355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Наталья Романова » Ливень » Текст книги (страница 3)
Ливень
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 23:01

Текст книги "Ливень"


Автор книги: Наталья Романова


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава III. Девочка, которая очень любит манную кашу

Шесть часов утра. Электрички уже ходят. Быстро вылавливаю из кристаллизатора двух самок рачков артемий и выпускаю их в литровую банку с морской водой. Завязываю банку марлей. Банку ставлю в сетку. Что еще? Пропуск. Еще? Деньги. Выхожу на крыльцо.

– Бабушка!

Бабушка поливает огурцы в огороде. Она не слышит.

– Бабушка, я уезжаю!

Бабушка поворачивается.

– Куда?

– В Москву. Очень нужно.

– Ты же не ела!

– Бабушка, не могу. Не сердись. Раки рожают!

– Кто рожает?

– Раки.

Я за калиткой. До станции ходьбы двадцать минут. Пятьдесят минут в электричке. От Киевского вокзала до Ленинских гор еще тридцать минут, итого больше двух часов. Лишь бы артемий не родили по дороге.

Я выхожу на узкую тропинку, которая тянется между забором пионерлагеря и канавой. Ночью был дождь, глину развезло. Идти трудно. Ноги скользят. Перепрыгнуть через канаву и пойти по дороге? Но прыгать рискованно. У меня в руках банка. А тропинка, наверное, никогда не кончится. Скольжу я уже бесконечно долго.

Наконец я выбираюсь на дорогу. Разжимаю руку, в которой была сетка. Рука от напряжения затекла. А как артемии? Пока все в порядке. Детенышей еще нет.

По сосновому лесу идти легко. Вода здесь сразу впитывается в землю. Надо решить, как лучше дальше пойти: верхом или низом. Внизу сегодня, наверное, грязь, под мостом разлился ручей. А вверху по шпалам прыгать с банкой тоже неудобно. Лучше уж низом.

Я выхожу к железнодорожному полотну и спускаюсь вниз на дорогу, идущую вдоль насыпи. Теперь до станции осталось ровно два километра. Заглядываю в банку. Артемии спокойно плавают.

Интересно, кто сейчас на кафедре? Сегодня вторник. Николай Иванович по вторникам, кажется, бывает с утра. Но все равно. Я сначала умертвлю рачков с помощью фиксатора буэна – зафиксирую их. Потом покрашу в кармине, потом сделаю препарат. И уже с готовым препаратом приду к Николаю Ивановичу. Хорошо бы сказать ему ту фразу, какую обычно любит говорить он: «Угадайте, ради чего сделан этот препарат?»

Догадается ли Николай Иванович, что красные точки, просвечивающие сквозь зародышевую сумку артемии, – это глаза науплиусов, детенышей артемий. Может, и не догадается. Он, наверное, и не подозревает, что артемии могут вдруг стать живородящими.

«Артемии мечут икру, – говорил Николай Иванович, еще когда отправлял меня в Одессу. – Икринки желтые, маленькие, плавают на поверхности воды косяками. Это очень красиво: желтые полосы на черной воде».

А может быть, и догадается. Я же догадалась сегодня утром. Утром… В кристаллизаторе, где не было ни единой икринки, появилась масса науплиусов. А зародышевые сумки, в которых обычно у артемий находится икра, были либо абсолютно пусты, либо наполнены движущимися красными точками. Догадаться нетрудно.

Передо мной столб. Значит, я прошла километр. Снова грязь. Главное, добраться до моста. От моста видна станция, и поэтому кажется, что ты уже дошла.

Николай Иванович был против того, чтобы новую курсовую я начала на даче без настоящего оборудования, без книг. Он оказался неправ. Лабораторию я оборудовала здесь отличную. Те книги, которые были необходимы для постановки опытов, я прочитала. Остальные я успею прочитать зимой. Я видела программу четвертого курса, она ерундовая. Зато и лето не будет потеряно.

Сегодня еще надо зайти в читальню. Уточнить концентрацию морской воды в опытах Гаевской. И надо взять с кафедры гидробиологии икру рачка бранхипуса.

