Текст книги "Вся жизнь – игра"

Автор книги: Наталья Корнилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7

– Это что такое? – повторил Маминов.

Лена опустилась на пол и, глядя перед собой мутным взглядом, беззвучно заплакала. Маминов перевел взгляд с жены на валяющуюся на полу бутылку водки и сказал:

– Все ясно. Женское дерби. Дипломатический разговор по душам. А вы как тут оказались, Мария?

Я чуть повела плечами:

– Я искала вас. Дело в том, что мою комнату по какой-то непредвиденной случайности посетили девушка и двое молодых людей, и они устроили там интеллектуальне забавы для сексуальных меньшинств. Мне кажется, что это ваша сестра Марина. Я поймала у нее определенное сходство с вами. Внешнее, конечно. Судя по всему, обдолбаны они так, что меня даже не заметили.

– Понятно, – мрачно сказал Маминов. – У моей жены оказались расстроены нервы, а сестра и вовсе ведет развратный образ жизни.

Я промолчала. Хотя сказать мне, конечно, было что. Я чудом не попала в скверную историю. А если бы на моем месте оказалась женщина без навыков, пусть даже элементарных, самообороны? Ведь Елена могла бы и выстрелить, кто ее знает, с нервами у нее, как выяснилось, не все в порядке, а стреляет она здорово. И ведь недовольство мужем – дело одно, нервы нервами, сексуальная неудовлетворенность – ладно, но стоять среди ночи и стрелять в портрет своего мужа – это, как говорится, перебор!

– Они в вашей комнате? – переспросил Маминов. – Хал, иди сюда. Открой дверь.

Хал исполнил приказ своего шефа и, щелкнув выключателем, вошел в комнату. При этом он чуть не споткнулся, и было обо что: у самого входа в комнату на ковре валялся совершенно голый наркоман, его длинные волосы разметались по полу, восковое лицо застыло в жуткой гримасе, нос заострился, а на лбу выступили капли пота. Периодически он судорожно вдыхал и тут же с клекотом выпускал воздух из легких. На диване валялся второй. В его вене, в правой руке, и сейчас торчал шприц – очевидно, он вырубился, не успев извлечь его из руки.

А в кресле, все так же раскинув ноги, полулежала Марина. Шприц, замеченный мной еще в прошлый раз, находился возле нее на полу.

– Хал, – выговорил Маминов, – разберешься, кто их сюда пустил, и вставишь по полной. Этих сдать в наркодиспансер номер тринадцать, понятно? Тринадцать, запомнил? Я, правда, не знаю, где это находится, но это неважно. Его в свое время, когда там еще диссидентов содержали, мой тесть инспектировал.

– Тринадцать, – повторил тот.

– Передай главврачу, что Маминов, зять Леонида Ильича Климова, рекомендовал применить к ним усиленный режим. Немедленно отвези. Мария, вам придется спать в другой комнате. Вы не в претензии, нет?

Я отрицательно покачала головой. Хал же сгреб в охапку обоих друзей Марины Маминовой, не проявив и намека на брезгливость. Мне показалось, что с такой же невозмутимостью он поволок бы и трупы.

Ночь мне пришлось провести на кушетке, которую милостиво отвел мне Маминов в одной из не совсем еще отделанных комнат громадного особняка. Едва дождавшись рассвета, я позвонила боссу и довела до его сведения все феерические события, имевшие место в доме Маминова. Откровенно говоря, я не боялась его разбудить, потому как знала, что летом он встает с первым лучиком солнца, а иногда даже и раньше. Босс выслушал мои излияния, кашлянул и проговорил:

– Я с самого начала полагал, что к делу приложил руку кто-то из близких Маминову людей. Человек, вхожий в эти структуры: банк, система безопасности банка, смежные организации – как-то: «Альков-GSM» Берга, транспортная фирма покойного Цветкова и даже небольшая строительная конторка отца Алексея Павловича, моего крестного Павла Борисовича Маминова. Кто-то хорошо осведомленный тут крутит, а не человек со стороны. Причем если раньше справедливо можно было подумать на Мавродитиса, то теперь он мертв, и последующие убийства шли уже без его ведома.

