Текст книги "Дегустация волшебства (Бассейн в гареме)"

Автор книги: Наталья Александрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Лена взглянула на соседку повнимательнее и увидела, что тетя Надя сегодня оживлена, и глаза ее блестят, как у молодой. Впрочем, что это она, тетя Надя никогда не казалась ей старой, хоть и была старше ее матери лет на восемь.

– Значит, так! – командовала Надежда. – Прежде всего нужно тщательно продумать свой внешний вид.

Она выскочила в прихожую и вскоре вернулась в комнату с ворохом одежды.

– Вот в этой куртке я езжу на дачу. Она немного поношенная, но чистая и не рваная.

Надежда надела длинную стеганую куртку серо-зеленого цвета и погляделась в зеркало.

– Зачем вам этот маскарад? – полюбопытствовала Лена.

– В такой курточке я смогу сойти за какое-нибудь мелкое местное начальство – техник из ЖЭКа или мастер участка. Как еще они там называются, не знаю. Знаешь, приходят такие тетки на работу в приличных пальто, а потом переодеваются в старое, чтобы по подвалам хорошую одежду не трепать.

Надежда вдруг сорвалась с места, полезла в ящик письменного стола и через некоторое время отыскала там тюбик старой ярко-красной помады.

– Знаю, что не идет мне, – усмехнулась она, заметив в зеркале Ленин критический взгляд, – но так больше на техника из жилконторы похоже. Сюда бы еще вязаную шапочку серо-буро-малинового цвета, – мечтательно добавила она, – или берет мохеровый… У меня, знаешь, с детства отвращение к вязаным шапочкам, а береты просто ненавижу. Кажется, если берет такой надену, сразу старухой стану. Так что дома ничего такого не держу.

– Постойте-ка! – Лена сорвалась с места и выбежала из квартиры.

Она вернулась минут через пять, и в руках у нее был пресловутый мохеровый берет темно-розового цвета.

– Кто там в малиновом берете вошел в подземный переход? – веселилась Надежда и вдруг осеклась: – Извини, я не хотела насчет старости, это ведь твоей мамы берет…

– Да ладно вам, тетя Надя, – Лена махнула рукой. – Сейчас не об этом нужно думать.

– Замок там есть на двери подвала?

– Раньше не было, сейчас я уж и не знаю…

– Нужно надеяться на лучшее, – сказала Надежда и стерла ярко-красную помаду. – Значит, эту куртку и берет берем с собой, выходим по одному, чтобы соседи ничего не заметили.

* * *

Надежда с Леной медленно шли по переулку, в который выходила дверь нужного подъезда.

– Вон там, видите? – шептала Лена. – Значит, входите, направо будет дверь подвала, а прямо – черный ход кафе. Сейчас он, наверное, закрыт – слишком рано. Рискнем?

– Рискнем, – согласилась Надежда.

В подъезде было сумрачно и тихо. Пахло помойкой, а из кафе несло почему-то подгоревшей гречневой кашей.

– Каша-то тут при чем? – шепотом удивилась Надежда.

Лена потянула ее за рукав к двери подвала и остановилась: на двери висел большой амбарный замок.

– Ай, как плохо! Как же теперь?

– Спокойно! – Надежда подергала замок и – о, чудо! – оказалось, что замок висит просто так и закрыть его давно уже нельзя.

На всякий случай Надежда вообще вытащила замок и положила его в уголке под ступеньку.

– Так и думала, что замок бутафорский, – ликовала Надежда. – Небось ключ давно потеряли, потому и не закрывают. Теперь уходим отсюда быстро!

Во дворе она внезапно остановилась и уставилась на странную машину, стоящую в дальнем углу.

– Определенно нам сегодня везет! Ты знаешь, что это такое? Компрессор, от него работает такой отбойный молоток… Думала, придется искать мужиков с кувалдой, а так даже лучше, дешевле обойдется. Видно, стенку ломали, чтобы трубу починить, так он с тех пор и стоит.

Они прошли чуть дальше, где стояли две шеренги аккуратных ларьков, а в конце, за ларьками, стыдливо притулился платный туалет. Там, в кабинке, Надежда живо переоделась в дачную куртку и берет, не забыв накрасить губы жуткой помадой. В ларьке они купили две бутылки дешевой «Столичной» Тихвинского завода.

