Текст книги "Билет в одну сторону"
Автор книги: Наталья Костина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Аня
– Мурзик, оставайся у меня насовсем, а?
Черт, вот чего-то в этом роде я как раз и боялась.
– Макс, ты же знаешь, три дня – это все, на что я способна. Абсолютный рекорд для закрытых помещений.
– Ты меня больше не любишь?
Оказывается, боялась я совсем не того… Предстояло еще самое тягостное – объяснить, почему так получилось. Но если я даже себе не могу толком ничего растолковать, как же я найду слова для него?
– Макс…
– Извини. Я не хотел, просто само как-то вырвалось. Отвратительно, когда мужик клянчит, да?
– Нет. Ничего… – Я погладила его по щеке. – Отвратительно другое – когда ты стоишь и не знаешь, что ответить. Прости меня. Я… я виновата. Мне надо было еще раньше… понимаешь…
Да, это надо было рвать сразу, когда что-то ушло, сломалось, испарилось… а я тянула, тянула… и вот теперь будет гораздо хуже. И мне, и ему. Особенно ему. Черт, ну почему это так тяжело?!
Я отвернулась и пошла ко входной двери. Босоножки почему-то не надевались – хотя в конце концов я справилась и с ними. Но как было справиться с этими проклятыми слезами, которые стояли у меня в глазах?
– Ну, ты всегда знаешь, где меня найти, если что. Давай я тебя провожу? И посажу на такси. Не хочу, чтобы ты ходила одна в такую темень.
– Нет, не надо.
– Ну тогда хоть до метро? А?
Я стояла спиной к нему и глотала слезы. Это было ужасно больно. Но если ТАК больно было мне, то каково же сейчас ему?!
– Макс, я…
– Не нужно, Мурзик. Не унижай себя. Что ж… все проходит. А может быть, ты просто влюбилась? По-настоящему. Жаль, что это был не я… Зато тебе с ним интереснее. Будет о чем поговорить.
Я в недоумении обернулась: о ком это он?
– Ты что, думаешь?..
– Прости, малыш, но я не слепой. Это тот, что везде ходит за тобой как привязанный, да? Он даже сегодня смотрел на нас из окна, я видел. И потом – он тоже врач, у тебя с ним много общего… И кроме всего прочего – он действительно красив. Наверное, для женщины это важно.
Бедный, бедный Макс! Я вижу, как от обиды и ревности у него буквально дрожат губы. Господи, ну почему все так запутано… и так странно? Но я не хочу, чтобы он так страдал и к тому же обманывался насчет Олега, поэтому спешу его разуверить:
– Нет, нет, ты все неправильно понял! У меня ничего нет с ним… с Олегом! Мы просто… просто друзья, вот и все. Ну, может, он немного за мной и ухаживает, но это все так… пустое. Да и вообще – я не люблю слишком красивых мужчин, ты сам это знаешь.
– Почему же тогда?..
– Я… я не могу жить с тобой вместе. В одном доме. Спать в одной постели. Это… это значит обманывать. Прежде всего тебя, – выпаливаю я на одном дыхании и от ужаса даже закрываю глаза.
Я так давно носила в себе эту фразу… Я жду взрыва негодования, лавины упреков, обвинений в двуличности, лицемерии, фальши… Не можешь спать в одной постели – не трахайся, не пей мартини, не сиди на подоконнике полуголая, не обсуждай часами свои комплексы, для того чтобы от них избавиться! Не бери цветов, не склоняйся вместе с ним над одной книгой или у экрана, когда смешиваются в одно целое волосы, дыхание, взгляды, интересы… Не радуйся его появлению, когда у тебя отвратительно на душе, не броди с ним по парку, не слушай музыку, когда один наушник в ухе у тебя, а второй – у него. Не засыпай у него на плече, в конце концов, если не можешь спать с ним в одной постели! «Лживая, мерзкая тварь, ханжа!» – кричу я про себя. Если бы могла, я бы заехала себе по физиономии… Но, может быть, Макс сам это сделает и облегчит душу, а заодно и наше расставание? Однако то, что происходит дальше, повергает меня в ступор. Он улыбается. Слабенько, но все же улыбается – так, как умеет, наверное, один Макс – какими-то крохотными мимическими мышцами в самых уголках глаз. Ну, почему, почему я такая скотина?!!