– А почему вы так думаете, что кто-то из близких?

– Как тебе сказать, Мария…

– Как есть!

– Дело в том, что человеку со стороны потребуется много времени, чтобы изучить распорядок дня, привычки, систему безопасности таких людей, как вице-шеф секьюрити «ММБ-Банка» Кириллов, как покойный Цветков. Ты думаешь, легко устранить подобных людей? Никоим образом! Это огромная работа, и проведена она должна быть без сучка без задоринки. Я пока еще не очень хорошо разобрался во всем этом, но я проконсультировался, собрал кое-какую информацию и с большой долей уверенности могу сказать: Маминова сдают свои. Кроме того, есть еще один, гипотетический вариант: заказчиком является…

– …сам Маминов? – выдохнула я.

– Это было первое, что пришло мне в голову. Но по размышлении я отмел подобную версию. Заказчик преступлений существует, и он не Маминов. – Я услышала, как о зубы босса звякнула чашка. – А что касается сообщенной тобой информации об излишествах в семье нашего банкира, то эта информация очень занимательна. Я не исключаю, что каналом утечки нужных сведений является кто-то из женской половины семейства Маминовых, и с большей вероятностью на эту роль подходит супруга Елена. Но ты, наверно, не выспалась, Мария, – резонно предположил босс, – но в любом случае – держи меня в курсе. И ступай завтракать. Там кормят, я надеюсь? С добавкой?

– Ну да, догоняют и еще добавляют. Счастливо, босс.

* * *

Спустившись в гостиную, я с удивлением увидала за столом своего спарринг-партнера в ночных бойцовских упражнениях. Елена, одетая в простое, но стильное однотонное платье, выглядела очень впечатляюще. Разумеется, мое удивление было вызвано не самим фактом ее появления за столом, а тем разительным контрастом, который составляла ее сегодняшняя внешность по сравнению со вчерашним, прямо скажем, непрезентабельным видком. Ни малейших следов похмелья, косметика наложена мастерски и в меру, аккуратная прическа. Леди в полном смысле этого слова. Скажи я кому, на что способна эта респектабельная дама, меня просто подняли бы на смех. Разумеется, я имею в виду посторонних, а не семью Маминовых-Климовых.

Она приветствовала меня обезоруживающей улыбкой и принесла свои извинения.

– Вы не представляете, как я сожалею по поводу случившегося ночью, – произнесла она в меру виноватым, в меру выдержанным тоном. – Вы сами понимаете, сколь бы ни были основательны причины для подобного поведения, ничто его не извиняет. У меня произошел небольшой нервный срыв, это бывает.

Я сказала, что понимаю ее и не придаю этому происшествию особого значения, а сама подумала: на нервные срывы легко списывать порой самые обдуманные и хладнокровно проведенные деяния. Даже убийства.

Вскоре появился отец Маминова, Павел Борисович, в сопровождении хмурого сына. В противоположность молодому банкиру глава строительной фирмочки с претенциозным названием «Ренессанс» был весел, широко улыбался и то и дело отпускал остроумные, на мой взгляд, шутки.

– Как вы смотрите, Мария, чтобы сейчас же поехать в церковь? – с места в карьер спросил он меня.

– В церковь? – переспросила я и перевела взгляд на Маминова, пьющего кофе. Тот отставил чашку и произнес:

– Я же сказал, что у нас будет насыщенный график. И первым пунктом его будет посещение собора. Замаливать грехи, что называется.

В его глазах горел скепсис.

«Ну и ну!» – сказала бы я в иной ситуации, но сейчас от меня едва ли ждали подобной реакции.

– Вы верующая? – с той же любезной улыбкой осведомился Павел Борисович.

– В наше время сложно оставаться неверующим человеком, – серьезно ответила я, – потому что верить больше не во что. Но церковь я не посещаю, потому что, если честно, Павел Борисович, не признаю ее роли посредника между богом и человеком. Да и есть у меня знакомые священнослужители, которые пекутся только о своем благополучии.

