Текст книги "Венец Чингисхана"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И в ту же секунду маламут успокоился и послушно прижался к ноге хозяина.

– Ну что ты такое устроил? – отчитывал тот пса. – Ну разве можно так набрасываться на слепого беспомощного человека? И девушка вон испугалась…

– Я не испугалась, – тихо сказала я, – все хорошо, спасибо вам…

И поскорее пошла прочь, чтобы не отвечать на вопросы хозяина собаки. Сам пес смотрел на меня строго, как будто знал что-то важное.

«Что творится, – сердито думала я, – мало бандитов, так еще слепые на улице людей похищают! Что от меня нужно было этому странному человеку?»

И очень опасному, поняла я, пройдя еще немного.

Алоиз вошел в художественную галерею, уверенно, как зрячий, прошел через ее пустые залы, толкнул дверь задней комнаты, где размещалась его мастерская. Навстречу ему метнулась высокая худая женщина с бледным бесцветным лицом.

– Ну что? – воскликнула она взволнованно. – Как все прошло? Где она?

– Видишь же, что ее нет! – раздраженно бросил Алоиз. – Зачем задаешь глупые вопросы? Ты бываешь иногда просто невыносима!

Ирина попятилась, как побитая собака, губы ее обиженно задрожали, на глазах выступили слезы.

Алоиз почувствовал ее обиду и смягчился. Протянул руку, погладил по блеклым волосам, потом расщедрился, взял за подбородок и поцеловал в сухие бесцветные губы. Ирина всхлипнула, умиротворенно вздохнула, глаза ее засияли, она даже немного похорошела.

– У меня не вышло, – нехотя признался Алоиз, отстранившись. – Вмешались какие-то большие силы. Все сложнее, чем мы думали. Теперь она будет осторожна, к ней не подойдешь просто так. Ее обязательно нужно привести сюда…

– Но разве нельзя ее просто… ну… – Ирина замялась, подбирая нужное слово, – устранить прямо там, на месте… Или на улице?

– Устранить? – неприятно рассмеялся Алоиз. – Ни в коем случае! Ее нельзя устранять, потому что только она может… впрочем, с этим я сам разберусь. Короче, нужен какой-то человек из ее окружения, кто-то, кому она доверяет. Ты ведь наводила о ней справки?

– Она была замужем, – поспешно сообщила Ирина, преданно глядя на Алоиза. – Может быть, бывший муж… правда, они расстались со скандалом…

– Бывший муж? – Алоиз задумался. – А почему бы и нет? А кто у нас бывший муж?

– У нас? – удивленно переспросила Ирина, и щеки ее порозовели. – Но ты же знаешь, Алоиз, что я не была замужем…

– Господи! – Алоиз тяжело вздохнул. – Классику читать нужно! Ну, кто у нее бывший муж, у Динары!

– Ах, ну да, конечно… – Ирина покраснела. – Извини…

Она в нескольких словах изложила все, что ей удалось выяснить про Антона Серова, про его отношения с бывшей женой и с будущей, бизнес-леди Аксютой.

Алоиз немного помолчал, вдруг встрепенулся, словно к чему-то прислушиваясь, и проговорил:

– А вот идет тот, кто нам поможет!

– Кто? – удивленно переспросила Ирина.

– Любитель живописи Илья Ильич, – ответил Алоиз и повернулся к мольберту, – проводи его ко мне!

Ирина торопливо прошла в главный зал галереи и, увидев там крупного холеного мужчину в дорогом итальянском костюме, ничуть не удивилась: она давно привыкла к ясновидению Алоиза.

– Здравствуйте, Илья Ильич! – проговорила она, изображая бурную радость. – Вы все же решили вернуться и приобрести какие-то работы Алоиза? Это мудрое решение…

– Да понимаешь… – смущенно проговорил мужчина, в приступе доверительности в одностороннем порядке перейдя на «ты». – Спать не могу, все мне эти его картины видятся… прямо запал на них… на психоаналитика кучу денег потратил, не помогло… видно, придется покупать. Только уж больно дорого… ты бы, того… не могла посодействовать, чтобы он мне скидку сделал? Я все-таки не последний человек в городе, могу ему пригодиться…

– Вот, кстати, Алоиз хотел с вами поговорить, – оживилась Ирина. – Возможно, он пойдет вам навстречу…

Илья Ильич вошел в знакомую комнату.