– А я тебе даже колечко купил… давно уже. Еще когда мы только вернулись с Майдана. И почему тогда не отдал? Чего боялся? Тогда все было по-другому…
Я проглотила мелкие, дрянные, ненужные и ничего не значащие слова утешения и банальную фразу о том, что мы, в конце концов, сможем остаться друзьями… Все эти подленькие никчемности застряли где-то посередине моего организма, как комок старой сухой колкой травы.
– Ты не думай, – еще раз зачем-то сказала я. – У меня с ним… ничего.
– Пошли, – сказал он просто. – Все равно провожу тебя. Посажу в транспорт, а потом напьюсь. И пойду пьяный буянить. Меня поймают гопники и набьют мне рожу. Переломают руки-ноги, и я попаду в твое отделение. И ты будешь сидеть у меня на кровати, и вздыхать, и жалеть меня, и мерить мне температуру. И кормить с ложечки кефиром.
– Ты не попадешь ко мне в отделение, потому что никакие гопники не способны избить тебя до такого состояния. Насколько я тебя знаю, ты будешь сопротивляться. И сам наваляешь любой гопоте так, что наутро они пойдут записываться к Тимуру и его команде или в спасатели Малибу. Скорее последнее – потому что там полно девок с большими сиськами, а гопники без них никуда. И вообще, наш госпиталь только для военных. Так что, Макс, ты в него по-любому не попадешь! К тому же и кефир ты не очень любишь.
– Тогда и напиваться не буду! – уже совсем весело согласился он. – Зачем же делать то, чего не хочешь, если от этого все равно не будет никакого толку?
– Да, именно это я и хотела тебе сказать. От меня не будет никакого толку, Макс.
– Ну, это уж позволь мне решать, – ответил он довольно сухо, и мы вышли на улицу.
Было не жарко и не холодно – совсем как у нас с ним теперь. Но то, что хорошо для погоды, не годится для человеческих отношений. По крайне мере тогда, когда тебе двадцать три. Страсть схлынула, нежность… она тоже. И осталось только ровное, похожее на прямую линию горизонта, дружелюбие. Может быть, существовало еще что-то, но сейчас вот так, сходу, я не могла в себе разобраться. Только понимала: оставшегося слишком мало для того, чтобы нас связать. Связать так, как он хотел – и чего я не могла ему дать. Но все же это была линия горизонта, а не, скажем, та прямая на мониторе, которая означала, что сердце уже не бьется. Сказать ему об этом? Нет, лучше не подавать напрасных надежд. Он купил мне кольцо… Кто бы мог подумать?
Мы шли рядом, даже не держась за руки, – он не предложил, а я не посмела его об этом просить. Очень трудно отрываться… когда почти срослось. Неправильное совмещение – как при переломе. Черт, что ж меня все время сносит на медицину? Не потому ли я сейчас ухожу от Макса, что мне действительно не о чем с ним поговорить после работы? Нет, неправда! Нам всегда было интересно друг с другом. Просто кончилось… исчезло какое-то волшебство. Вышел весь газ из бутылки с колой, и волшебные пузыри тоже не вылетают целой радужной стаей – потому что в баночке закончилась жидкость. А заменять ее шампунем от перхоти мы не будем.
– Ты еще будешь пускать пузыри с балкона, Макс, – пробормотала я, и он удивленно взглянул на меня:
– Мурзик, это как?..
– Ничего… Вспомнила, как мы с тобой купили детские мыльные пузыри и выдували их с балкона, а они летели… тогда еще ветер был сильный, и они улетали далеко… А мы смеялись, и так хорошо было…
– Не надо.
Я хотела его утешить – а сделала только больнее, поэтому больше ничего не говорила.
В метро он вежливо придержал передо мной дверь, а потом безучастно смотрел через стекло, как я на платформе жду поезда. Было уже поздно, и ждать пришлось долго. Я то и дело поворачивала голову в его сторону – и, если честно, мне очень хотелось, чтобы он ушел. Но он все стоял и стоял, и поэтому, когда причалил ночной, уставший и пустой состав, я вздохнула с облегчением.
Когда я приехала домой, Макс мне позвонил. В этом не было ничего удивительного – он всегда звонил и проверял, благополучно ли я добралась. По его голосу я поняла, что он невозможно, просто мертвецки пьян. Спрашивать про гопников я, конечно, не стала.
Дневник женщины, оставшейся неизвестной
– Наше правительство пенсию учредило – шесть тысяч гривен. Во как! Не какие-то бандерштатские хухры-мухры!
– Да не бреши ты как кобель на привязи! Не шесть тыщ, а только три.
– Да все равно больше, чем раньше было, в два раза!
– А чем твоя Лэнээр ее платить будет, а?
– Ох, и дурная ты баба! Ну, не пиндосскими баксами, конечно. Гривнями будут платить, сам слыхал.
– Оно бы лучше баксами, конешно! А насчет ума я тебе так скажу: сам ты дурной, как самогон на дихлофосе. Где оно, правительство твое сраное, деньги возьмет? У него чего, золотой запас есть? Или, может, пенсионный фонд? Ничего у него нету, не было и никогда не будет! А может, оно, чтоб пенсию платить, на танки посидает и банки грабить поедет? Учредить чего хошь можно: я вот в собственном дворе завтра хоть десять тыщ учрежу! Продам золотые зубы и за месяц выплачу. А дальше ни зубов не будет, ни чего ими жрать. Картошка – сбеситься можно – пятнадцать гривен кило! Молока не купишь, масла сливочного уже сто лет не видели, автобусы не ходят – бензина тоже нет! А они пенсии учреждают! Полгорода с кравчучками шатается туда-сюда пешком, а энти бегают, лентами перевязанные, как укушенные в одно место!
– Точно. Як у нас кажуть: за шматком кішки сім кілометрів пішки!
– Вы того… чего разбушевались, бабы? А ну потише! А то и сдать куда надо могу!
– Та вы уже усе посдавали! И совесть тоже!
Мы с Маруськой все же выбрались в Антрацит: не за сахаром и консервными крышками, а больше людей посмотреть да и себя показать. Поехали мы, воспользовавшись многообещающей оказией. Тот самый дальний Маруськин родственник, который передал ей гречку – троюродный брат, что ли, – вдруг оказался крупной шишкой в ополчении. Поэтому мы временно спрятали свои убеждения в карман и ради того самого «шматка кішки» согласились приехать «в гости». Приглашалась, собственно, одна Маська, ну а меня она взяла для компании и чтоб, по ее собственному признанию, было не так страшно.
Выехали мы еще засветло – потому как в три часа и у нас, и в Антраците жизнь уже замирает. Сначала мы с грехом пополам сели в автобус до Ровенек, а оттуда нас уже забрала казенная машина Маруськиного брата – страшного вида джип, простреленный местах в пяти и с прикрученной проволокой бампером. Однако сие средство передвижения быстро и с успехом протряслось по всем ухабам рокады между Ровеньками и Антрацитом и укатило, оставив нас, ошеломленных скоростью доставки и незабываемыми впечатлениями.
Сам прием по случаю дня рождения намечается вечером, а пока мы бродим по городу. Города с гулькин нос, достопримечательности нас смотреть не тянет, но деваться все равно некуда. Денег у нас практически нет, правда, я захватила с собой золотое обручальное колечко – но вынимать и показывать его кому попало просто страшно. Везде, тряся бутафорскими медалями и свалявшимися бородами, шатаются казаки атамана Козицина – большей частью пьяные и опухшие, напоминающие не то ряженых после святочной недели, не то массовку на малобюджетных съемках. Говорят, что казаки ищут каких-то «диверсантов», – куда уж тут колечко продавать!
Заворачиваем на рынок, где и наблюдаем сцену, описанную выше. Антрацитовцы, видимо, уже не стесняются в выражениях, да и казаки, тащащие все, что плохо лежит, порядком достали город. Говорят, казачий блокпост ополченцы ЛНР даже обстреляли из танков. Казачки чего-то не поделили с местным ополчением, и те, не на шутку разобидясь, подогнали тяжелую технику и показали атаману Козицину, кто тут в городе будет главный. Правда, казаки уже успели учредить и свою собственную республику – внутри республики. Одним словом, получилась матрешка в камуфляже. По этому поводу КНР, или Казачья народная, и тащит к себе уголь и металл – это в порядке, так сказать, государственном. А в личное время, которого у них навалом, казачки попросту мародерствуют. Маруськин родственник нас даже предупредил, чтобы в случае чего и на выстрел к ним не подходили. Мы уже насмотрелись на опухших существ в папахах из окон автобуса, когда они за время пути до Ровенек несколько раз перетряхивали скудный багаж едущих, неизвестно что там ища, так что даже желания познакомиться с ними поближе у нас не возникает.
– Гляди, гляди! – толкает меня Маруська в бок.