Маминов-старший одобрительно улыбнулся, хлопнул себя рукой по колену и сказал:

– Да уж, это точно! Бывает, бывает. Был у меня один знакомый, в миру звали его Афоня Фокин, так он действительно мало чем напоминал священнослужителя. Очень любил светские рауты, приемы, презентации всякие хлебосольные… Стоит ему сказать: «Отец Велимир, сейчас же Великий пост в России», – так он зыркнет сурово, перекрестит тебя вилкой с куском жареной свинины на ней и скажет басом: «Храни ее господь, сын мой!» Да, занятный дядька. И молодой еще, вот Лешке моему ровесник. Хотя нет, постарше, постарше. Мария, может, водочки?

– Нет, благодарю.

– А я, пожалуй, выпью, – весело сказал Павел Борисович, закусил и, подняв кверху палец, назидательно изрек: – Сегодня воскресенье, и мы непременно навестим отца Валентина, – сказал он, – хотя не все в моей семье еще до конца уразумели необходимость посещения церкви и к тому же совершают грех, работая в воскресенье. Вот Алексей сегодня собирался ехать в офис. Это безобразие… грех, я бы даже сказал.

– Недолго и разориться с твоими грехами, – пробурчал Маминов. – Сегодня работаю, да. После Мавродитиса там такая махина дел, не провернешь.

– А завтра?

– А что завтра?

– Завтра мой день рождения, – бесцветным голосом проговорила Елена, подключаясь к разговору.

Маминов невозмутимо допил кофе и наконец сказал своим скрипучим голосом:

– Ну, и что?

– Разве Леонид Ильич с Анной Ивановной не говорили тебе, что они собираются отправиться на дачу на пару дней – поохотиться, половить рыбу? А то уж лето, знаешь ли, кончается, – иронично произнес Павел Борисович и пропустил еще водки.

– Вообще-то еще июнь.

– Ну, все относительно, как говаривал Альберт Германыч, выпив пива «Пит». Например, для Мавродитиса и Цветкова оно, лето, уже кончилось.

– Папа! – чуть повысил голос Маминов, и глаза его сверкнули. Он покосился на меня, и, честное слово, мне стало очень неловко. Маминов глубоко вздохнул и добавил уже обычным своим голосом: – На дачу? На охоту? На кого там охотиться, на пьяных дачников, что ли? Что тесть звонил, теперь припоминаю. Позавчера еще. Но я тогда разбирал дела Мавродитиса, поднимал бумаги. И как-то вылетело из головы. Ладно, съезжу на денек, думаю, время удастся выкроить.

– Вот и хорошо, – резюмировал Павел Борисович, изобразив одобрение на своем симпатичном лице.

И немедленно выпил.

Как раз в этот момент в гостиную вошла высокая девушка с миловидным, до крайности порочным, злым лицом, при этом вызывающим почему-то симпатию, и я не без труда признала в ней ту самую голую наркоманку в компании двух обдолбанных кретинов, что так скрасили мне ночное времяпрепровождение. Ей было лет девятнадцать, не больше, но мне показалось, что в уголках ее глаз затаилась какая-то… вековая злоба. Впрочем, сестра Маминова – Марина выглядела очень прилично и, как я уже упомянула, вызывала симпатию, если не вглядываться в выражение ее больших, чрезвычайно выразительных (в отличие от брата) глаз.

– Ты куда заныкал Айдына и Макса? – агрессивно спросила она у брата, ничуть не обеспокоившись моим присутствием. – Да ты че, ваще, что ли, с коньков съехал со своими загонами, а?

– Какие еще Айдыны? Это та парочка нарков, которые с тобой валялись на полу? – переспросил Маминов. – А, ну я их отправил в диспансер. Хал их уже отвез, так что можешь не волноваться. Пусть полечатся, Марина. И тебе, моя дорогая, тоже давно пора отдохнуть там же. И вообще, – он, что-то, видно, вспомнив, быстро покосился на меня, – перенесем этот разговор на более удачное время!

На лице Марины стали проступать белые пятна. Она скривила губы и выговорила:

– Ты это что же? Ты думаешь, что если сортир баксами обклеил, так тебе все можно? Сорвал меня с моей хаты, приволок сюда, а теперь и тут запрещаешь по-нормальному отвисать? Я что же, должна возвратиться в первобытное состояние, из которого ты, братец, по-моему, еще не выкатился? – На ее губах выступила пена. – Быстро верни обоих! Это не твое собачье дело, вмазываются они или нет! Ты что, Красный Крест, что ли, а?