– Погуляй тут, возле ларьков, – велела Надежда. – В ту сторону ни ногой, да смотри сумку крепче держи, чтобы не сперли, а то пальто у меня хорошее, жалко…

* * *

Двое работяг толклись возле допотопного ржавого компрессора и говорили бойкому лысому прорабу в кожаной короткой курточке и с незажженной сигаретой, намертво впечатанной в угол рта:

– Петрович, дак ты сам-то глянь, тут работы до вечера! Ты ж сам-то погляди, шпиндель же у ей не фурычит!

Прораб с тоской переводил взгляд с небритых и опухших по утреннему времени физиономий своих орлов на таинственный шпиндель, не фурычащий в недрах компрессора. Наконец он взглянул на часы, охнул, махнул рукой и сказал:

– Ну, Тудыев, под твою ответственность! Чтоб к обеду починили! Я на четвертую побежал, там аврал – бетономешалка встала!

С этими словами он исчез, подняв на пути пыльный смерч. Тудыев, толстый одутловатый мужик лет пятидесяти, на правах старшего вытащил из кармана купюру и протянул ее своему маленькому кривоногому напарнику:

– Ну, Павлуша, одна нога здесь, другая в стекляшке. Возьмешь там нашу любимую.

– Закуси не надо? – на всякий случай осведомился Павлуша.

– Мы что с тобой – жрать сюда пришли? – назидательно пробасил Тудыев. – Мы, Павлуша, с тобой на работе!

Павлуша изготовился было к бегу на среднюю дистанцию, как вдруг из соседней подворотни послышался негромкий, но отчетливый окрик:

– Дяденьки! Выпить хотите?

Кривоногий Павлуша споткнулся, а Тудыев крякнул от такого бессмысленного вопроса:

– Как же не хотеть, девонька? А чё те надо-то?

Надежда, а это была именно она, выглянула из подворотни и помахала поллитровкой. Павлуша двинулся к ней как загипнотизированный. Более медлительный и задумчивый Тудыев не тронулся с места, но глядел на поллитровку с закономерным оживлением.

– Дяденьки, мне бы дырку в стене пробить… Так ведь у вас машина не фурычит?

– Да ты не боись, девонька. – Тудыев тоже двинулся к манящей цели. – Это она для начальства не фурычит, чтобы нас в покое оставили, а для хорошего дела мы ее живенько заведем… У ней же только шпиндель хряснуть по загогулине, и враз зафурычит!

Павлуша тянул уже руку за бутылкой, но Надежда, женщина сообразительная и дальновидная, убрала бутылку за спину и сказала:

– Не, дяденьки, вы сперва дырку пробейте, а потом уж я вам бутылку… А то еще обманете.

– Не, девонька, ты не боись, мы завсегда делаем, коли обещали, – пробубнил Тудыев, огорчившийся тому, какие расчетливые и меркантильные стали женщины.

Надежда твердо стояла на своем, требуя работу до оплаты, и повела работяг показывать фронт работ. Увидев стенку, которую нужно продолбить, Павлуша расхохотался:

– Ох, Михалыч! – ткнул он в бок Тудыева. – Это ведь Махмуд из РСУ вчерась заделывал! Вот он удивится-то, когда увидит, что тута опять дырка!

Тудыев тоже развеселился, и предполагаемая работа приобрела в глазах исполнителей дополнительную привлекательность.

Неожиданно Павлушу одолела жадность, и он, зыркнув на Надежду, потыкал пальцем в стенку, покачал головой, поцокал языком и, повернувшись к Тудыеву, сказал:

– Глянь-ка, Михалыч, тут никак бетон не простой, а закаленный.

Тудыев, мгновенно уловив тонкую мысль своего приятеля, тоже ткнул в стенку толстым волосатым пальцем с обломанным ногтем, помрачнел и буркнул:

– Точно, закаленный бетон. Прям почти что твой огнеупор.

Надежда перевела взгляд с одного работяги на другого и сказала:

– Так что, дяденьки, не справитесь? Не по зубам вам такой бетон? Машина ваша слабовата? Так я пойду других поищу!