Мост. Ручей под мостом, конечно, разлился, и камни лежат далеко друг от друга. Прыгать нельзя. Снимаю сандалии, перехожу ручей и снова надеваю. А как артемии? Не родили. Сева, наверное, уже уехал на Белое морс… Вот бы Сева обрадовался! Когда у меня что-нибудь выходит, он доволен. Молчит, но я знаю – доволен, знаю по выражению лица… Написать ему письмо? Начать так: «Сева! Я сделала открытие!..» Нет, ему так писать неудобно: он слишком скромен сам… А как отнесся бы Витька? Наверное, сказал бы: «Я, как всегда, был прав». Ведь он говорил Таньке, что из меня выйдет толк. Я с ними теперь совсем не вижусь. Они бегают где-то счастливые. Тане когда-нибудь потом скажу о своем открытии, а Любо сегодня скажу. У нее сейчас тоже успех. Она прошла по конкурсу и будет петь на фестивале молодежи… И что самое замечательное: горло у Любы оказалось здоровым. А болело оно от нетерпения, от желания петь, когда другие поют. Это ей один опытный певец объяснил. У него в молодости тоже горло болело, пока он не приучил себя терпеливо слушать чужое пение.

Я почти на станции. Остается взобраться по насыпи, перейти рельсы, подняться на платформу и взять билет…

Но почему все-таки рачки стали живородящими? Почему?.. Сами развились из икры…

Шум. Он усиливается. Это шум поезда. Бегу. Вода в банке плещется и течет по моей ноге. Издали вижу: у кассы очередь. Не успею.

– Садитесь! Я взял вам билет. – Передо мной пожилой мужчина с длинной бородой. Это художник с соседней дачи. Значит, он меня знает?

Я влетаю в вагон. Художник протягивает мне билет.

– Спасибо… Большое спасибо. – Я никак но могу отдышаться. – Возьмите, пожалуйста, деньги.

Художник берет деньги и достает из кармана коробку спичек.

– Это вам.

На этикетке спичечной коробки нарисован человек, падающий на рельсы перед мчащимся поездом.

– Я очень спешила.

– Надо думать, он тоже торопился.

Я выжимаю правый бок юбки – он мокрый. И правая сандалия мокрая. Банка стоит рядом на полу. Я нагибаюсь к ней и остаюсь сидеть на корточках. В банке плавают науплиусы…

– Вы ушиблись?

– Да…

Подымаюсь, беру банку и перехожу из тамбура в вагон. Сажусь. Художник садится напротив.

– Я не ушиблась… Просто мне нельзя было так быстро бежать. Вот посмотрите.


Я вынимаю банку из сетки. Артемия одного за другим выбрасывает науплиусов из зародышевой сумки. Науплиусы падают на дно банки… Лежат неподвижно, свернувшись в комочек… Медленно расправляют ножки. Каждая ножка похожа на веточку… Зародышевая сумка пуста. Теперь у меня осталась только одна беременная артемия. Взять на дачу тысячу разных банок и склянок и забыть фиксатор!

– Мне нужно успеть зафиксировать науплиусов, пока они еще в зародышевой сумке. А у меня теперь осталась только одна неродившая артемия и везти ее надо до университета!

Я ставлю банку на скамейку, потом снова беру в руки и опять ставлю на скамейку. Я не знаю, где ее меньше трясет.

– Поставьте на скамейку и подложите что-нибудь мягкое для амортизации. Да, можно косынку. Значит, наукой занимаетесь?

– Что?.. А-а… Да. Вот вдруг сделались живородящими. Обычно они икру откладывают.

– Что ж это они так?

– Не знаю. Я этим не занимаюсь. Это попутное «открытие».

– А есть и не попутное? – Художник улыбается.

– Нет, я просто хотела сказать, что я другим занимаюсь. Тема моей работы другая…

– Банка великолепно стоит. Не трогайте ее больше. Так чем же вы занимаетесь?

– Моя работа очень специальная.

– А вы расскажите популярно.