– Я-то, конечно, не Красный Крест, – сказал Маминов, вставая, – но вот только если ты будешь дурить, Маринка, то придется тебе отправиться вслед за ними, так и знай.

Я думала, что его сестра сейчас сорвется на крик. Но нет. Она смотрела вслед удаляющемуся брату, а потом до меня отчетливо долетели, прошелестели, как палый лист, слова: «Ты ответишь, сука. Тебе не жить…»

Я обернулась: Марина стояла посреди гостиной, сжав кулаки, и на красивом лице ее горела ненависть…

Да, по всей видимости, в семье Маминова все далеко не так благополучно, как пытался представить и описать нам он. Или он просто хочет поверить, что все хорошо?

А может, все гораздо проще. Быть может, я и особенно босс, Родион Потапович, склонны к непростительным усложнениям. Быть может, истина лежит на поверхности, и достаточно только настичь ее взглядом, чтобы все понять.

* * *

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, а оба Маминова и телохранитель Алексея Павловича Хал были отгорожены звуконепроницаемой перегородкой. Мы ехали в церковь.

Я спросила у водителя:

– А что, Алексей Павлович часто посещает церковь?

Тот что-то ответил скороговоркой, из чего мне не без труда удалось разобрать: нет, дескать, не особо часто, но бывает, когда хозяин в плохом настроении. Церковь у него – нечто вроде «Сникерса»: съел, и порядок.

Отец Валентин, о котором упоминал за завтраком Павел Борисович, оказался высоченным священником с бледным благообразным лицом и черной бородой, красиво оттеняющей его крупные правильные черты и высокий выпуклый лоб. После завершения торжественной литургии его выдернул из толпы прихожан Маминов-старший. Алексей Павлович же быстро решил свои дела с богом – наскоро перекрестился на первую попавшуюся икону некстати зазвонившим мобильником, принял величавое благословение отца Валентина, после чего сунул тому пачку денег – «на нужды храма». Зато Павел Борисович долго беседовал о чем-то со смиренным служителем божьим и то и дело неодобрительно косился в нашу сторону, а потом и вовсе удалился с отцом Валентином в исповедальню. Маминов сказал раздраженно:

– Как с луны свалился. Я ему сказал про Марину, так он сначала верить не хотел. Пить надо ему меньше.

– Мне кажется, что и для вас поведение Марины стало в некотором роде… откровением, что ли, – заметила я.

– Да уж, порадовала сестричка, – кивнул Маминов, – честно говоря, раньше я, конечно, подозревал что-то подобное, но она пару лет живет отдельно, в подаренной на окончание лицея квартире. Подарил на свою голову!

– Вы дарили?

– Ну а кто же!

– Понятно.

– А что мой родитель так кинулся к этому своему отцу Валентину, так оно и неудивительно: они же собутыльники. Этот Валентин, – продолжал Маминов, – даром что в храме служит и весь из себя показательно важный, выпить не дурак. На этой почве они с моим родителем и спелись, как нетрудно догадаться.

Глава 8

Маминов весь день сидел в своем кабинете, назначая и отменяя какие-то встречи, отдавая распоряжения, принимая посетителей. Он выкурил несчетное количество сигарет и выпил уйму кофе. И не верилось, что еще недавно этот человек был аморфным и совершенно безынициативным, что он смертельно устал даже от отдыха, не говоря уж о какой-то работе. Не верилось, что он мог казаться серым и блеклым.

Впрочем, я не так уж и долго была в обществе Маминова. Мне позвонил Родион Потапович и сказал, чтобы я подъехала по адресу, где жил убитый вчера утром Цветков. Я должна побеседовать с его сестрой, которая, кажется, хорошо знакома со всеми фигурантами этого дела: и с Мавродитисом, и с Маминовым, и с Бергом. Голос у Родиона при этом был какой-то странный, и у меня почему-то создалось впечатление, что он что-то от меня скрывает. Хотя это для меня стало давно привычным. Впрочем, в его голосе проскальзывали нотки какого-то детского удивления, так что я окончательно уверилась, что меня ждет сюрприз.