– Нет, нет, что ты, девонька! – огорчился Тудыев. – Зачем других? Не надо других, мы все исделаем в лучшем виде. Только, когда бетон закаленный, положено по таксе, чтобы две бутылки.

– Ой, до чего же вы хитрые! – развеселилась Надежда. – Уже и таксу придумали! Ладно, давайте, вы, главное, аккуратно дырку пробейте, чтобы внутри ничего не повредить, а я вам дам вторую бутылку.

– А что там внутри-то? – заинтересовался Тудыев. – Чего тебе там нужно-то?

Ожидавшая и боявшаяся этого вопроса Надежда выдала домашнюю заготовку:

– Там, дяденьки, провод проходит в мою квартиру. Провод оборвали, я хотела его починить, а дырку-то и заделали. Вы стенку проломаете, я провод соединю – будет все в порядке.

Тудыев с сомнением выслушал малоубедительную Надеждину историю, и она слегка занервничала, опасаясь, как бы не вернулся прораб и не выразил удивления по поводу ее появления на его участке.

– Тебе плата обещана? – Она потрясла сумкой, где звякнули две бутылки водки. – Так и выполняй, что заказано.

Тудыев не очень удовлетворился таким объяснением, но при мысли о двух бутылках решил сильно не задумываться.

Павлуша уже копошился в утробе компрессора.

– Михалыч, подай ключ на восьмерку! – крикнул он, не вылезая из механизма и высунув наружу только измазанную машинным маслом лапу.

Михалыч протянул напарнику ключ и посоветовал:

– Ты, Павлуша, звездани шпиндель по загогулине, враз заведется!

Неизвестно, послушался ли Павлуша совета старшего товарища или пошел другим путем, но вскоре компрессор нервно хрюкнул и наконец затарахтел, изредка чихая, как простуженный сенбернар.

– Ну вот, девонька, – повернулся к Надежде довольный Тудыев, – вот оно и зафурычило. Щас мы враз твою стеночку оприходуем.

Из окна второго этажа высунулась недовольная старушечья физиономия и раздался крик:

– Опять, идолы, свою машину завели! Ни днем, ни ночью покоя нет! Всю ночь собака лаяла, только я на рассвете прикорнула – эти гады тарахтят! Жаловаться буду на вас в муниципальное собрание!

– Вот ведь какие бабки образованные пошли! – уважительно произнес Тудыев, повернувшись к Надежде. – Какие слова заковыристые знает! И ведь не поперхнется. Рабочему человеку, чтобы такое выговорить, надо сперва грамм триста принять, а она натощак может…

Тут же он повернулся к бабке и заорал хорошо поставленным басом:

– Жалуйся, бабка, жалуйся, может, нам машину новую дадут, бесшумную, говорят, есть такие! А к собакам твоим мы вовсе непричастные! А что сейчас машина тарахтит, так на то рабочее время, имеем право, выполняем прох… профвилактические работы.

Закончив свое короткое, но энергичное выступление, Тудыев покосился на Надежду – мол, слыхала, мы тоже не лаптем щи хлебаем, знаем ученые слова.

Окно на втором этаже захлопнулось, посрамленная старуха ретировалась. На Надежду она не обратила ни малейшего внимания, и та порадовалась, что правильно все рассчитала. Тудыев поднял пудовый отбойный молоток и спустился в подвал к обреченной стенке. Первая оглушительная очередь пришлась немного в сторону от намеченной цели, посыпались осколки кирпича, запахло известкой и почему-то паленой шерстью.

– Не туда, дяденька, вот здесь, левее, – подкорректировала огонь Надежда.

– Не дрейфь, девонька, с первого раза всегда мимо получается, особливо когда утром. Второй раз попаду куда надо.

Однако второй раз он тоже промахнулся. Стена постепенно приобретала такой вид, что хотелось повесить мемориальную доску с надписью, что она особенно опасна при артобстреле. Надежда отошла от греха подальше, опасаясь, как бы не обвалился весь дом и не погребло их под развалинами.

Из задней двери бара выглянул невыспавшийся бармен с плохо запудренным синяком под глазом и возмущенно осведомился:

– Мужики, вы что тут, с ума посходили? Утро же! – с этими словами он прикоснулся двумя наманикюренными пальцами к виску, страдальчески поморщился. Видимо, для него утренние часы тоже тесно увязывались с головной болью.