– Это рачки… Они называются артемии. Это соленоводные жаброногие рачки… И есть еще пресноводные жаброногие рачки – бранхипусы. Неизвестно, кто от кого в прошлом произошел: пресноводные от соленоводных или соленоводные от пресноводных. И я хочу это установить.

– Вы на какой кафедре учитесь?

– На кафедре эмбриологии.

– А я все гадал, чем это вы занимаетесь? Как ни пройду мимо вашей дачи, вижу, вы все над микроскопом сгибаетесь. Кстати, моя внучка тоже сутулилась, пока не начала делать «позу змеи». Это упражнение йогов. Вы с моей внучкой знакомы? Познакомьтесь обязательно. Она вас научит. А в сумерках не рисуйте: очень вредно для глаз.

– Я стадии боюсь упустить. Ведь рачки растут.

Мы смотрим в банку. Артемии уже успокоились и совершают правильные круги на спине, красиво перебирая ногами. У художника удивительно гордая осанка. У его внучки такая же. Я и не знакомилась с ней из-за ее осанки. Думала, у них семейная заносчивость. А оказывается, все дело в «позе змеи». Что за «поза змеи»?

– Почему дети рачков так не похожи на своих родителей? – спрашивает художник.

– Это самая первая личиночная стадия – стадия науплиуса. Организм у науплиуса приспособлен к личиночному образу жизни.

– А в пресной воде артемии могут жить?

– Нет, артемии выдерживают только небольшое опреснение. И опреснение…

Я останавливаюсь. Художник смотрит на меня в ожидании, но я молчу. Я вдруг понимаю: артемии стали живородящими именно в том кристаллизаторе, где я разбавила воду в два раза… Опреснение… Опреснение… Ведь это оно могло вызвать у артемий такую реакцию. Нужно что-то говорить. Художник ждет. А я не помню, что хотела ему сказать.

– Жарко как-то. Может быть, откроем окно?

– Пожалуйста.

Открываю окно, выглядываю. Ветер бьет по лицу. Если это реакция артемий на опреснение, то тогда можно рассматривать живорождение, как одно из приспособлений артемии к постоянно меняющейся концентрации соли в воде. Это надо проверить. Проверить легко. В пяти кристаллизаторах залить икру сильно разбавленной морской водой… И еще хорошо бы изучить морфологию этого явления… и физиологию тоже… Надо посоветоваться с Николаем Ивановичем. И надо сказать ему, что доклад на конференции можно сделать не о прошлогодней работе о головастиках, а о живорождении у артемий. Это более серьезное и интересное открытие. Можно сделать красивые диапозитивы. Если доклады будут в большой аудитории, там стоит прекрасный эпидиаскоп.

За окном мелькают большие дома. Скоро Москва. А моя артемия? Я забыла про нее. Поворачиваюсь. Художник пристально смотрит в банку.

– Если понадобится засвидетельствовать ваше открытие, я готов.

Москва. Все выходят. Я жду. В толпе меня могут толкнуть. Художник встает:

– Желаю успеха. Надеюсь, успеете ее…

– Зафиксировать, – подсказываю я.

23-й автобус ждет пассажиров на остановке у Киевского вокзала. Через час картина изменится. И пассажиры начнут ждать 23-й автобус. Но сейчас он почти пуст. Я сажусь впереди, где висит табличка: «Для детей и инвалидов». Сегодня я, кажется, имею право сидеть на этих местах. Заглядываю в банку: не увеличилось ли число моих детей? Нет. Через полчаса я буду уже на кафедре. Если она родит теперь, будет совсем обидно.

Кафедра. Малый практикум. Мой стол. Я открываю ящик, достаю бутылочку с ярко-желтой жидкостью. Это фиксатор буэн. Он неприятно пахнет. Открываю притертую пробку и выливаю часть буэна в маленькую стеклянную баночку с крышкой – бюкс. Вылавливаю из банки беременную артемию и выпускаю ее в бюкс. Артемия делает несколько кругов… и вдруг начинает выбрасывать из зародышевой сумки науплиусов. Два, три, четыре… Хоть бы одного успеть зафиксировать в зародышевой сумке! Хоть бы одного! Она выбросит всех! Довезти, успеть довезти, и в последнюю секунду…

Артемия очень вяло делает еще два круга и замирает.