Я сообщила о звонке Шульгина банкиру, который в тот момент разговаривал по двум линиям сразу и к тому же просматривал какой-то финансовый отчет. Короткий, чуть досадливый кивок Алексея Павловича дал мне понять, что я совершенно свободна, по крайней мере он свяжется со мной в случае необходимости. О возможности связаться со мной говорил, разумеется, не по горло занятый директор «ММБ-Банка», а Хал.

Получив «добро», а вернее – от ворот поворот, я отправилась по указанному адресу. В душе был неприятный осадок. Создавалось такое впечатление, что я только мешала при расследовании этого дела, да, по сути, никакого расследования еще не было, потому что не было ниточек, за которые можно было бы уцепиться. Не знаю, как у Родиона, а у меня – нет. Не считать же в самом деле угрозы Елены и Марины чем-то реально способным пролить свет на череду жестоких и прекрасно отработанных заказных убийств. Радовало одно: примерно в таком же положении были и следователи прокуратуры. Об этом упомянул Родион Потапович, беседовавший с одним из прокурорских чинов.

По указанному адресу я прибыла минут через сорок после того, как выехала из головного офиса «ММБ-Банка». Поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Неожиданно гулко прозвучали шаги, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Родион.

– А, Мария, – приветливо проговорил он, – рад тебя видеть. Правда, ты немного запаздываешь, как мне показалось.

– Приехала, как могла. Только не говорите мне, босс, что вы и есть сестра покойного Цветкова. Вы иногда открывали мне новые моменты в своей биографии, но на сестру вы не тянете.

– Отличное наблюдение, – лукаво отозвался Родион. – Конечно, не я сестра Цветкова. Тем более что для меня тоже оказалось полной неожиданностью… Да вот, пожалуйста!

Из кресла встала женщина. Ее круглое лицо казалось чуть припухлым, красноватые глаза смотрели на меня, словно не узнавая. Впрочем, она кивнула мне и проговорила совершенно спокойно:

– Добрый день, Мария. Не думала, что мы снова встретимся по прискорбному поводу. Вообще, конечно, нам не везет: сначала убили Мавродитиса, а вот теперь – моего младшего брата Никиту. Откровенно говоря, мой младший брат давно нарывался, чтобы его вот так… но одно дело – предполагать, что так может произойти, а совсем другое – когда все уже произошло, и ничего не вернуть.

Наконец я признала в этой женщине Анну Ивановну Климову.

– Моя девичья фамилия Цветкова, – спокойно продолжала она, – но я предпочитала этого не афишировать. Никогда. Мой брат пошел по нехорошей дорожке. В милиции брал взятки, бандитствовал в переходный период, принимал деятельное участие в одной из этих… ОГП…

– ОПГ, – поправил Родион, – организованная преступная группировка.

– Вот именно, да. Я предпочитала не поддерживать отношений с братом, и мало кто знал, что он из моей семьи. На этом настаивал муж, Леонид Ильич. Да я и сама знала, что Никита… что лучше с ним не общаться.

Конечно, порядочная женщина Анна Ивановна не будет широко распространяться, что Цветков – ее брат.

– Продолжайте, Анна Ивановна, – сказал Родион, повернулся ко мне и прибавил: – Моя крестная почему-то не захотела говорить о больной для нее теме наедине со мной. Потому я пригласил тебя, Мария. Говорите, крестная.

– У Никиты были скверные друзья, – быстро сказала Анна Ивановна. – Очень, очень скверные. Он «крышевал», как это принято говорить, многих молодых коммерсантов. Среди них были Берг, Мавродитис и мой зять Леша Маминов. Я об этом всегда знала. Я первоначально была резко против брака моей дочери с Маминовым, потому что у него были какие-то дела с моим младшим братом, и явно грязные – у Никиты других дел и не было.

– Многое из того, что вы сейчас говорите, мы слышали от самого Маминова. Но все-таки у вас другая точка зрения. Значит, вы предполагаете, кто мог убить Никиту Цветкова?