«Принесла его нелегкая, – неприязненно подумала Надежда. – Ночует он тут, что ли? Верно Лена говорила – отвратный тип!»

– Ты, паря, занимаешься свои делом – и занимайся, – бросил Тудыев через плечо. – У тебя утро – а у нас наряд.

С этими словами он снова бросился на штурм неприступной стенки и на этот раз более успешно – молоток попал в нужное место, брызнули осколки бетона и открылась черная дыра.

– Совсем люди с ума посходили, – пробубнил бармен, ни к кому не обращаясь. – Только вчера заделывали эту стенку, а сегодня уже опять ломают.

Излив в этих словах накопившееся недовольство, он вернулся на рабочее место.

Тудыев гордо повернулся к заказчице и указал рукой на дело своих рук, точнее, своего отбойного молотка:

– Ну, хозяюшка, принимай, что обещали, в аккурат все сделали!

Надежда поблагодарила его и отдала обещанные две бутылки. Тудыев радостно потопал к напарнику. Оглядевшись и убедившись, что ее никто не видит, Надежда по самое плечо засунула руку в пролом, пошарила там и наконец нащупала полиэтиленовый пакет. Торопливо спрятав его за пазуху, она как можно скорее покинула место действия, которое ей почему-то хотелось про себя называть «местом преступления». Действительно, спрятанная за пазуху картина жгла ее, как раскаленное железо, и Надежда Николаевна впервые в жизни чувствовала себя преступницей.

* * *

– Ух, страху же я натерпелась! – призналась Надежда, стирая с губ ненавистную ярко-красную помаду. – Не дай бог, думаю, сейчас и правда кто-нибудь из начальства припрется! Ну давай посмотрим, что это за картина такая. Я, признаться, когда раньше в Эрмитаже бывала, больше к импрессионистам ходила, а в ту сторону и не глядела. Сама разворачивай, я не хочу к ней прикасаться – так, на всякий случай, а твоих отпечатков там и так навалом.

– Да уж, – вздохнула Лена и развернула холст.

– И ничего такого, – заявила Надежда после продолжительного молчания. – Девица, на мой взгляд, несколько полновата, но это мое личное мнение. И что его угораздило именно эту картину украсть?

– Он сказал – волосы длинные, как у меня, – усмехнулась Лена. – И потом – вам-то какая разница? Эта ли картина, другая… Ну был бы бедуин на верблюде…

– Ты права, – согласилась Надежда, – мне в данном случае все равно. Итак, давай к художникам собираться. Пока туда-сюда – занятия потом закончатся, мало народу будет, на виду окажешься. Так… Как бы это тебя нарядить, чтобы там, в академии, среди этих ненормальных людей искусства, ты смотрелась как своя?

– Мне главное, чтобы никто не запомнил, – вставила Лена.

– Внешность изменить надо, это дело хорошее, – согласилась Надежда. – Приблизительно я себе представляю, как художники выглядят, – чем необычнее, тем лучше. Так-так… – она критически рассматривала Лену. – Макияж самый простой, ну, если уже глаза подкрасила, то смывать не нужно…

Внезапно Надежда сорвалась с места и понеслась в прихожую, откуда послышалось ее чертыхание и крики:

– Лена, помоги!

Лена едва успела поддержать качающуюся табуретку и принять от соседки огромный чемодан, который та достала с антресолей. В чемодане находилась одежда – ношеная, но аккуратно сложенная и чистая.

– Это Аленины тряпки. Мне они малы, а выбросить жалко – целое ведь. Все собиралась отдать кому-нибудь, да лень было на антресоли лезть.

Лена знала, что соседкина дочка Алена была замужем за военным моряком и жила вместе с мужем и дочкой Светочкой в далеком Северодвинске, приезжая к матери только в отпуск. Надежда уже рылась в чемодане и достала оттуда вылинявшие голубые джинсы.

– Примерь-ка, они тебе будут впору.

– Да чем мои-то джинсы плохи? – недоумевала Лена.

– Сейчас узнаешь. – Надежда принесла ножницы и мигом разорвала джинсы на коленках.

– Надевай!

– Холодно же, – поморщилась Лена.

– Ничего, не рассыплешься, – приструнила ее Надежда. – Так, свитерок этот черный можешь оставить, а сверху вот это надень, – она протянула старую рубашку своего мужа Сан Саныча, фланелевую, в серую и зеленую клетку.

– Волосы убрать, – бормотала Лена. – По волосам сразу опознают, если что.

– Да, волосы обязательно спрятать… Что они там носят-то?

– Найдем! – настала очередь Лены сорваться с места.

Через две минуты она вернулась. Волосы были убраны под странный головной убор – черный кожаный не то платок, не то шапочка, к тому же вся в черепах.

– Это что ж такое? – изумилась Надежда.

– Называется бандана! – гордо сообщила Лена.

– Ну надо же! А я и не знала, – вздохнула Надежда. – Теперь все отлично, только… Надо бы чего-нибудь зелененького… Тени, что ли, наведи… И руки, лак сотри и ногти обстриги как можно короче.

– Жалко! – вздохнула Лена. – Никак нельзя длинные оставить?

Надежда даже задохнулась от возмущения.

– Это же художники! Они же все время с краской возятся! Сама посуди: есть у них возможность маникюр делать?

Когда Лена поглядела на себя в зеркало, она в первый раз в жизни не узнала собственное отражение.

– Едем! – Надежда Николаевна была полна энергии.

В суматохе они чуть не забыли про картину.

В художественном магазине недалеко от Академии художеств они купили папку, в которых студенты носят эскизы и рисунки. Надежда специально уронила папку в грязь, чтобы не вызвал подозрения ее слишком новый вид.

– Ну, теперь надо идти.

– Куда идти, что я там скажу? – испугалась Лена.

– Да ты не бойся, – смягчилась Надежда. – Я тебя до двери провожу, надо же выяснить, какому профессору картину подкладывать.

Никто их не остановил. В холле, как в каждом уважающем себя учебном заведении, на видном месте висело расписание занятий.

– Так-так, сегодня у нас что? Среда. Вот написано: с двенадцати до двух техника живописи, класс профессора Аристархова. Номер двести четырнадцать. Вперед!

– Я не могу, – прошептала Лена. – Боюсь ее нести, картину эту проклятую… Вдруг кто-то увидит?

– Да кто тут увидит? – увещевала ее Надежда тоже шепотом. – Ты пойми: этих холстов тут – как листьев в лесу, а где лучше всего спрятать лист, как не в гуще деревьев? А где лучше всего спрятать холст, как не среди других холстов?

– Но нам-то нужно, чтобы его быстрее нашли, – возразила Лена.

– Да, действительно… Совсем ты меня запутала! – рассердилась Надежда. – Иди уже!

По широкой лестнице Лена поднялась на второй этаж. Навстречу ей шли студенты – девушки в таких же, как она, рваных джинсах, парни с длинными волосами. Бесформенные свитера, длинные юбки, холщовые вылинявшие рубахи… На некоторых было надето нечто вовсе уж несусветное, но никто не показывал на них пальцем. Попадались, правда, и вполне приличные студенты, но у всех без исключения волосы были прихвачены широкой кожаной лентой или платком – чтобы волосы не мешали рисовать и не пачкались в краске. У многих были в руках такие же папки для рисунков, как у Лены, это никого не удивляло.

«Нужно принять деловой вид, как будто я здесь своя», – подумала Лена.

Она посматривала на номера классов, вот и двести четырнадцатая аудитория. Дверь была полуоткрыта, очевидно, занятия уже закончились. Крупный вальяжный человек с очень светлыми, почти белыми, но не седыми волосами, стоял посредине класса, окруженный студентами, и говорил что-то громким хорошо поставленным голосом. Лена остановилась на пороге. На нее никто не обратил внимания, все слушали профессора Аристархова, а это был именно он. В углу на маленьком столике были навалены какие-то холсты. Лена открыла свою папку, достала холст и, замирая от страха, пошла в сторону столика, ожидая, что кто-нибудь ее окликнет. Вдруг боковым зрением она заметила в коридоре до ужаса знакомый силуэт. Она где-то видела уже этого человека – невысокого ростом, но плотного и коренастого. Шея была такая короткая, казалось, что голова лежит просто на плечах, как арбуз на блюде. Господи, да не узнать его невозможно! Ведь это он, тот самый старший из полицейских, которые приезжали в квартиру Дениса позавчера. Что-то им успел настучать бармен Венечка, они и поверили. Значит, они не отстали, возможно, еще раз допросили Дениса, а он выдал Лену. И сейчас этот, без шеи, следит за ней и, наверное, скоро арестует…

Лена застыла на месте, окаменев от страха. В панике она совершенно забыла, что перед тем, как прийти в академию, совершенно изменила свою внешность, что ее сейчас родная мать не узнала бы, а не то что полицейский, который видел ее всего один раз.

Он заглянул в класс, оглядел всех спокойно-равнодушным взглядом и спросил что-то вполголоса у ближайшей к нему рослой мужеподобной девицы. Черные кудри выбивались из-под традиционной кожаной повязки, мощные бицепсы перекатывались под черной футболкой. Трудно было представить, что она может держать в руках кисть. При такой комплекции уместнее было бы спортивное ядро или на худой конец весло. Девица повела широкими плечами и махнула рукой в сторону профессора Аристархова.

Не в силах больше стоять на месте, Лена очнулась и стала медленно пробираться к выходу из класса, прижав к груди холст. Профессор повернулся к вошедшему и внимательно слушал, что тот говорил ему вполголоса. Лене казалось, что звуки замерли, и в полной тишине все слышат, как бьется ее сердце.

«Спокойно, спокойно», – твердила она себе, но уже подступал к горлу животный ужас, и она боялась, что сорвется, побежит по коридору, крича во все горло. Она опустила глаза, выскользнула за дверь и пошла, стараясь не ускорять шаг. В голове стучала только одна мысль: избавиться от проклятой картины и бежать отсюда, куда глаза глядят. Сто раз пожалела она, что поддалась на уговоры соседки Надежды Николаевны. Нужно было оставить картину там, в темном сыром подвале, и пускай бы она там сгнила или крысы разгрызли.

На ходу Лена оглянулась и заметила удаляющуюся спину того типа без шеи. Очевидно, он уже выяснил у профессора Аристархова все, что его интересовало, и пошел дальше. Во всяком случае, Лену он преследовать не собирался, и это было хорошо. Но возвращаться к Надежде с картиной было никак нельзя, картина просто жгла Лене руки. У самой лестницы находилась маленькая дверца без надписи. Лена подергала ее, и дверь отворилась. Очевидно, это была чья-то мастерская, которая в данный момент пустовала. То есть посредине крошечной комнатки стоял пустой мольберт и пахло свежей краской и скипидаром, но в комнате никого не было. Лена оглянулась по сторонам, подошла к мольберту и поставила на него картину.

«Это все, что я могу сделать, – подумала она. – На большее я не способна. Картина стоит на видном месте, рано или поздно ее кто-нибудь заметит. А сейчас надо уносить ноги, потому что если я пробуду здесь еще пять минут, я сойду с ума от страха».

Лена высунула голову из двери и вдруг заметила, что прямо на нее по коридору движется вальяжным шагом профессор Аристархов. Проскочить к лестнице незамеченной Лене не удалось бы – профессор был почти рядом. Она решила подождать, пока он пройдет, но вдруг, по иронии судьбы, он направляется именно в эту комнату? Лена в панике призвала на помощь Господа и заметила в углу еще одну маленькую дверцу, которая была закрыта, но в замке торчал ключ. Повернув ключ, Лена выскочила в маленький темный коридорчик и остановилась, не зная, что ей теперь делать.

Одно было правильно: то, что она не стала ждать в той комнатке, где оставила картину, потому что дверь скрипнула и совсем рядом раздался густой баритон профессора:

– Михаил, ты здесь?

Поскольку никто не отозвался, профессор шагнул в комнату и остановился у мольберта. Лена все видела в щелочку. Минуты две он внимательно смотрел на картину, причем не выразил никакого удивления, после чего преспокойно снял ее с мольберта, свернул в трубку и спрятал в специальный футляр. Напоследок он еще раз оглядел комнатку, вполголоса ругнул какого-то Мишу, который шляется неизвестно где, а все двери нараспашку, забрал футляр с картиной и вышел с видом человека, твердо знающего, чего он хочет. Если бы Лена знала профессора Аристархова получше, она бы не удивилась: это было всегдашнее его выражение лица.

В полном изумлении Лена застыла у двери. Человек совершенно случайно нашел картину, которую несколько дней назад украли из Эрмитажа. Не узнать картину он не мог – все же профессор, специалист по технике живописи. И вместо того, чтобы ахать и охать, вызывать полицию, он преспокойно кладет ее в футляр и уносит.

«А ведь полицию и вызывать не надо! – вспомнила Лена. – Ведь она тут гуляет, по коридорам, и что-то выспрашивает. И профессор знает, что полиция здесь, он разговаривал с тем типом без шеи».

Это было выше Лениного понимания. Нужно было уходить и докладывать обо всем Надежде Николаевне – это была ее идея по поводу Академии художеств, пускай она и разбирается. Однако пройти через комнатку девочка боялась, поэтому не колеблясь толкнула еще одну дверь, которая выходила в маленький коридорчик. Хуже, чем есть, уже не будет!

Эта дверь тоже оказалась незапертой – похоже, в Академии художеств работали доверчивые люди. Комнатка была такая же маленькая, и вся завалена кусками дерева, папье-маше и другими материалами, коим Лена и названия дать не могла. За столом сидел растрепанный светловолосый парень в синем рабочем халате и лепил фигурки из пластилина.

– Ты кто? – спросил он, не поднимая головы.

– Я… Я тут случайно, если мешаю, я уйду, – пробормотала Лена.

– Отчего же, сиди, – разрешил он.

Лена, которая вовсе не собиралась сидеть в захламленной тесной комнатушке, а хотела только как можно быстрее испариться, сочла неудобным не ответить на приглашение и присела на краешек табурета.

– Рассказывай! – потребовал парень.

– Что рассказывать? – оторопела Лена.

– Рассказывай, чего тебе здесь надо, я же вижу, что ты не наша.

– А как ты догадался? – удивилась Лена.

– По внешнему виду, – рассмеялся он.

– Разве я так сильно от ваших отличаюсь?

– Да нет, просто видно, что чужая, глаза какие-то испуганные.

Лена еще больше удивилась: вроде он и не смотрел на нее, а вот, оказывается, даже глаза разглядел.

– А что это ты делаешь? – спросила она, чтобы не задерживать его внимание на своих испуганных глазах.

– Стофаж, – коротко ответил он.

– Просто человечки из пластилина, и никакой не суфраж, – возразила Лена.

– Стофаж. Это для театрального макета, для наглядности, – пояснил он. – А сам макет еще не готов, так что и не проси, показывать не буду.

– Я и не просила, – обиделась Лена.

– Так что ты все-таки здесь делаешь?

– Ты прав, – заметила Лена, – я не ваша, еще в школе учусь. Вот пришла поглядеть, может, поступать к вам буду…

– Снова врешь, – беззлобно заметил парень. – Те, кто к нам поступать собираются, еще с третьего класса об этом знают.

– Почему именно с третьего?

– Потому что с третьего класса принимают в художественную школу. Ты что же думаешь, в академию поступать – работы показывать не нужно? А из художественных школ к нам и так толпами ходят, занимаются даже здесь. Им смотреть специально ничего не нужно. Так что не хочешь говорить – иди-ка ты отсюда, когда врут – не люблю я этого.

Лене нужно было уходить, но вдруг пришла мысль, что если картину все-таки найдут и полиция начнет расспрашивать, не толкался ли кто в академии посторонний, парень может вспомнить странную девицу, явно чужую.

– Ладно, слушай, – вздохнула она, – расскажу уж, чтобы ты не думал, что я вру. Подружка моя, Нинка Симакова, влюбилась в вашего одного тут… Зовут Витя. Бегала за ним, бегала, пока он не озверел окончательно и подальше ее открытым текстом не послал. Она сама виновата, надоела ему очень.

Лена врала вдохновенно, хотя парень ничем не показывал своего интереса, просто занимался своими фигурками, даже головы не поднимал.

– Ну вот, она к нему подойти боится, а забыть его тоже не может. Издали заметили мы, что он ходит с такой девицей – черная, здоровая, плечи – во! И мускулы…

Лена описала ту девицу из класса профессора Аристархова.

– Майка? – расхохотался парень и даже замахал руками, вымазанными в пластилине. – Тут вы ошиблись, она с парнями не гуляет, она сама посильнее любого мужика будет, ее парни боятся.

– Вот Нинка и послала меня поразведать, что тут и как. Только я Витьку этого тут не встретила, а девицу видела.

– Сколько тебе лет? – неожиданно спросил Ленин собеседник.

– Шестнадцать, – честно ответила она.

– Ой, дуры вы, девчонки! – вздохнул он. – На что время тратите. Ну сходили бы в музей какой, в Эрмитаж…

– Что?! – поперхнулась Лена – при слове «Эрмитаж» ей стало нехорошо.

– В таком городе с детства живете, а не цените. Пожила бы в глубинке, где не то что музея никакого, Дом культуры и тот скоро развалится, тогда бы понимала…

– А ты что – издалека приехал? – догадалась Лена.

– Не важно, – насупился он.

В принципе Лена была с ним согласна, а подружку Нинку Симакову выдумала для правдоподобия. Но теперь ей вдруг стало неудобно выглядеть перед незнакомым парнем такой дурой.

– Ладно, я, пожалуй, пойду. Нинке передам, чтобы в Эрмитаж сходила, – не удержалась она напоследок.

– Постой-ка! – Он встал из-за стола, подошел к Лене и вдруг сорвал с ее головы бандану.

Каштановые длинные волосы рассыпались по плечам.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул он. – А хочешь, я тебя нарисую?

– Не надо! – в панике крикнула Лена и помчалась прочь, сообразив выскочить не в коридорчик, а в другую дверь.

Надежда Николаевна изнывала в холле у расписания занятий.

– Ну что? – бросилась она навстречу Лене.

– Ой, Надежда Николаевна, все плохо, все не так, – отвечала Лена на бегу. – Если я сейчас отсюда не уйду, меня инфаркт хватит.

Надежда разрешила Лене только дойти до скамеечки в скверике возле Академии художеств.

– Сядь и расскажи толком! – приказала она. – Куда ты дела картину?

– Я его видела, того полицейского, что к Денису приезжал! – страшным шепотом сообщила Лена.

– Тебе не привиделось? – Надежда в сомнении вскинула на нее глаза. – Откуда ему тут взяться?

– Точно, он, его ни с кем не спутаешь! Я как его увидала, так чуть со страху не померла!

– Ну, допустим, ты не ошиблась, – протянула Надежда. – Мистики тут никакой нет. Просто работает полиция по этому делу, а по телевизору говорили, что в Эрмитаже в тот день была группа студентов из академии. Их пускают в те залы, куда простым посетителям не пройти. Вот этот тип из полиции и пришел в академию порасспросить: может, кто из студентов что-то успел заметить?

– Это я потом сообразила, а сначала испугалась ужасно, – призналась Лена. – Прихожу в класс, только хотела картину в общую кучу подсунуть, а он тут как тут. Я тогда схватила картину и бежать по коридору.

– Дальше, – угрюмо заметила Надежда, чувствуя, что все пошло наперекосяк.

– Там такая кладовочка, – продолжала Лена, – в углу, видно, чья-то мастерская. Там никого не было, дверь открыта. Я поставила картину на мольберт, чтобы ее сразу увидели, и сама спряталась за другой дверью.

– И что, картину заметили?

– Заметили. Нашел ее профессор Аристархов.

– Вот видишь! – обрадовалась Надежда. – Все как мы хотели.

– Да, – неуверенно протянула Лена. – Но не совсем. Дело в том, что он просто взял картину с мольберта, и все на Михаила какого-то кричал, чья это мастерская.

– Что, так просто взял и забрал картину?

– Да, свернул и положил в футляр, ничему не удивился.

– Вот это да! – поразилась Надежда. – Слушай, а какой он из себя, профессор этот? Солидный человек?

– Очень солидный, – подтвердила Лена. – Немолодой, крупный, ходит так важно, а волосы – белые-белые.