Как и в прошлый раз, здесь было темно. Ирина тут же включила свет и деликатно удалилась, оставив их наедине с художником.

Илья Ильич увидел Алоиза и снова удивился его худобе и внешней незначительности. Художник стоял спиной к дверям и наносил кистью удар за ударом по холсту, как будто сражался с невидимым противником. Наконец, почувствовав чье-то присутствие в комнате, он повернулся.

– Это вы, Илья? – проговорил уверенно. – Вы все же решили что-то купить?

– Да, но только вот цена… нельзя ли как-то скинуть…

– Почему же нет? – Алоиз задумался. – Мы же с вами деловые люди. Я охотно сделаю вам скидку в обмен на небольшую услугу. Вы ведь знаете Александру Ивановну Аксюту? У нее строительный бизнес…

– Знаю, – пробормотал Илья Ильич, вспомнив крепко сбитую, приземистую бизнес-леди с бульдожьей хваткой и ярким деревенским румянцем на щеках. – Знаю. А что – она тоже… гм… покупает ваши картины?

– Упаси боже! – Алоиз усмехнулся. – Нет, она не покупает никаких картин, даже Шишкина. И Айвазовского тоже не покупает. Больше вам скажу, она не покупает пасхальных яиц Фаберже. И не коллекционирует ни мебель, ни фарфор, ни старинные книги. Книг она вообще не читает. Но вот что мне буквально сейчас пришло в голову… – Алоиз сделал паузу, как будто эта мысль и вправду только что пришла в его голову и он ее додумывает, прежде чем озвучить. – У вас ведь очень большие возможности?

– Ну… – Илья Ильич скромно потупился. – Скажу вам без ложной скромности, кое-что я действительно могу… к моему мнению в городе прислушиваются…

– А можете вы устроить госпоже Аксюте серьезные неприятности? Скажем, сделать так, чтобы она не получила строительный подряд, которого она сейчас добивается, да еще чтобы совершенно неожиданно случилась внеплановая налоговая проверка… О которой она узнала бы буквально за минуту…

Илья Ильич задумался.

Все это было очень неожиданно. Какое отношение имеет этот депрессивный художник к серьезному бизнесу? Аксюта – не олигарх, конечно, но серьезная женщина, с деньгами и со связями. Он, Илья Ильич, может задействовать административный ресурс и разворошить ее муравейник, но этот пресловутый ресурс – такая валюта, которую надо расходовать бережно, приберегая для серьезных случаев. Так что получается, что на одной чаше весов – несколько мрачных картин этого слепого, а на другой – его, Ильи Ильича, влияние в коридорах власти… нет, это вещи совершенно несоизмеримые!

Только было Илья Ильич хотел в самых обтекаемых выражениях сообщить художнику о своем решении, как тот снял свои круглые очки и уставился на чиновника незрячими глазами.

На Илью Ильича смотрели два белесых провала, два полупрозрачных камня, две замочные скважины, открывающие дверь в другой мир, в другое измерение.

Чиновник отступил, он хотел закрыть свои глаза, чтобы веками отгородиться от этого взгляда, но у него ничего не получилось – слепые глаза Алоиза втянули его в темную воронку, в мощный бездонный водоворот, проникли в его душу. Илья Ильич снова, как при первой их встрече, почувствовал запах ночной реки, запах увядших, мертвых цветов. Он лишился своей воли, теперь его несло по темной реке вперед, туда, откуда слышался приближающийся грохот водопада…

И сквозь этот нарастающий гул до него донесся ясный гипнотический голос Алоиза:

– Думаю, вы примете единственно правильное решение. В конце концов, кто вам эта Аксюта? Не жена, не родственница. У вас с ней нет никаких общих интересов…

Голос художника замолк, и Илья Ильич почувствовал, что темные воды отпустили его, выбросили на песчаный берег.

Он облегченно вздохнул и огляделся.

Алоиз стоял перед ним в очках, и вид у него был самый безобидный. Но в комнате по-прежнему чувствовался запах ночной реки, запах увядающих цветов.

«Да черт с ней, с Аксютой! – подумал чиновник. – Кто она мне? Как в старой песне поется – не жена, не любовница и не родная мне дочь… В общем никто! А тут, как-никак, хорошее вложение средств… да и спать, наконец, буду спокойно…»

– Вы совершенно правы, Илья Ильич! – защебетала неизвестно откуда появившаяся Ирина. – Картины Алоиза – это прекрасные инвестиции, со временем они будут только дорожать! Пойдемте, обсудим финансовые вопросы…

«Что же это, – подумал чиновник, выходя из комнаты и нервно оглядываясь. – Я уже вслух начал разговаривать, или Ирина научилась от своего Алоиза читать мысли?»

Ответа на этот вопрос он так и не получил.

Снова я заснула сразу, едва легла на свою допотопную раскладушку. И снова мне начал сниться сон, как и прошлой ночью. И опять этот сон был цветной, очень яркий и интересный.

Мне снилось, что я сижу на золоченом троне в просторном, богато украшенном зале. На мне – расшитый золотом халат и головной убор из дорогого собольего меха, усыпанный драгоценными камнями. Возле трона стоят безмолвные воины с обнаженными кривыми мечами. К трону подходит чужеземец в странном, непривычном костюме, какие носят жители удивительных стран, расположенных далеко на закате солнца, возле холодного западного моря. Чужеземец опускается на колени и ставит к моим ногам большую золотую клетку, в которой сидит на жердочке диковинная птица.

– Позволь, благородная царевна, поднести тебе эту удивительную птицу! – произносит чужеземец. – Она умеет говорить совсем как человек, причем знает несколько языков!

– Пусть скажет что-нибудь! – требую я, недоверчиво разглядывая заморскую птицу.

Птица открывает сильный кривой клюв, словно и впрямь собирается что-то сказать, но вместо слов из ее клюва вырывается негромкий, мучительный стон…

И я просыпаюсь.

Как и накануне, в квартире раздавался стон Павла Васильевича.

– Вот черт, – проговорила я вполголоса и села в кровати. – Если он будет будить меня каждую ночь, придется искать другую работу или, по крайней мере, потребовать прибавки за вредность!

Сна не было ни в одном глазу, и я решила встать и проведать парализованного старика.

Вообще-то, подумала я, мне за это никто не платит, но раз уж я все равно проснулась…

Я вышла в коридор, прошла мимо двери Августы (оттуда, как и накануне, доносился заливистый храп) и вошла в комнату Павла Васильевича.

Он лежал в той же позе, что и вчера, и опять его руки дрожали, и опять лицо перекосила мучительная судорога. И снова только глаза жили на его лице осмысленной, человеческой жизнью.

– Что, опять лекарство? – спросила я, стараясь не показать ему свое раздражение.

В конце концов, если ему каждую ночь нужны эти таблетки, почему бы Августе самой не подниматься и не давать их брату? Ведь они как-то решали эту проблему, пока меня здесь не было!

– Лекарство? – повторила я вопрос и взглянула в глаза старика.

И честное слово, в этих глазах я вполне отчетливо прочитала: «Нет!»

– А что тогда?

Он широко открыл глаза и посмотрел на что-то за моей спиной.

– Ну что еще? – Я обернулась, проследила за его взглядом.

Он определенно смотрел на один из книжных шкафов.

– Книга? Вам нужна какая-то книга?

Он опустил веки, что наверняка значило «да».

– Что – вы хотите, чтобы я вам что-то прочла?

Снова он утвердительно опустил веки.

– Вот еще! – Я недовольно фыркнула. – Это уж вы со своей сестрицей договаривайтесь. Я здесь не для того, чтобы читать вам занимательные истории! И вообще, сейчас глубокая ночь, а я ночью предпочитаю спать, а не читать книжки старым…

Я чуть было не сказала «старым паралитикам», но вовремя удержалась и вместо этого произнесла:

– Старым аристократам!

Не знаю, почему мне подвернулось именно это слово. Я вообще никогда в жизни не встречала аристократов, но именно Павлу Васильевичу это определение, как ни странно, подходило, несмотря на то что он был далеко не в лучшей форме.

Тем не менее я хотела развернуться и уйти.

Одно дело – подать больному старику лекарство, поднести ему стакан воды, но читать ему…

Однако я перехватила его взгляд. В этом взгляде была такая жалкая, такая горячая мольба, что в моей душе что-то сломалось.

– Ладно, бог с вами! – проговорила я, сама себе удивляясь. – Все равно я проснулась и теперь долго не смогу заснуть. Ну, какую книжку вам почитать?

Он снова показал глазами на шкаф.

Я подошла к нему, открыла дверцу.

Там ровными рядами стояли старые громоздкие тома в потертых кожаных переплетах. И как, интересно, узнать, какую из этих книг он хочет послушать?

Я вытащила наугад первую попавшуюся под руку, прочитала имя автора и название на потертом корешке – Марко Поло, «Книга чудес света»…

Глаза Павла Васильевича широко открылись, что, как я уже поняла, значило «нет».

– Ну, нет так нет… – Я отложила первую книгу и вытащила с полки другую, такую же толстую.

– Рашид-ад-дин, «Сокровенное сказание»…

И снова – «нет».

– Ну, так мы будем до утра перебирать вашу библиотеку! У меня вообще-то были другие планы… Могу озвучить – я жутко хочу спать! Ваша сестрица задает мне столько работы, что к вечеру я просто валюсь с ног!

Но Павел Васильевич прямо уставился на эту злосчастную полку. Ну что с ним делать? Я вытащила еще один том. «Путешествие монаха Гийома Рубрука в Каракорум»…

Конечно, опять не то!

– Ну все, самую последнюю! – Я вытащила очередную толстенную книгу, при этом с полки свалилась еще одна, которая лежала сверху, – довольно тонкая книжка, потрепанная и без обложки.

И тут Павел Васильевич заморгал, как сумасшедший.

– Эта, что ли? – Я подняла с полу упавшую книжку и показала ему. И он утвердительно опустил веки.

У этой книжки был такой вид, как будто ее выудили из мусорного бака. Страницы измятые, кое-где оторваны уголки, тут и там жирные пятна, как будто в нее заворачивали селедку. Я ее держала двумя пальцами, с отвращением. И это я должна читать?

Но Павел Васильевич смотрел на меня с немой просьбой и с ожиданием.

«Ладно, – подумала я неожиданно для себя самой. – Вымою после нее руки… раз уж он держал ее среди антикварных томов, наверное, это что-то стоящее. Ну, так и быть, почитаю ему немножко, минут пятнадцать, не больше».

Я поднесла книжку к свету и получше ее рассмотрела.

Как и остальные книги в этой комнате, эта книжка была дореволюционная, с «ятями», так что читать ее с непривычки будет непросто. Но раз уж взялась – придется выполнить свое обещание.

Как я уже сказала, обложки у нее не было, как и первой страницы с заглавием и именем автора.

Текст начинался прямо с середины.

Хунгариты охотились на волков.

Тимуджен гнал своего коня, преследуя крупного белого волка, и отбился от остального отряда. Солнце начало клониться к закату, волк ушел, и Тимуджен повернул коня назад, к ставке Джамалыка. Вдруг раздался свист стрелы, конь Тимуджена споткнулся и упал, придавив ногу всадника. Тимуджен вытащил нож, перерезал подпругу, но не смог выбраться из-под коня.

Конь тяжело, хрипло вздохнул и вытянулся бездыханным. Из-под лопатки у него торчала стрела. Тимуджен выдернул стрелу и внимательно посмотрел на нее.

Это была не охотничья стрела, а боевая, с двойным железным наконечником. Это была хунгаритская стрела.

– Это моя стрела! – раздался над ним насмешливый голос. – Отдай-ка мне ее!

Возле Тимуджена стоял черно-белый конь Дзагыша. Сам Дзагыш сидел в седле, ухмыляясь.

– Возьми ее сам, если сможешь! – проговорил Тимуджен, снизу вверх глядя на ханского сына.

– Конечно, смогу! – ответил Дзагыш, спешиваясь. – Кто мне помешает? Не ты ли, волчонок?