– Да кто угодно! Кто угодно. Все, с кем он был знаком, имели на него зуб.

– Маминов говорил по-другому. Он утверждал, что Цветков был жестоким, но в то же самое время человеком слова. Кстати, Алексей Павлович так и не ответил, когда его спросили, почему Цветкова не было на его юбилее.

– Это я была против того, чтобы Никита присутствовал, – тихо сказала Анна Ивановна. – Да и Мавродитис с моим зятем, кажется, тоже не сильно рвались лицезреть моего брата на юбилее.

– А когда вы последний раз общались со своим братом, лично, по телефону… когда?

– Да, да. Я очень хорошо помню тот последний разговор. Никита позвонил и сказал, чтобы мы все, вся наша семья, то есть Лена, Леонид Ильич, я, Леша, Павел Борисович, и все наши ближайшие друзья, компаньоны… чтобы все мы были настороже.

– То есть он угрожал?

– Никита всегда так говорит… говорил, что кажется, как будто он угрожает. Голос у него такой был – грубый, хриплый. Страшный. Но… но в тот раз мне показалось, что вовсе не угрожал он, а просто предостерегал.

– Вот! – воскликнул Родион. – Вот оно. Цветкову стало что-то известно об опасности, угрожающей вашей семье. В таком случае он мог знать, кому угрожают в первую очередь. Вы не исключаете того, что он звонил, скажем, Мавродитису, заместителю начальника охраны «ММБ-Банка» Кириллову и самому Маминову, вокруг которого, кажется, все и закручивается?

– Исключаю, не исключаю… А какой смысл теперь гадать, если все равно точного ответа не узнает никто? – отозвалась Климова.

– Я навел справки, – сказал Родион, – так вот, я выяснил, что транспортная фирма Цветкова не первый раз оказывается под ударом. Конечно, смерть директора – это самая большая потеря, но, насколько мне известно, в разное время фирма недосчиталась нескольких машин и пятерых или шестерых шоферов-дальнобойщиков. Они исчезали неизвестно куда, причем в Подмосковье, а последний такой случай зарегистрирован не далее как в прошлом месяце, когда шоферы Крягин и Лоськов пропали без вести, а «КамАЗ», на котором они ехали, был обнаружен в лесу, в болотце. Разбитый и дымящийся. Быть может, это не имеет ни малейшего отношения к тем трагическим событиям, что напрямую затронули вас и вашу семью, но для меня не бывает ничего лишнего. Ведь известно, что Цветков и сам несколько раз ездил в рейсы. А совладельцем фирмы Цветкова является именно «ММБ-Банк», то есть – раньше – Мавродитис, ну и Алексей Павлович Маминов.

– И что вы этим хотите сказать? – сухо выговорила Анна Ивановна.

– Да практически ничего! Просто рассуждения вслух. Последний вопрос, Анна Ивановна.

– Да.

– Вопрос, быть может, бестактный.

– Да когда от тебя, Родион, приходилось ждать тактичности, господи помилуй!

Босс улыбнулся словам своей крестной и произнес:

– А вот вы собираетесь присутствовать на похоронах своего брата?

– А почему это вызывает интерес?

– Вот примерно то же самое сказал Маминов, когда у него спросил Родион Потапович, почему Цветкова не было на юбилее, – не выдержала я. – И, следовательно, можно делать только один вывод…

– Вы правы, – прервала меня Климова. – Не нужно выводов. Я не собираюсь присутствовать на похоронах Никиты. Мне не простят, если я буду там. Потому что завтра день рождения у моей дочери. И я не испорчу ей праздника.

– Вот такой примечательный разговор, – сказал мне босс после того, когда мы оставили Анну Ивановну в квартире ее брата. – Откровенно говоря, не думал, что так тщательно и так долго можно скрывать родство. Наверно, к этому приложил руку наш славный дорогой Леонид Ильич. Ну и семейка получается, Мария. Ничего не скажешь. И что самое печальное, инцидентов много, а зацепку я пока что найти не могу. Все эти махинации Мавродитиса за спиной своего компаньона, предупреждения Цветкова… а объединяет этих людей то, что оба уже мертвы. А эта фраза: «Придет время, откроешь сейф». Нет, Мария… пока что мы не можем раскусить этот орешек. Не можем.

При этом у него были хитрые глаза. И я подумала, что Родион снова что-то темнит.

* * *

Я только что распрощалась с боссом, как зазвонил телефон. Это оказался Маминов, и его голос показался мне встревоженным, хотя, кажется, он тщательно пытался это скрывать. Тщательно и – тщетно.

– Я хотел спросить вас, Мария, готовы ли вы поехать со мной?

– Куда?

– А этого я еще и сам не знаю. Мне в очередной раз скинули сообщение… то есть даже не скинули, а позвонили Халу… я же говорил, что у него всегда с собой телефон. В общем, не на тот номер, который знают несколько человек, а на другой, который известен большему количеству лиц. Так вот, позвонили Халу и велели передать…

В трубке возник угрюмый, ровный голос телохранителя:

– Сказали, чтобы Алексей Павлович не забывал о Чернышеве. Я думал, что это новый партнер.

И добавили: сто сорок, одиннадцать, два нуля. И еще сказали: «Передоза». Я подумал, что это номер телефона, 140-11-00, тут же позвонил, а мне ответили, что такого номера не существует. Тогда я позвонил нескольким Чернышевым в городе…

Снова заговорил Маминов:

– Сейчас мы едем по одному адресу. Еще один Чернышев, профессор, нарколог. Это я к тому, что «передоза». Я хочу сам его расспросить, тем более что у него телефон тоже на сто сорок, а оканчивается на два нуля.

– Профессор? – переспросила я. – Может, все это идиотская шутка?

– Не думаю… – начал было Маминов, и тут яркая, как вспышка, мысль указала мне элементарную разгадку того, что было сказано Халу. Я воскликнула:

– Алексей Павлович, притормозите где-нибудь, я сейчас буду! Или вы за мной! Вы все не так делаете!..

– Где вы?

Я быстро огляделась и назвала станцию метро, близ которой я находилась и где мне, наверно, и следовало подождать Маминова и его телохранителя. Они подъехали через несколько минут. Я буквально упала на заднее сиденье маминовского джипа («Линкольн», по всей видимости, остался в подземных гаражах «ММБ-Банка») и выговорила:

– Алексей Павлович, все это… Чернышев, сто сорок, одиннадцать, два нуля – это никакой не телефон с фамилией владельца, это – адрес.

– То есть как – адрес? – нахмурился Маминов.

– Улица Чернышева, дом 140, квартира 11… или наоборот: дом 11, квартира сто сорок.

– А два нуля?

– Алексей Павлович, двумя нулями раньше обозначали общественный туалет.

– Два нуля? – выдохнул Маминов.

– Табличка, обозначающая сортир… грубо говоря! – бросила я. – У нас был в практике случай, где фигурировала такая табличка, и потому я сразу догадалась.

– Но я что-то не припомню в Москве улицы Чернышева, – признался банкир.

– Есть такая на окраине… кажется, в Выхино, – проговорила я.

Маминов сощурил глаза и выдохнул:

– Ну так поехали в это ваше Выхино! Хал, давай побыстрее! А то, как сюда ехали, тащились как мухи!

Я сказала:

– Вы думаете, что это связано с…

– Все, ни слова! – повернулся ко мне банкир, и его скрипучий голос приобрел металлическое звучание, а тусклые глаза заблестели. – Мне кажется, что кто-то играет со мной, как с маленьким мальчиком. Дразнит, разыгрывает, гоняет, как щенка палкой. Только не заиграться бы. Уж больно серьезную, недетскую игру этот «кто-то» себе придумал! Хал, поехали, говорю!

Всю дорогу мы молчали. Тишина эта пухла и становилась все удушливей, как прессованная вата, прорвавшаяся из упаковочного контейнера. Говорить было не о чем: что-то случилось, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Нужный дом мы искали не так долго, но куда медленнее, чем хотелось бы Маминову. Сто сорокового дома не было, улица Чернышева оказалась слишком маленькой, чтобы вместить такое количество домов, а вот одиннадцатый мы нашли.

Хал свернул во двор.

– Это одиннадцатый дом? – спросила я у одной из старушек.

– Ась?

– Дом одиннадцать это, правильно? – гаркнул во всю мичманскую глотку Халмурзаев, да так, что у меня едва не заложило уши, между тем как у почтенного реликта эпохи коллективизации и индустриализации всей страны, напротив, кажется, прочистило. Старушка с готовностью закивала, повторяя:

– Ну да, ну да.

– Кварртира сто сорок! – продолжал густым корабельным басом Хал. – Где это?

– Ась? А-а. Ну да. Это вам воо-о-он в тот подъезд. Четвертый этаж и налево.

– Пятый и направо, Сидоровна, – поправила ее другая бабулька.

– Сидоровна… – фыркнула я. – Алексей Павлович, я пойду первой, Хал пусть прикрывает вас, если что.

– Для того вас и позвали, – холодно отозвался банкир.

Я поднялась на пятый этаж и уперлась взглядом в квартиру сто сорок. Простенькая крашеная дверь с меловой полосой до самого бетонного пола, мутный и явно не функционирующий «глазок». С одного взгляда я поняла, что дверь только прикрыта, а не заперта на замок.

Я обернулась и посмотрела на подошедшего в сопровождении Хала Маминова. Он кивнул, взволнованно раздув ноздри и облизнув губы. Он еще хотел что-то сказать, но только издал какой-то неопределенный звук, напоминающий воспроизведение аудиопленки в замедленном режиме. Наверно, железное самообладание наконец отказало банкиру.

Мягким тычком ноги я распахнула дверь настежь, синхронно наставив туда дуло пистолета. Никого и ничего. Конечно, неизвестные могли оставить здесь мину, взрыватель которой сработал бы при открывании двери. На этот случай я велела прочим отойти подальше. Но не понадобилось. Я проскользнула в прихожую, четкими движениями предусматривая малейшую возможность нападения. Дуло пистолета мелькнуло в воздухе, поочередно фиксируясь во всех направлениях.

Последняя комната была заперта, и из-под двери ее струилась свежая, совсем свежая кровь – тонким, изогнутым, темным росчерком. Я подняла глаза и увидела, что на дверь прикреплена помутневшая от времени металлическая пластинка: 00.

Я на мгновение почувствовала себя словно в замке Синей Бороды, где мне разрешено гулять везде, но запрещен доступ в одну, запертую, а значит – самую притягательную комнату.

…Но там, на полу, кровь. Это не может быть ничем, кроме крови.

Мысль промелькнула и исчезла, и я сильным ударом ноги распахнула дверь в эту последнюю – кровавую – комнату. Зрелище, представшее моим глазам, было поистине жутким.

На грязном полу лежала девушка. Подломив под себя ноги, откинув в сторону руку, она лежала, уставив мертвый взгляд в потолок. Ее правое запястье было перерезано, и из него натекла целая лужа крови. Кровь уже засохла, так что можно было предположить, что смерть наступила несколько часов назад. Впрочем, девушка умерла едва ли от этого: в ее руке, в той же самой, где были перерезаны вены, торчал шприц. Мне показалось даже, он раскачивался, как хищная пиявка, сосущая кровь.

Рядом лицом вниз в немыслимой позе скорчился голый до пояса мужчина с татуировкой под лопаткой в виде шута в двурогом колпаке. Лица покойного видно не было, виднелось только ухо с сережкой. Очевидно, у него был сломан позвоночник.

Был еще и третий труп, в вене его на правой руке торчал большой шприц, и, судя по страшно искаженному лицу мужчины и его выгнутым и скрюченным рукам и ногам, доза наркотика была смертельной даже для слона.

И, наверно, девушка, которую я увидела первой, умерла от того же.

Передоза, как сказали по телефону.

Я обернулась и увидела словно окаменевшее лицо Маминова с остановившимся взглядом. Он не в силах был оторваться от жуткого зрелища, потому что эта девушка была его сестра Марина, а двое других – те самые два наглых нарка, кажется, Айдын и Макс, которые только сегодня ночью были отвезены телохранителем Халом в наркодиспансер. Банкир глянул на него и выговорил: