шарик так не считал. Еж приходил с завидным постоянством, и тогда на участке начиналось форменное светопреставление. Шарик лаял, выл и пытался лапой отогнать ежа. Тот, надо сказать, лопал свою кашу, не слишком обращая внимание на скандальную шавку. На все Надеждины попытки выгнать его со двора хворостиной еж только сворачивался и шипел, выставляя колючки. И после того, как лохматый дуралей сунулся в них носом и раскровенил всю морду, задача Надежды заключалась в том, чтобы при визитах ежа мигом запирать Шарика в сарай. Таким образом, победителем в борьбе по всем статьям выходил еж.

Услышав крики старухи, Надежда бросила тетрадку в ящик, прищемив при этом палец и, охнув, опрометью бросилась на спасение Шарика.

К вечеру палец распух, что напомнило ей о недочитанной тетрадке. Надежда уложила старуху и взяла тетрадку наверх, чтобы продолжить интересное чтение.

«В самом конце своего путешествия, добравшись наконец до Пекина с рыжим киргизским конем Филиппом, юным переводчиком Чжао и китайцем-поваром из Ланьчжоу, Маннергейм был радушно принят в Российской дипломатической миссии, где в течение шести недель занимался завершением своего отчета. Здесь, за оградой миссии, он нашел то, чего ему недоставало все время продолжительного путешествия – приятных собеседников. Среди них он особую признательность выражал русскому военному атташе в Пекине, который дал ему ценные советы по редакции отчета.

Этим атташе был Лавр Георгиевич Корнилов, в то время также полковник, позднее – генерал, сыгравший важную и неоднозначную роль в русской истории, возглавив летом 1917 года неудачный поход на Петроград с целью свержения Временного правительства, а позже принявший активное участие в создании Добровольческой армии. Видимо, уже тогда эти два неординарных человека выяснили взгляды друг друга на политику и судьбы своей страны.

Закончив работу над отчетом, Маннергейм выехал из Пекина во Владивосток через Японию, где провел восемь дней, и вернулся по железной дороге в Санкт-Петербург, куда прибыл 25 сентября 1908 года после двух с половиной лет, проведенных в путешествии.

Возвратившись из своей экспедиции, Маннергейм был удостоен аудиенции императора. Он произвел на Николая очень сильное впечатление, и вместо положенных двадцати минут они проговорили больше полутора часов.

Во время начавшейся вскоре Первой мировой войны Маннергейм командовал кавалерийской дивизией. Воевал он в Галиции и на втором году войны за умелое командование и храбрость был произведен в генерал-майоры.

Он не принял ни Февральскую, ни тем более Октябрьскую революцию и возглавил борьбу Финляндии за независимость.

Эта борьба увенчалась успехом, и 16 мая 1918 года войска Маннергейма победным маршем вошли в Хельсинки – в тогдашний Гельсингфорс.

Этот день на долгое время был объявлен государственным праздником Финляндии – «Белым днем».

Впрочем, позднее, когда, уже будучи президентом Финляндской Республики, Карл Маннергейм понял, что этот праздник по душе не всем слоям населения страны, он отменил его празднование.

В 1931 году Маннергейм возглавил строительство оборонительной линии на Карельском перешейке, впоследствии получившей его имя, и благодаря которой Финляндии удалось выдержать мощный напор Красной армии в советско-финляндской войне 1939–1940 годов.

Маршал Карл Маннергейм был главнокомандующим финской армией в войнах с СССР 1939–1940 и 1941–1944 годов.

В августе 1944 – марте 1946 гг. он являлся президентом Финляндии.

Умер барон Маннергейм в Лозанне в 1951 году».

Надежда Николаевна Лебедева всегда была женщиной любопытной. И любопытство ее не напоминало настойчивое желание некоторых особ женского пола выяснить, куда, к примеру, ходит по вечерам сосед с первого этажа и откуда у соседки с пятого взялась вдруг такая дорогая шуба. Как уже говорилось неоднократно, любопытство Надежды имело явственный криминальный уклон – она обожала распутывать всяческие преступления и криминальные случаи, даже когда ее об этом никто не просил. Кроме этого, Надежда Николаевна с большим уважением относилась к печатному слову, считала, что любая информация, полученная из книг, полезна, и лишние знания никогда не помешают, а возможно, и пригодятся при случае. И убеждалась в своей правоте неоднократно.

Так и сейчас, она внимательно прочитала старухины записи, одобрительно посмотрела еще раз на фотографию и надолго задумалась.

Все это, конечно, очень интересно, но имеет ли этот исторический очерк отношение к нынешним событиям? А также к тому, что случилось в этих местах пять лет назад?

Ответа не было. Тогда Надежда прислушалась к своему внутреннему голосу. Раньше он иногда давал ей разумные советы, в последнее же время стал излишне осторожен, очевидно, попал под влияние Сан Саныча. Так и сейчас, голос посоветовал выбросить из головы замшелую историю и лечь спать. Но легкое жжение и зуд в корнях волос (именно там гнездилась ее знаменитая интуиция) дали понять Надежде, что она на правильном пути и что впереди у нее важное и интересное дело, которое обязательно раскроется, уж она постарается.

На следующее утро Николай Иваныч снова появился на хуторе.

Выглядел он очень озабоченным и с Надеждой разговаривать не стал, прошел в дом, едва кивнув.

Когда через несколько минут Надежда снова вышла во двор с корзинкой в руках, он, как обычно, умывался под рукомойником, но был все так же мрачен и даже, против обыкновения, не напевал и не насвистывал. Люська стояла рядом на удивление тихая, послушная, с чистым полотенцем в руках.

Увидев Надежду, участковый скосил на нее глаза и довольно неприветливо осведомился:

– Куда это ты собралась?

– А что? – переспросила Надежда, непривыкшая к такому грубому обращению.

– Посидела бы дома! Незачем сейчас по лесу ходить!

– Да в чем дело-то?

– Пашу Ячменного убили! – испуганно проговорила Люська. – Помнишь, который в газете…

– А ты, Люся, помолчи! – рявкнул на нее Николай. – Нечего лишнее говорить, особенно когда тебя об этом не просят!

Он взял у нее полотенце, вытер лицо и подозрительно взглянул на Надежду:

– А ты что – про покойного Павла Ячменного что-то знаешь? Откуда, зачем, почему?

– Это что – допрос? – холодно осведомилась Надежда. – Тогда хотя бы скажите, что случилось!

– Что случилось, что случилось… – недовольно пробубнил участковый, но после смягчился, вспомнив, что Надежда сделала для него и для Люси много хорошего. – Правда, убили Пашку Ячменного. Соседка его нашла. Собралась в город, хотела Павла спросить, не надо ли ему чего. Стучала-стучала в дом, Пашка все не отзывается, только кот изнутри орет дурным голосом. Она и ушла – постеснялась в чужое жилище ломиться, а сегодня как из города вернулась, снова к нему заглянула. Пашка на стук не отзывается, а кот орет пуще прежнего. Ну она, само собой, пожалела животное – думала, непутевый хозяин где-то загулял, а кота в доме запер. Дверь толкнула, а она и не закрыта, вошла внутрь – а Пашка на полу мертвый лежит, холодный уже… и рана у него…

– На горле?! – испуганно выдохнула Надежда и с трудом удержалась, чтобы не показать на себе, в каком месте.

Участковый только молча кивнул.

– Выборгский маньяк! – проговорила Надежда упавшим голосом.

– Так-то оно так, да не совсем! – отозвался Николай. – Маньяк-то, он на то и маньяк. Он убивал людей без всякого толка, без смысла, не грабил, не насиловал, один удар – и все, поминай как звали… а здесь…

– Неужели ограбление? – недоверчиво переспросила Надежда.

Она вспомнила свою встречу с корреспондентом и хотела сказать, что если судить по внешнему виду, то брать у него было явно нечего, но вовремя удержалась – дотошному участковому совсем необязательно знать, что она разговаривала с Ячменным незадолго до смерти.

– Ограбление – не ограбление, – отозвался Николай, – а только все у Пашки в доме вверх ногами перевернуто, как будто убийца что-то у него искал… из шкафа платяного все выкинуто, чемодан с грязным бельем – и тот распотрошили…

– То ли кто-то под маньяка работает, – задумчиво протянула Надежда. – Хочет, чтобы все поверили, что тот вернулся, то ли…

– То ли что? – переспросил Николай, с явным интересом взглянув на Надежду.

– То ли не знаю, что и думать! – уклончиво отозвалась она.

– Хорошо соображаешь, – одобрил участковый. – Я тоже засомневался – не спектакль ли кто-то разыгрывает, подражая тому маньяку. Хотя почерк очень похож… я тогда раны видел – точь-в-точь, как эта!

– Коля, ты есть-то пойдешь? – ревнивым тоном проговорила Люська, недовольно покосившись на Надежду. – Или так и будешь тут лясы точить? У меня уж небось все простыло!

– Иду, Люся, иду! – отозвался Николай и затопал к Люськиному крылечку.

А Надежда, проводив его взглядом, задумалась.

У нее не шел из головы разговор с Ячменным в заведении «Василек».

Что он тогда болтал по пьяни? Что досконально изучил дело Выборгского маньяка, почти вышел на его след, что собрал массу информации… якобы пять чемоданов с этой информацией хранятся у него в надежном месте…

Надежда этой болтовне, само собой, не поверила, но ведь кто-то другой мог отнестись к ней серьезно. Судя по всему, Павла убили сразу после этого разговора…