Вглядываюсь в зародышевую сумку. Там просвечивают три глазка. Они принадлежат трем науплиусам.

Все. Теперь уже все. Сажусь. Сижу… На Севином столе бумага без пятен… Удивительно… Что я там наболтала в поезде художнику: «попутное открытие». Не умею себя вести, мама права…

Пипеткой переношу артемию из фиксатора в кармин. Сколько должна лежать артемия в кармине, чтобы хорошо окраситься?

В лаборантской справляюсь о Николае Ивановиче. Он будет во второй половине дня. А Сева еще не уехал и где-то здесь в здании. Я прошу ему передать, чтобы он разыскал меня в читальне или на кафедре.

– Он мне очень нужен. По важному делу.

– Вы сегодня такая счастливая! У вас что-нибудь произошло? – спрашивает меня лаборантка.

– Счастливая? Это видно? Я потом скажу!

Я иду на кафедру гидробиологии. Здесь для меня оставлена сушеная икра пресноводного рачка бранхипуса. Я беру икру и спускаюсь на первый этаж. На первом этаже библиотека и телефон-автомат. Сейчас Любу ошеломлю своим открытием.

– Люба, это Ира говорит.

В ответ слышу счастливый Любин голос:

– Ирка! Я так и знала, что ты меня первая поздравишь!

К счастью, не успеваю спросить: «С чем?» Я со своими рачками совсем забыла: у Любы сегодня день рождения!

– Значит, я первая? А муж? Разве он тебя не поздравил? – выпутываюсь я.

– Макс ужасный. Ты знаешь, что он мне сказал, когда проснулся? «Мне приснился великолепный сон, что я еще не женат!» Ты хохочешь, он тоже хохочет, а мне каково? Я бы, конечно, этого ему никогда не простила, но он подарил мне такой халат! Гипюровый, черный с красным. Я Макса спросила, в чем мне сегодня принимать гостей, так он ответил: «Конечно, в халате». Ты во сколько приедешь? Приходи к семи.

Я хочу рассказать Любе о своем открытии. Возле автомата уже собралась очередь, поэтому я говорю очень тихо:

– Люба, я, может быть, раньше приду. Я сейчас в университете, потому что артемии…

– Кто?.. Не слышу… Какой Артем?

– Не Артем, а артемии, мои рачки, ты же знаешь…

– Отстань! Нет у нее никакого Артема. Это я не тебе, это Макс рвет трубку и кричит: «К черту Артема!» Понимаешь, мы хотим тебя сегодня познакомить с новым приятелем Макса. Он конструктор. Его зовут Алеша, и он такой же одержимый, как и ты. Только ты одержима рачками, а он изобретениями. Я уверена, Алеша тебе очень понравится. Так что ты мне хотела сказать про артемий? Макс, отстань! Артемии – это ее рачки… Ладно, Ирка, он все равно не даст говорить, придешь – расскажешь!

Каталог. Маленький круглый столик заставлен продолговатыми ящиками с формулярами. Я перебираю один за другим формуляры и заполняю листки заказов. Я пишу, выводя каждую букву. Буквы ровные, четкие. Почерк не мой. Должно быть, такой почерк бывает у людей, которым не приходится мучиться из-за невыполненных дел. Буквы уверенные, счастливые. А может быть, у меня теперь всегда будет такой почерк? Надо начать читать систематически. Научиться читать научную литературу, как беллетристику. У Севы, говорят, «Экспериментальная эмбриология» – настольная книга. Надо приезжать с дачи раз в неделю. И читать. Если мама будет сердиться, что я лето провожу в читальне, можно ей сказать, что я хожу с Таней и Витей по театрам или с Любой на концерты. А зимой надо научиться кататься на коньках, по-настоящему кататься. По радио говорят, кто занимается спортом, все успевает, а у меня никогда не хватает времени. Всю эту зиму я просидела только за учебниками. Так нельзя. Больше так не будет. Я буду заниматься спортом, буду слушать музыку, буду читать научную литературу, художественную литературу, изучу несколько иностранных языков. А к фестивалю сошью себе какое-нибудь модное платье. Люба ведь шьет себе сама, почему же я не могу?

А Севе я сегодня скажу очень спокойно: «Тут под бинокуляром лежит артемия. Посоветуй, сколько ее держать в кармине?»

Заполнено десять требований. На первый раз хватит. Иду к девушке, принимающей заказ.

– Пожалуйста, выпишите мне эти книги на сегодня, а эти на субботу.

Девушка проверяет мои листки.

– Все в читальный зал? Вот эти четыре книги можно выписать на абонемент. Заказ будет готов через полчаса.

– Большое спасибо! А то мне с дачи приезжать. Большое спасибо!

Читальный зал для студентов. Открываю книгу. Выписываю цифры из опытов Гаевской. Беру другую книгу. Здесь дан обзор всех низших раков. Вот описание жаброногих рачков. Читаю:

Летом жаброногие рачки артемии становятся живородящими. Осенью они откладывают икру, которая и перезимовывает.

Летом жаброногие рачки артемии становятся живородящими…

Летом…

Я больше не читаю. Я смотрю на девушку, которая сидит впереди меня. Полосы из желтых горошинок на ее платье похожи на икру артемий, плывущую по лиману…

Одесса… Длинный и пустой берег лимана… Я одна… В правой руке планктонная сетка, в левой – банка на веревке. Я стою по колено в воде и вожу по ней сеткой взад и вперед. Потом поднимаю сетку на воздух. Вода стекает, и внутри сетка становится желтой от икры… В воздухе висит запах лимана. И тихо, тихо…

Здесь тоже тихо. Все пишут, читают. И я читаю. Я тоже читаю:

Летом жаброногие рачки артемии становятся живородящими…

Я вхожу в буфет. На витрине выставлены сосиски, пирожки, творожная масса.

– Скажите, пожалуйста, у вас нет манной каши?

Буфетчица не отвечает. Она поворачивается и уходит. Я слышу из задней комнаты ее голос:

– Маша, у тебя не осталось порции манной каши? Пришла та девочка, которая очень любит манную кашу.

Чайной ложкой из глубокой тарелки я ем манную кашу с черным хлебом. Это действительно очень вкусно. Оказывается, я просто девочка, которая очень любит манную кашу… И еще любит открывать то, что давно открыто…

Снова кафедра. Надо все сложить и возвращаться на дачу. И лечь спать. Я устала. Еще эти книги тащить толстенные. Может быть, отнести их обратно? Зачем они мне? Все равно так ничего не выйдет. Ничего. Я слишком самоуверенна. И ничего не знаю. Как я быстро вознеслась! Даже теорию придумала – опреснение. Художник… Он меня так внимательно слушал. Сочувствовал. Ой, как стыдно! Стыдно! Понимаешь, стыдно!

Открывается дверь. Сева…

– Ты с кем разговариваешь?

– Ни с кем. Сама с собой.

– Ну как твои дела?

– Никак. Я отдыхаю. Видишь, как загорела.

– Вижу. Зачем ты приехала?

– Книги доставала.

– А что ты в кармине красишь?

– Да так…

– Секрет?

– Могу показать, если хочешь.

Я беру артемию, кладу на часовое стекло и ставлю под лупу.

От красителя артемия стала розовой. И науплиусы в зародышевой сумке стали розовые. Розовые усики, розовое брюшко, розовые веточки ножек и ярко-красные глазки.

– Можешь смотреть.

Сева склоняется над лупой. Вертит винт, двигает часовое стекло. У Севы удивительные руки. Пальцы длинные и тонкие.

Он хорошо играет на рояле и делает тончайшие операции на микроскопических объектах. С такими руками можно увлекаться экспериментальной эмбриологией.

– Она что, может быть и живородящей?

– Да. Летом… Как ты думаешь, ее еще держать в кармине?

– Нет, тут уже все прекрасно видно.