Я смотрю на прилавок – и ошалеваю. Рядками, аккуратно, разложены гранаты, с виду очень даже боевые, поблескивают патроны в ящиках, возле мордатого дядьки-продавца стоят калаши и еще что-то, с виду очень неприятное – толстая зеленая труба, от одного взгляда на которую почему-то мурашки бегут по коже. Осторожно, как будто дядька сейчас начнет в нас палить, подходим и интересуемся:
– Это что… продается?
Дядьку, видимо, уже забодали такие вопросы, но Маруська так трогательно прижимает ручки к груди, что он оттаивает:
– Та вы сами откуда? Чего у вас, и базара нету?
– Есть. Но там такого не продают.
– Эх, провинция! – смеется мордатый. – Небось у вас и не стреляют?
– Стреляют…
Маруська смелеет, подходит вплотную и просит подержать гранату. Берет ее в руки и тихонько повизгивает. Дядька млеет. Глаза у Маруськи загораются, и она предлагает:
– Давай Сереге на день рождения купим?!
– Я думаю, у него этого есть, – резонно замечаю я.
– А Серега – это хто? – интересуется дядька.
Узнав фамилию и должность, он чуть ли не становится по стойке смирно и заверяет нас, что у Сереги этого есть точно, ну просто сто пудов. И даже большая зеленая зловещая труба, которую, оказывается, можно покупать не всем, а только по особому разрешению с печатью, у Маськиного братца имеется. Гранаты же и патроны отсюда можно нести просто сумками – были бы деньги. И камуфляж любой, и маскхалат можно купить, и берцы, и балаклаву – как простую, так и утепленную, – и пистолет, чтобы в дамский сумке носить для самообороны. А вот сала нет.
– Нету сала, – вздыхая, говорит продавец патронов и прочей милитаристской хрени. – Вже с полгода як нету. Ото перекрутить его, с чесночком, с петрушечкой, со всякой зеленью, и на хлебушек мазать… так нету. А магазинное – то не то. И вкусу в нем нет, и от отих консервантов оно такое… скользкое. Хляки, одним словом.
Я сглатываю слюну, так вкусно вдруг неизвестно откуда пахнуло салом «с чесночком, с петрушечкой, со всякой зеленью»… Вижу, что у Маруськи в животе тоже грянули походные марши, и утягиваю ее от прилавка с военными игрушками, хотя дядька уже и подобрел, и готов предоставить нам скидки «как родственникам», и даже продать зеленую трубу без справки.
Оставшееся до назначенного часа время просто тихо коротаем в скверике, стараясь не сильно отсвечивать. По магазинам ходить незачем: продуктов все равно нет, а где есть – они нереально дорогие. Промышленных же товаров – удочек, солнцезащитных очков, песцовых шапок из искусственного китайского меха и бельевой веревки, при виде которой в голову почему-то приходит не стирка, а слово «повеситься», – нам и даром не надо. Тем более что большинство антрацитовских лавочек, которые молодая республика обложила запредельным налогом, закрыты: налог платить не с чего, народу интересно только пшено, тушенка, подсолнечное масло, по крайности – овощи. Вещи, особенно дорогие, – ненужная в войну роскошь, к тому же привлекают грабителей. Говорят, в Луганске даже бутики открылись – под крылом правительства ЛНР, но нас с Маруськой и бутики сейчас прельщают не более, чем та же бельевая веревка.
Мы сидим, а мимо идут люди: кто с баллонами, прикрученными к тачке уже упомянутой веревкой (вот, оказывается, зачем она нужна!), едет в поход за водой – в городе ее сейчас практически нет, в частном секторе работают некоторые колонки и колодцы, к которым всегда очередь и куда местные чужих не пускают – воды и так не хватает. Идут куда-то «к танку» за хлебом – но его выдают не всем, а только многодетным и инвалидам, да по специальным справкам – одну буханку раз в неделю. Потом вдруг проносится целая толпа: прошел слух, что где-то привезли так называемую «гуманитарку».
– Беги бегом, кило риса дают, банку тушенки и консерву! – возбужденно кричит встрепанная женщина отстающей подруге.
В четыре, когда в скверике становится уже совсем пусто и где-то начинает зловеще погромыхивать, нас забирает все тот же лихой молодец на простреленном джипе и везет куда-то в частный сектор. Уже на подъезде к дому начинает ощущаться такой запах, что мы с сестрой виновника торжества по очереди сглатываем. Во дворе по-барски, сразу на пяти мангалах жарят шашлыки, а под огромным навесом накрыт стол. Маруська как-то сразу притихает и чуть не на цыпочках подходит к брату, чтобы вручить свой более чем скромный презент. Мои руки и вовсе пусты, поэтому я, безразлично отвернувшись, смотрю куда-то в пространство, делая вид «я сюда совершенно случайно попала». Однако прием более чем радушный – нас по очереди обнимают и целуют, церемонно провожают в специально выделенную для переодевания комнату, а потом усаживают за стол.
Родни очень мало, как утверждает Маська, – похоже, побоялись приехать. Сплошь какая-то братва в камуфляже, некоторые не то с женами, не то с боевыми подругами, «подпалченками», как их теперь называют. Много молчаливых кавказцев и тех самых казаков, которые даже здесь, умытые и причесанные, кажутся ряжеными. Последние напиваются особенно быстро и споро – наверное, сказывается привычка. Стол ломится, на нем буквально все – даже черная икра. От абсолютной нереальности происходящего мы сидим ошеломленные. Со стороны, думаю, мы кажемся чопорными и даже надутыми, как богатые невесты в присутствии сватов, поэтому Маськин брат то и дело поворачивается в нашу строну:
– Дивчата, та вы ж кушайте, кушайте! Лёха, ты ж им наливай!
Лёха наливает, и от выпивки мы становимся раскованнее и даже на время забываем «кило риса, банку тушенки и консерву», а также буханку хлеба на неделю для многодетных.
– Е…ическая сила! – шепчет сраженная наповал Маруська, забывшая от потрясения все приличные слова. – Блин, там в городе многодетным по буханке хлеба раздают, а тут, с…ки, пир во время чумы!
Я стараюсь не набрасываться на еду, как с голодного краю, и больше всего жалею о том, что Женька не съест того и этого… и вот это я бы тоже ей утащила, если бы могла. Сумку, что ли, потихоньку приволочь из комнаты, где мы переодевались, и спрятать под стол, а в нее бросать по кусочку?
Через пару часов застолья мне внезапно становится все равно: меня уже не тошнит от разговоров и тостов «за ЛНР», «за Россию-матушку», за «наше славное казачество». Я просто сижу и тупо ем, а что уже не могу съесть – просто пробую. Маруська тоже не теряет времени даром. От вина она очень похорошела: глазки сияют, щеки разрумянились. Рядом с ней восседает какой-то видный кавказец с орлиным профилем, явно очарованный ее светловолосой славянской красотой. Мне не нравятся его наглые маслянистые взгляды и то, что он постоянно подливает Маське в фужер, но… ко мне подсела ее невестка и расспрашивает, что у нас и как. Мир тесен: моя соседка Люба – родная сестра ее тетки по бывшему мужу. Шушукаемся о бывших мужьях, кто с кем и почему развелся и на ком потом женился. Громко играет музыка: «Ти ж мене підманула», «Владимирский централ», «Вышел в степь донецкую» – все вперемешку: Ротару и Билык, Лепс и Пугачева. Вокруг вообще какой-то сплошной сюр: странные люди обсуждают огромные зарплаты, которые получают неизвестно за что в несуществующем государстве, разговаривают они тоже, как в театре, – громко и на публику. Вывезенный из чьего-то разграбленного магазина дорогой алкоголь льется рекой, закусываемый крадеными же продуктами. Я оказываюсь как бы внутри спектакля и от каких-то неприятных предчувствий начинаю вертеть головой по сторонам, игнорируя вопросы хозяйки дома.
Вдруг у почетного края, где сидит хозяин, он же именинник, поднимается крик и мужчины хватаются за оружие.
– Какие вы казаки – вы козляки вонючие! – вопит краснорожий и злой сильно выпивший младший брат именинника. – Как где какая заваруха – вы тут же дёру даете! Вы ж позиции бросаете! Как же, «казак себя сберечь должен, а позицию он себе всегда найдет»!
Его пытаются урезонить, усадить, налить, но он отталкивает протягивающие полную стопку сочувствующие руки и упорно гнет свое, наболевшее:
– И окопы вам копать нельзя – казаку, млять, не положено! Мы за вас копаем! Вы ж тут целый голубой бордель развели! У вас одна позиция – раком! Вот это вам положено! – Он в неприличном жесте сильно бьет ладонью одной руки по сгибу локтя другой.
Половина гостей ржет, вторая половина возмущенно орет. Визжит и рвет на себе синий китель со звездами величиной в блюдце обиженный «козляк», но хозяйский брат, которого не вовремя допекло, мощным баритоном легко перекрывает пропитый, дребезжащий тенорок оппонента:
– Всевеликое войско Донское, б…! От вас, к е…ням, толку, как от козлов молока! Только по селам и шаритесь, п…доры, сюда на хромой кобыле приехали, отсюда каждый на «мерине» норовит!
Обвинения не совсем справедливы: дом, во дворе которого мы сидим, – новый, трехэтажный. Насколько я знаю, у Маруськиного брата, который до недавнего времени, чтобы содержать семью, ездил на заработки в российское Гуково, никакой такой собственности не наблюдалось. Жил, как все, – в многоэтажке, в тесной хрущевской «распашонке», с тещей в виде бонуса. Теперь же на мощеной площадке у гаражных ворот поблескивает дорогим лаком огромная, величиной с сарай машина, а что в самом гараже – остается только гадать, может, и персональный вертолет. Одни на этой войне пропадают без вести, другие же, как Маруськин братец, за полгода неслыханно поднимаются. Новый передел, «грабь награбленное», «живем один раз» и «война все спишет»…
Летит на землю посуда, крик, звон, с грохотом опрокидывают мангал, дворовая собака, огромный кавказец, не лает – научена войной при любой заварухе прятаться в будку. Будка такая же, как и кобель, – гигантская и капитальная – занята. В ней уже храпит еще один упившийся «козляк превеликого войска».
– Ишь, слюни развесил… Самое интересное пропустит, – презрительно кивает на спящего Маруськина невестка, предусмотрительно вытащившая меня из-за стола сюда, к гаражу и беседке. Собака плетется за нами и так и норовит укрыться за нашими спинами от зоны военный действий.
– Они умнее нас, – кивает хозяйка дома. – Знаешь, мы специально эксперимент провели: что этот дурак здоровый, что кошки – при выстрелах сразу прячутся.
– А из чего вы стреляли? – невинно интересуюсь я. – Мы тут сегодня на рынке чего только не видели! Пистолет можно совсем не задорого купить.
– Да нет, – машет рукой она. – Я их боюсь, ну их совсем к Аллаху! Хотя у нас многие бабы покупают – и те шалавы подпалченские, что на блокпостах ошиваются, и так просто… шоб було. Оно не помешает. Только я не хочу к нему и прикасаться. А вообще смешно, как они прячутся, – возвращается она к теме о братьях наших меньших. – Пакет надуешь и ка-а-ак хлопнешь! И они сразу врассыпную – кто под диван, кто куда! Вот нельзя было посидеть как люди, – вздыхает она, глядя на то, как конфликт не только не идет на убыль, но даже разгорается. – Как выпьют, так сразу давай отношения выяснять. Ну не нравятся тебе они – зачем тогда зовешь?
– Работа такая, – глубокомысленно замечаю я, а она кивает:
– Да лишь бы стрелять не начали!
Тут же кто-то палит очередью в воздух, собака скулит, ложится у моих ног, норовя засунуть голову под туфлю, и закрывает глаза.
– Ваш Козицын полная срань! – в наступившей после выстрела тишине спокойно резюмирует хозяин дома. – Князь, доктор экономических наук, б…! Пан атаман Грицьян Таврический! Его даже из надзирателей по статье вышибли! Двух слов связать не может! Клоун продажный!
Шум постепенно начинает нарастать по новой. Хозяйка скорбно поджимает губы и качает головой:
– Господи, когда-нибудь прямо тут друг дружку перестреляют… теперь долго не угомонятся. Понятно, какая свадьба без баяна, а именины без драки? Уплочено… А мы ж еще чаю с тортом не пили! В кухню пойдем?
Я, зачарованная забытым словом «торт», плетусь за ней следом, как крыса за дудочкой Гамельнского крысолова. Мы уходим очень вовремя – драка, как дрожжи из квашни, выплескивается за пределы деньрожденьевского шатра. Я вижу, как «козлячий» орденоносец, с которого все и началось, страшно пучит глаза и открывает рот, но, что он кричит, в общем шуме уже не разобрать. Называется, съездили в гости! Я все оборачиваюсь и ищу глазами Маруську – и не нахожу ее.
– В дом она пошла, я видела, – успокаивает меня бывшая жена двоюродного племянника нашей соседки, бывшая шахтерская «половинка», а теперь уважаемая супруга высшего командного состава ЛНР. Я очень хочу обсудить все эти перипетии судеб именно с Маруськой, но, видимо, этот вопрос придется отложить до более подходящего времени.