Он наклонился над Тимудженом, посмотрел на него с ненавистью и прошипел, как степная гадюка:

– Ты обманом проник в юрту моего отца, чтобы занять мое место! Ты хочешь получить Бортэ, а вместе с ней – стада отца, табуны отца, воинов отца! Ничего у тебя не выйдет, волчонок! Ты не вернешься с сегодняшней охоты! Я скажу, что тебя подкараулили люди Таргултая…

Дзагыш достал свой нож, занес его над Тимудженом… и вдруг на лице его проступил ужас, Дзагыш выронил нож, покачнулся, захрипел и тяжело упал на спину. Над ним стоял огромный старый волк с седым загривком, с шрамом на морде.

– Ты… ты колдун! – прохрипел сын Джамалыка, пытаясь дотянуться до своего ножа. – Убери своего зверя!

– Даже если бы мог, я бы не стал этого делать, – ответил Тимуджен. – Ведь ты сам назвал меня волчонком! Нам с тобой не жить в одной юрте, не есть за одним столом!

– Пощади! – взмолился Дзагыш. – Пощади ради моей сестры! Пощади ради Бортэ!

Тимуджен хотел что-то сказать, но волчьи челюсти уже сомкнулись на горле Дзагыша.

Джамалык стоял над телом мертвого сына. На лице его была тяжелая каменная скорбь. В руке была плеть, которой он время от времени хлестал по своим сапогам. Рядом с ним стояла Бортэ – крепкая, сильная, с золотыми рысьими глазами. Чуть в стороне столпились воины – ждали, смотрели на предводителя.

Джамалык поднял глаза на Тимуджена и проговорил, подбирая слова медленно, с трудом, как будто это были тяжелые камни, катящиеся по руслу горной реки:

– Я хотел принять тебя в свой род, Тимуджен. Хотел, чтобы у меня было два сына. Но, видно, это было неугодно богам, неугодно великому Тенгри. Теперь у меня нет ни одного сына. Ты принес смерть в мое кочевье. Я дал слово твоему отцу – и я его сдержу. Я отдам тебе Бортэ и дам за ней приданое, – Джамалык снял дорогую соболью шубу, кинул ее к ногам Тимуджена. – Возьми, эта шуба стоит табуна коней. Но об одном прошу тебя, Тимуджен, – уходи из моего кочевья. Глядя на тебя, я буду вспоминать сына. А воин не должен жить скорбью, не должен жить прошлым. Прощай, Тимуджен, прощай, сын моего побратима!

Джамалык резко развернулся и ушел в юрту. Бортэ молча смотрела на своего нареченного. Тимуджен поднял шубу, уложил ее в седельную сумку, только после этого повернулся к Бортэ.

– Ты едешь со мной?

– Как я могу не ехать? – ответила она просто. – Ты – мой муж, мой повелитель. Твоя судьба – это моя судьба.

Тимуджен хотел помочь ей взобраться на коня, но она отстранила его руку и легко взлетела в седло. Тимуджен тоже вскочил на коня, огляделся и крикнул звонким молодым голосом:

– Кто пойдет со мной навстречу судьбе?

И из рядов воинов один за другим вышли двадцать человек – двадцать бесстрашных багатуров, иссеченных шрамами, выдубленных степными ветрами, степным солнцем. Те, кто воевал под знаменем его отца, Есугей-багатура.

– Хорошо, – проговорил Тимуджен, поправляя косматую хунгаритскую шапку. – Вы избрали трудную дорогу, и вы об этом не пожалеете. Настоящий воин должен смело глядеть в лицо судьбы.

– Куда мы поедем? – спросил, подъехав к нему, старый сотник Менге.

– Мы поедем к Ван-хану, – произнес Тимуджен давно решенное. – Мы поедем к кереитам.

Неисчислимы стада предводителя кереитов. Необозримы земли, на которых эти стада пасутся. Под его знаменем выступает восемь туменов, восемьдесят тысяч человек, восемьдесят тысяч закаленных в боях воинов. Когда армия кереитов идет в бой – земля дрожит от топота копыт. И впереди его туменов скачут славные багатуры с хоругвями, на которых руками благочестивых кереиток вышиты лики западного бога Иисуса и матери его Марии.

Владыка кереитов почитает Христа, и Христос дарует ему победу над всеми врагами.

Тимуджен вошел в юрту Ван-хана, низко поклонился.

Властитель сидел на золотом троне, окруженный советниками и друзьями. Ближе всех к трону стояли монахи в длинных черных одеждах. Властитель пристально, с интересом взглянул на молодого багатура, гостеприимно улыбнулся ему:

– Здравствуй, Тимуджен! Я знал твоего отца, это был славный воин. С чем ты пришел ко мне?

– Я пришел к тебе с даром и просьбой. – Тимуджен бросил к ногам Ван-хана соболью шубу, приданое Бортэ.

– Я вижу твой дар и принимаю его, – кивнул властитель. – В чем же твоя просьба?

– Я прошу у тебя помощи и покровительства. Мой родич, Таргултай, захватил стада моего отца, увел его жен, его людей. Я хочу вернуть себе свое. Помоги мне, справедливый владыка. Я знаю, что ты уважаешь законы степей и судишь справедливым судом.

Ван-хан помолчал недолго, затем проговорил:

– Я знал твоего отца, Тимуджен. Это был славный воин и справедливый правитель. Я помогу тебе.

Один из монахов приблизился к трону, заговорил тихо, однако Тимуджен расслышал его слова:

– Не следует помогать язычнику, владыка. Пусть Тимуджен примет истинную веру сам и крестит все свое войско – тогда ты поможешь ему вернуть власть…

Ван-хан задумался.

Тимуджен шагнул вперед и проговорил учтиво:

– Прости, владыка, мне следует молчать и слушать, но я должен сказать несколько слов, прежде чем ты примешь решение.

– Говори, – позволил хан.

– Мой отец верил богам неба, богам туч и громов, богам необозримых степей. Мой отец верил великому Тенгри, и великий Тенгри даровал ему победы. Все мои люди верят великому Тенгри, и они будут недовольны, если я силой крещу их. Ты веришь чужеземному богу – и он помогает тебе. Это твой бог и твоя судьба. Но я хочу сохранить верность богам предков, богам своего отца. Твоя воля, владыка, – помочь мне или отказать в помощи, но я не хочу торговать своей верой.

– Хорошие слова, – проговорил вождь кереитов и внимательно посмотрел на Тимуджена, как будто только сейчас увидел его.

Перед ним стоял юноша, у которого только начала расти борода, но вся его приземистая фигура дышала силой, а глаза его были глазами взрослого мужчины. И на голове этого юноши тускло блестел головной обруч из серебристого металла с красным камнем посредине. Красный камень сверкнул, словно глаз неведомого бога, и властитель кереитов на мгновение забыл слова, которые хотел произнести.

– Хорошие слова, – повторил хан через мгновение. – Слова настоящего воина. Я помогу тебе, помогу без всяких условий, а там уж посмотрим – может быть, ты и твои люди поверят в Иисуса и его мать, может быть, вы добровольно примете святое крещение. Садись к моему столу, Тимуджен, раздели со мной мою трапезу. Ты прошел большой путь, чтобы прийти ко мне, и устал в дороге.

– Благодарю тебя, благородный хан, – ответил Тимуджен с поклоном. – Однако прежде чем принять твое приглашение, я прошу у тебя гостеприимства для всех моих людей. Они тоже устали и голодны. И их кони нуждаются в воде и пище.

– Хоть ты и молод, но в тебе есть мудрость настоящего правителя, – произнес хан с улыбкой. – Я проверял, вспомнишь ли ты о своих людях и их конях. Теперь я вижу, что ты достоин моей помощи.

Едва Александра вошла в квартиру, Антон почувствовал, что она не в духе. Впрочем, как он успел заметить за те две недели, что жил с ней рядом, мадам Аксюта крайне редко бывала в благодушном и умиротворенном настроении. Это – бизнес, говорила она, в бизнесе размазням и тряпкам делать нечего. И тратить свое драгоценное время на разные сюси-пуси она не намерена.

Но сегодня мадам была особенно мрачной.

Антон почувствовал вполне понятное раздражение.

Когда он решил жениться на ней, у него и в мыслях не было, что ему придется чуть ли не ежедневно выслушивать про вероломство чиновников, про алчность налоговиков и работников прокуратуры, что ему придется утешать жену и служить при ней едва ли не домашним психотерапевтом.

Он считал, что заключил с Аксютой взаимовыгодную сделку – она получила красивого, импозантного мужа, который принесет ей простое женское счастье и с которым к тому же не стыдно появиться на людях, и в благодарность за это жена решит все его материальные проблемы. А самое главное – обеспечит ему карьерный рост.

Антон нисколько не сомневался, что он достоин куда лучшего места работы, чем заштатный региональный канал, который смотрит только сотня-другая побитых жизнью домохозяек. Не сомневался, что он, со своей безупречной внешностью и убийственным мужским обаянием, непременно должен попасть на один из федеральных каналов. Ему нужен всего лишь начальный толчок, а дальше он сам взберется по карьерной лестнице на недосягаемую высоту…

И Александра обещала обеспечить ему этот толчок, используя свои деньги и связи. На первых порах она согласилась пристроить мужа на один из главных городских каналов. Это, конечно, не предел мечтаний, но все же шаг по карьерной лестнице.

Именно это обещание сыграло главную роль, именно из-за него Антон решил жениться на Аксюте с ее непривлекательной внешностью и тяжелым характером. Точнее, решение приняла она, а он согласился. С боязливым восторгом, потому что с Аксютой начнется у него совершенно другая жизнь – без материальных проблем. Однако, когда он увидел, какими способами решает будущая жена свои проблемы, как быстро она расправилась с Диной, он слегка взволновался. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что если он не угодит мадам Аксюте, то с ним она поступит так же сурово. Но Антон отгонял от себя такие мысли, в голове у него сияли софиты, сидели в большой студии дорого одетые гости (все известные, уважаемые люди, не какая-нибудь шантрапа, которую приглашают, чтобы заполнить пустые места), а в центре зала стоял он – красивый, с белозубой улыбкой, и вся страна замирала у экранов телевизоров, слушая его речи.

Поэтому он устранился, сделал вид, что болен, и вообще выбросил из головы бывшую жену, с которой, кстати, до сих пор официально не развелся – что делать, бюрократия в учреждениях страшная. Александра обещала посодействовать, да все отмахивалась – не до того, мол, занята очень.

Прошло почти три недели с той ночи, когда у Дины сожгли машину и она согласилась подписать все документы, а Аксюта все не торопилась выполнять свое «предвыборное обещание», каждый раз, когда он напоминал ей о ток-шоу, отговаривалась очередной серьезной и уважительной причиной, заявляла, что уже работает над этим, но требуется еще немного времени…

И вот теперь Антон сорвался.

В глубине души он понимал, что момент не самый подходящий для серьезного разговора, что Александра устала и расстроена, что у нее очередные неприятности и нужно подождать, дать ей хотя бы немного отдохнуть и прийти в себя. Но он не выдержал и, с трудом сдерживая накопившееся раздражение, спросил:

– Ну как, ты поговорила с директором канала?

– Что? – Александра посмотрела на него тусклым взглядом, и Антон понял, что она его не слушает.

– С директором городского телевизионного канала, – процедил он медленно и внятно, стараясь не повышать голоса. – Ты обещала поговорить с ним о моем ток-шоу. Ты обещала профинансировать это шоу. Или ты уже забыла обо всех своих обещаниях?! Или никогда всерьез не собиралась этим заниматься?!

К концу фразы Антон не выдержал и сорвался на резкий, истерический визг. Щеки его покрылись красными пятнами, руки задрожали, рот некрасиво перекосился. В самом деле, если у него не будет ток-шоу, то за каким чертом он вообще с ней связался? Сытно есть, мягко спать, дорого одеваться и за это ублажать ее в постели! И в качестве премии получить новую машину!

Он не комнатная собачка.

Благодарит покорно, его давно уже тошнит от ее коренастой бесформенной фигуры, от ее толстых пальцев и злобных маленьких глазок, от ее храпа по ночам и от тех звуков, которые она издает по утрам в ванной, прочищая нос.

Аксюта прежде не видела мужа таким. Она от удивления и неожиданности попятилась, но тут же взяла себя в руки. Не тот человек Александра Аксюта, чтобы ее можно было взять на крик! Ее боялись строительные прорабы, перед ней тряслись бывалые бригадиры, и даже генеральный директор строительной компании «Монолит» Артемий Михайлович Топтыгин не раз говорил с уважением: «Шура Аксюта – женщина авторитетная!»

Оглядев мужа с недоумением, Аксюта проговорила довольно миролюбиво:

– Антон, угомонись. Сейчас я не могу этим заниматься. Мне не до того.

Ей сейчас действительно было не до мелких дел будущего мужа. Да какой муж? Она и забыла уже, что купила себе вот такую красивую игрушку. В конце концов, имеет право деловая, много работающая женщина позволить себе немного расслабиться? Уж больно красив, стервец, как улыбнется – так даже у нее, трезвой здравомыслящей тетки, сердце не на месте.

Но сейчас не время для утех. У нее колоссальные неприятности. Крупнейший строительный подряд, который был, можно сказать, у нее в кармане, внезапно сорвался. И главное, все чиновники во всех инстанциях были ею своевременно проплачены, и только вчера один тип заверял ее в своем кабинете, что все в полном порядке, и пожимал руку, похлопывал по плечу и даже проводил до дверей кабинета.

И что? Сегодня, когда она узнала, что дело провалилось, он даже не дал ей аудиенции, а его заместитель отводил глаза и мямлил что-то вовсе уж несусветное. Шура была женщиной опытной и сразу поняла – раз чиновники так себя ведут, стало быть, ее уже списали. Причем где-то в верхах. Но за что? Откуда пришел негласный приказ, от кого исходил телефонный звонок? Непонятно.

Тихий голос и мирный тон жены ввели Антона в опасное заблуждение.

– Ты повторяешь мне это уже несколько недель! – раздраженно выкрикнул он, наступая на нее. – Мне это, в конце концов, надоело! Ты обещала помочь мне с карьерой, твердо обещала, пора, наконец, выполнять!

– Что-о? – Александра посмотрела на Антона очень внимательно.

Глаза ее, и без того маленькие, еще больше сузились и почти спрятались под нависшими бровями, щеки вспыхнули неприятным румянцем, Антон отстраненно подумал, до чего же она некрасива. Раньше ему несколько импонировала та энергия, та внутренняя сила, которая исходила от этой женщины, теперь же она не вызывала в нем ничего, кроме отвращения.

Аксюта уперла руки в бока, запрокинула голову и рявкнула:

– А ну, заткнись, козел! Какой канал? Какое ток-шоу? У меня неприятности, ты понял? Мне светит полное разорение, а может быть, даже срок! На меня наехали все – от налоговой и пожарной до Следственного комитета и прокуратуры! Решается вопрос самого существования моей фирмы – а тут ты со своими идиотскими претензиями! Не до тебя! Заткнись, пока я тебе рога не обломала! Шелупонь мелкая, таких на рынке пучок – пятачок!

Она резко развернулась, ушла в свою комнату и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Антон смотрел ей вслед в полной растерянности.

Он тоже впервые видел Александру такой и внезапно понял, что такая она – настоящая и именно такую Аксюту знают ее подчиненные и деловые знакомые.

До сих пор он видел ее совсем другой – спокойной, рассудительной, пусть и с тяжелым характером, но его этот характер раньше не касался. Но с сегодняшнего дня ему наверняка придется иметь дело с настоящей Аксютой…

И потом, она же ясно сказала, что никакого ток-шоу сейчас оплачивать не собирается. А у него как раз переговоры прошли успешно, и директор небольшого, правда, канала дал понять, что если будут деньги, то можно запускать пилотный выпуск программы буквально в следующем месяце. И если Антон сейчас скажет, что денег нет и не будет, то его просто турнут, как нашкодившего щенка. И никогда больше не примут всерьез.

Ему стало страшно.

И еще захотелось курить.

Антон похлопал себя по карманам и нашел последнюю пачку сигарет. Пачка была пуста. Ну да, он выкурил последнюю сигарету час назад в ожидании Александры!

Антон решил выйти из дому за сигаретами.