Я переношу артемию в пробирку со спиртом. Пробирку помещаю в специальный ящик. Банку с живой артемией и науплиусами ставлю опять в сетку. Книги заворачиваю в газету.

– Счастливо съездить. – Я протягиваю Севе руку.

– Постой! Мне передали, я зачем-то тебе был нужен. По делу.

Я поворачиваюсь. Прислоняюсь к двери. Надо или книги, или ящик положить в сетку. Все в руках нести неудобно.

– По делу? Нет. Просто мне хотелось тебя видеть. Что ты смотришь? Не веришь?

Я снова еду в автобусе, потом в электричке. Иду вдоль железной дороги, лесом, мимо пионерлагеря. Сейчас я буду дома.

К Любе я не пошла, позвонила, что не могу. Она не обиделась. С ней легко. Всегда легко. Если не хочешь, ей не обязательно объяснять, что с тобой. Она и так все понимает. А с их Алешей я знакомиться не хочу. Вообще не хочу ни с кем знакомиться…

Бабушка стоит у калитки.

– Ну, что там у тебя приключилось?

– Так, бабушка, ничего.

– Как – ничего? Ведь как угорелая умчалась!

Открываю дверь. Наконец я опять в своей комнате. Большой стол со скрещивающимися ножками, сбитый из нескольких деревянных досок, придвинут вплотную к открытому окну. На середине стола в ряд один за другим стоят восемь больших круглых кристаллизаторов. В кристаллизаторах налита морская вода разной солености. В воде плавают артемии. Над столом на двух деревянных подпорках подвешена длинная палка. Вдоль палки протянут резиновый тонкий шланг. От шланга к каждому кристаллизатору отходят с помощью специальных тройников стеклянные трубки с тонкими оттянутыми концами. На стене на гвозде висят две спущенные волейбольные камеры. Тройниками они соединены между собой и с резиновым шлангом, идущим над столом, и с резиновой грушей пульверизатора. Груша лежит на полу.

Я ставлю сетку и книги на диван и подхожу к груше. Наступаю на грушу ногой. Артемии должны дышать. Они не могут перестать дышать оттого, что у меня плохое настроение. Я прижимаю к полу грушу, отпускаю и снова прижимаю. Воздух накачивается в волейбольные камеры. Камеры начинают медленно расправлять складки. Воздух идет но резиновому шлангу, потом в стеклянные трубки и выходит в воду. В кристаллизаторах появляются первые пузырьки. Пузырьки растут. Их становится все больше и больше. Вода кипит вокруг стеклянных трубок. Сюда бросаются артемии. Они уже не управляют своими движениями. Бурлящая вода их подхватывает, вертит, бросает вверх, вниз и отбрасывает к стенкам кристаллизатора. Несколько минут артемии приходят в себя, а потом вновь бросаются в водоворот. Их опять отбрасывает, и они снова бросаются. «Как угорелые», – сказала бы бабушка.

– Ты что, не слышишь? Я тебе кричу, кричу. Иди поешь.

– Я, бабушка, не хочу, я ела.

– Что ж ты там ела?

– Манную кашу.

– Разве это еда – манная каша? Для взрослого человека?

– Бабушка, ты не знаешь, где мой купальный костюм?

– На террасе. Что это ты такую толстую книжку на речку тащишь? Не натаскалась еще за сегодняшний день?

…Вечер. Я стою у открытого окна в своей комнате. На террасе мама, папа и бабушка пьют чай.

– Вечно у нее какие-то тайны.

Это голос мамы. Она жалуется на меня папе.

– Помчалась в город в жару. Бабушка говорит, какая-то подруга рожает. Ума не приложу, кто бы это мог быть?

– А я уверен, что поехала провожать Севу.

Это отвечает папа. Удивительно, до чего они меня не знают.

Я отхожу от окна. Беру пустой кристаллизатор. Насыпаю в него икру из темного пузырька, который я взяла сегодня на кафедре гидробиологии, и заливаю ее тонким слоем воды.

Здесь дней через восемь вылупятся маленькие науплиусы пресноводного рачка бранхипуса.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю