Текст книги "Без любви жить нельзя. Рассказы о святых и верующих"

Автор книги: Наталья Горбачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Работа предстояла тяжелая: опять листаж, опять ни дня без пяти страниц! Но теперь можно составить целую книгу о том, как невидимый помощник направлял мои мысли, указывал на ошибки и неточности, подсказывал, где найти нужную информацию, подобрать цитату.

Ну, например… Какой-то не благоволивший к красавице исследователь, не сильно задумываясь, написал, что «по пятницам она постилась». Мне было непонятно, почему она, верующая христианка, не соблюдала пост и в среду? Искать объяснений не было времени. Но буквально через полчаса, наобум открыв какую-то книгу, я увидела дословную цитату, сообщающую о том, что пятница, день смерти мужа, стала траурным днем для Натальи Николаевны. До конца жизни в пятницу она никуда не выезжала, «предавалась печальным воспоминаниям и целый день ничего не ела». Что называется, почувствуйте разницу. Так постепенно расхожие обвинения в адрес первой красавицы Петербурга и любимой женщины Пушкина рассыпались в прах сами собой… Книга так и называлась – «Прекрасная Натали»…

Она была закончена в срок, быстро напечатана и выдержала несколько переизданий. Спустя полтора года после подписания договора, в самый день Николы летнего она получила диплом Международной книжной ярмарки. И современные пушкинисты, открестившись от своих товарищей по цеху, которые на протяжении десятилетий вольно или невольно марали в грязи «чистейшей прелести чистейший образец», на заседании оценочной комиссии с восторгом кричали: «Прекрасная книжка!», а в дипломе написали, что он дан «за большую исследовательскую работу и правдивое жизнеописание Натальи Гончаровой-Пушкиной-Ланской». Знали бы они, что «большая исследовательская работа» продолжалась полтора месяца! Теперь я точно знаю, что правильная идея удесятеряет силы, а с помощью Божией можно сделать по-человечески невозможное.

Книга была написана в преддверии двухсотлетнего юбилея со дня рождения Пушкина. Долгонько смиренной христианке Наталье Гончаровой-Пушкиной-Ланской пришлось ждать восстановления своего доброго имени.

Спустя некоторое время я случайно встретилась с Екатериной, прапрапрапраправнучкой Пушкина, на лицо она была – вылитая Надежда Осиповна, мать поэта. Катя сказала мне слова, не сравнимые ни с какими наградами: «Спасибо вам за книгу от всего пушкинского рода». После этого с радостным чувством исполненного долга я отслужила благодарственный молебен чудотворцу Николаю. Потому что конец – делу венец.

Бог не есть Бог мертвых, но живых

Приближался 95-летний юбилей Анны Вячеславны. Я расстаралась, чтобы про нее сняли хотя бы небольшой сюжет для телевидения. И вот в нашу квартиру ввалилась съемочная группа.

– Где клиент? – деловито спросил незнакомый мне режиссер.

Я указала на дверь. В комнате Анны Вячеславны начался предъсъемочный хаос – подключали аппаратуру, определяли места съемок. Наконец, внимательно посмотрев на старушку, режиссер сказал:

– Пусть сидит там, двигать не будем, а то рассыпется.

Перед камерой Анна Вячеславна не робела, потому что своими подслеповатыми глазами не видела ни ее, ни киношников. Она говорила уверенно, здраво, образно – так, как она говорила обычно. Моя соседка покорила всех с первой минуты. Режиссер стал делать знаки оператору, чтобы снимал только крупным планом. Монитор выдавал картинку, достойную кисти художника: морщинистое, с полуопущенными веками, лицо мудрой старицы.

Анна Вячеславна рассказывала про свою жизнь – то, о чем мы предварительно с ней договорились. Лишь изредка я подсказывала, что сказать дальше. Минут через сорок она изнемогла, от сухости во рту губы перестали двигаться. Отпив несколько глотков из любимой своей чашки, она, вздохнув, сказала:

– Вот сколько вздора наговорила. Лишь бы Женечка не увидел.

Все стали убеждать, что, наоборот, всё очень интересно. А растроганный режиссер попросил Анну Вячеславну сказать что-нибудь такое… ну, чего никто другой в силу, так сказать, ее почтенных лет не знает… Моя старушка не смутилась, прикрыла на минуту глаза, оперлась головой на локоть. И, подумав, устремила выразительный взгляд прямо на камеру.

– Когда зимой пришло маме время родить, в тот день отец нечаянно топором отрубил себе палец. Некому было затопить печь, мама родила меня в декабре в очень холодной комнате. Я часто болела и не чаяла дожить до двадцати лет. А проскрипела, вишь, почти до ста… Деточки! Я прожила длинную жизнь, видела начало и конец многих судеб. Некоторые начинались так туго и неладно… Но потом как-то выпрямлялись. Другие, наоборот, предвещали прекрасную будущность, однако кончались весьма-весьма печально. Всё в руках Божиих. Да… – вздохнула она. – Иногда затоскую, хочу кому-то позвонить – живой ведь в гроб не ляжешь… Возьму телефонную книжку – много там имен… А позвонить некому – все в могиле. Муж, родные, знакомые, сослуживцы… Это трудно пережить. Я стала никому не нужна… У моего дорогого сына Женечки, которому самому за семьдесят, своя жизнь…

Наступила пауза. Все подумали, что Анна Вячеславна заплачет, и режиссер решил прекратить съемку. Но она, как дирижер, взмахнула своей маленькой аккуратной ладошкой и твердо сказала:

– Я счастливый человек. Да-да… Умираю счастливой. Благодаря моей дорогой соседке. Девяносто лет мне пришлось жить, чтобы дождаться встречи с ней. Дорогая Наташенька… у меня таких прекрасных друзей никогда не было. Я всё, знаете ли, любила музэи, романчик почитать, пиэсу в театре посмотреть. А в церковь-то не ходила, – сокрушенно произнесла она. – Вы знаете, какие были времена. Опиум для народа… Дорогая моя соседка вернула меня к вере; мне теперь не страшно умирать. Совсем не страшно. Там… я встречу всех дорогих моих родных… И жду этого с нетерпением. Наташенька потом ко мне придет. И вы, деточки…

Звукорежиссер с оператором с усмешкой переглянулись, мол, крыша у старушки все-таки поехала! Анна Вячеславна замолчала, голова от старческой слабости склонилась на грудь. В комнате стало тихо-тихо. Наверно, все подумали о смерти.

– Нет, она не умерла, – успокоила я.

– Хоть и в коммуналке, повезло тебе с такой старушенцией пожить, – сказал мне режиссер.

– Очень.

– Как бы нам проходик снять? Она на ногах-то стоит?

Через полчаса, когда отсняли детали ее жилища для перебивки крупных планов в сюжете, я растормошила Анну Вячеславну и попросила пройти по нашему длинному коммунальному коридору. Анна Вячеславна послушно вышла из комнаты и, как обычно, слегка придерживаясь рукой за стену, медленно пошла на камеру. Но, видимо, от волнения она забыла свой маршрут на кухню, повернула направо раньше, уткнулась в стену, стала искать выход… Силы совсем оставили ее.

– Нет, всё… – выдохнула она и стала падать. Режиссер еле успел подхватить ее.

В полузабытьи Анна Вячеславна до вечера пролежала на своей кровати, а назавтра очень сокрушалась, что не попрощалась с киношниками. Сюжет, как говорили, вышел очень пронзительный. Особенно для меня. Я поняла, что Анну Вячеславну оставлять одну в огромной квартире больше нельзя. Мы жили вдвоем, но приближалось лето, я собиралась уезжать на дачу. В прошлом году у меня на сердце кошки скребли при расставании. Она и вида не подала, как тяжело ей остаться одной, пожелала хорошего отдыха. Я уехала за четыреста километров от Москвы на все лето. Но недели через две мне стало так муторно на душе, казалось, должно что-то что-то нехорошее произойти. Я боялась, что слепенькая моя соседка оставит открытым газ, или устроит потоп, или дверь проходимцам откроет… Я не выдержала и вернулась в Москву. Когда я открыла входную дверь, Анна Вячеславна отработанным маршрутом на кухню проходила как раз мимо нее.

– Анна Вячеславна, жива!

– Кто это? Наташенька? Дорогая моя деточка… Я так молилась, так молилась, чтобы вы приехали, – всплеснула она ладошками. – Подарок! Божий подарок!

– Так вот кто меня отдыха лишил, молитвенница вы наша! – рассердилась я.

Анна Вячеславна, радостная, зашаркала на кухню ставить чайник. Так и осталась я на всё лето в Москве. Но теперь я не могла и на несколько дней отъехать: Анна Вячеславна слабела на глазах.

Через несколько дней заглянул, как всегда на полчасика, ее сын. Когда он уходил, я выдала ему, что больше не могу быть сиделкой его 95-летней матери, мне нужно надолго уехать, а старушку одну оставлять – бесчеловечно.

– И что же вы хотите? – сощурился он. – Она прекрасно себя чувствует.

– Вы должны ее забрать к себе, – отрезала я, а сердце заныло.

– Хм… Совсем она этого не хочет. Ей одной лучше.

– Она не одна, она со мной. И уезжать не хочет от меня.

– Вы… как-то много о себе думаете, – интеллигентно подковырнул он. – Я заметил, что все верующие такие какие-то… Ну хорошо, я поговорю с супругой, если она вам так противна.

– Да-да, поговорите, пора… Ей уже пора.

– Странный какой-то разговор, – сказал он, хлопая дверью.

Я тоже иначе представляла себе этот разговор… Обидно, хотя бы элементарное спасибо сказал за то, что день и ночь в течение шести лет находилась рядом с его матерью. Впрочем, зачем мне его спасибо. Спасибо Анне Вячеславне, что была со мною, преподав множество уроков терпения и смирения…

Я со страхом думала, как преподнесу новость старушке, и решила, что надо прощальный ужин устроить… Однако сценарий прощания был написан не мной. Через неделю, работая в своей комнате, я услышала, что к Анне Вячеславне кто-то пришел. Через полчаса послышался какой-то необычный шум в коридоре. Выглянув, я увидела, что в открытую дверь квартиры сын уже выводит по-уличному одетую Анну Вячеславну. Ни те здрасте, ни до свидания…

– Анна Вячеславна! – крикнула я.

Она обернулась.

– Деточка, меня Женечка в гости…

– Мама, давай, давай, машина ждет. – Он подтолкнул ее к выходу.

– Анна Вячеславна! Мы же не попрощались.

Дверь захлопнулась. В тот день работать я больше не могла. Какое ужасное расставание. Господи, почему? Успокоила себя тем, что можно ведь перезваниваться и в гости к ней приехать…

Я уехала на дачу, а когда вернулась, в комнате Анны Вячеславны жила молодая семейная пара – какие-то родственники. О ее здоровье отзывались так, что «Анна Вячеславна никого не узнает. Ждут смерти со дня на день». Но она не приходила еще несколько месяцев. И вот позвонили мне с этим печальным известием. Похороны на Даниловом кладбище, приду ли я? Конечно!

Проводить в последний путь новопреставленную Анну пришел только ее сын с супругой. Они стояли не с печальными, а мрачными лицами – лучше не подходи!.. А мне так хотелось броситься им на шею и расцеловать за то, что они привезли дорогую мою покойницу на отпевание, не сделали это «заочно», не сожгли в крематории.

В храме стоял единственный гроб. Боязно было подходить к телу – уже без души – близкого человека. Каким он стал? Хладным трупом или… Анна Вячеславна была похожа на спящего человека, на лице ее отобразилась спокойная улыбка. Казалось, что покойница сейчас поднимется со своего смертного ложа и заговорит… Такое я увидела тогда впервые.

– Смотрите, она улыбается! – воскликнула я.

Супруга мрачно посмотрела на меня и раздраженно сказала:

– Господи, что вы несете! Ну как покойник может улыбаться! Подумайте, Наташа! У вас же высшее образование, – и обернулась к мужу. – Женя, поди узнай, почему так долго! – И Женя покорно пошел исполнять приказ своей супруги, доктора технических наук.

Я стояла около гроба не в состоянии оторваться от улыбающегося лица Анны Вячеславны, хотелось узнать, что она там видит, чему радуется? Мне стало легко-легко на душе. В памяти всплыла евангельская история, когда Господь воскресил дочку начальника синагоги, сказав: «Не плачьте; она не умерла, но спит» [15]15
  Лк. 8:52.


[Закрыть].

Доктор наук не выдержала и, дернув меня за локоть, сказала:

– Наташа, вы как-то неприлично… Что вы там увидели!

– Говорю же – улыбку!

Я отправилась писать записки и ставить свечки, а когда вернулась, увидела, что привезли еще два гроба, в них тоже лежали старушки-покойницы.

– Вы посмотрите, посмотрите! – неожиданно оттаяла невестка Анны Вячеславны и снова дернула меня за рукав. – Наша-то улыбается, а эти какие-то злющие лежат!

– Царство всем Небесное. Анна Вячеславна праведницей была.

– Да-да-да, моя свекровь выгодно отличается…

Подошедший священник не дал ей докончить фразу. Началось отпевание, после которого лицо новопреставленной Анны просто засияло.

– Посмотрите, батюшка, наша покойница как улыбается! – с гордостью сказала женщина-ученая. Я было подумала, что сейчас перевернутся с ног на голову все ее советские представления о жизни и смерти. Но похоже, ей просто приятно было похвалиться.

– Со святыми упокой, как говорится, – кивнул батюшка. – Прощайтесь.

Супруги подошли с разных сторон ко гробу, наклонились, что-то пошептали и отошли. Я приложилась к венчику и, отходя от гроба, услышала голос супруги:

– Батюшка, скажите, пожалуйста, такое часто бывает?

– Бывает, а что ж. Бог не есть Бог мертвых, но живых, – буднично ответил батюшка и дал знак закрывать гробы.

После похорон меня пригласили на поминки. В квартире, на кухне, был накрыт стол на троих. Никто больше не пришел почтить память умершей, даже внук, которому Анна Вячеславна отписала комнату. Не видел он последней улыбки своей мудрой бабушки. Бог давал шанс что-то понять, но он им не воспользовался. И это чудное мгновение никогда не повторится…

За столом Женя рассказал несколько анекдотов про театральные пристрастия Анны Вячеславны, которые я знала наизусть. Супруги пытались втянуть меня в обсуждение нашумевшей свадьбы Пугачевой с Киркоровым. В общем, надо было как-то сворачивать разговоры, и я попросила показать комнату, где дожила свой век Анна Вячеславна, чтобы поскорее откланяться.

Открывая дверь в комнату покойной, Женя устало сказал:

– Мы маму из морга забирали, в морге она лежала… Лучше бы дома оставили.

– Женя, это больше не обсуждается. Труп в доме, зачем! – строго сказала супруга.

– Ну хорошо, хорошо, – покорно согласился он и указал на разросшийся куст чайной розы около ее диванчика. – А сегодня утром я зашел в ее комнату и – видите? Три цветка гибискуса расцвели. На нем бутонов ведь не было! Что это такое?

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнесла я явившиеся мне в ту секунду слова и только после этого удивилась. – Вот это да! Троицу прославила наша Анна Вячеславна…

– Чудо, по-вашему? – резко перебила супруга. – Бутоны были.

– Не было! Ты когда последний раз сюда заходила? – упрекнул Женя. – Ничего не было. Значит, чудо.

– Я не переношу этот религиозный фанатизм. Бутоны были, мы их просто не видели.

– А я верю, что их не было, – сказала я. – Царствие Небесное новопреставленной Анне. Мне нужно идти…

У входных дверей супруга, глядя на меня в упор, произнесла прощальную фразу:

– Анна Вячеславна сказала нам, что подарила вам две серебряные столовые ложки.

– Было дело, у нее их и оставалось всего две, – ответила я.

– Мы знаем. Ложки, может, и не драгоценные, но все же антикварные, – пояснила она. – Во всяком случае, мы уверены, что вы их не украли. И поддерживаем Анну Вячеславну в этом даре. Вы очень хорошо с ней ужились, – похвалила женщина-доктор наук. – Спасибо.

Меня словно ушатом помоев облили.

– На здоровье!

Да, бедной моей старушке только и оставалось жить в этой квартире, «не узнавая никого»… Это было последнее ее жизненное испытание.

По дороге домой я почем зря ругала себя, зачем пошла на эти «поминки», знала ведь, что «ученая» дама обязательно какую-нибудь гадость сделает. В нашей коммуналке она навестила свою свекровь три раза за шесть лет и каждый раз пеняла мне, что я незаконно поставила свой «громоздкий» буфет в общем коридоре, даже орала: «Уберите его немедленно!» Какое ей дело до моего буфета в моей коммуналке!

Но с другой стороны, утешала я себя, я бы не узнала про эти чудесные три цветка гибискуса… Настроение было преотвратительное. Но, видно, моя новопреставленная соседка помолилась на том свете, и день все-таки окончился замечательно…

В арке своего дома я нос к носу столкнулась с одной своей знакомицей по дому – восьмидесятилетней Таисией. Это была бойкая верующая старушка. Я давненько ее не встречала, думала даже, не померла ли?

– Слава Богу, жива! Таисия, где ж ты пропадала?

– Вот слушай! Слушай, слушай, что я тебе скажу, – скороговоркой ответила Таисия и потащила меня в укромный уголок – к помойке. – Ты знаешь, что моя старшая сестра померла? Вот, не знаешь. А сегодня сороковины. Каждый день на панихиде стою. А всё никак не успокоюсь. Расскажу тебе, только не смейся!

– Да уж какой смех! Сегодня соседку похоронила.

– Анну-то? – ахнула Таисия. – Господь таки прибрал. Царствие, Царствие ей Небесное. Ничего такого не было на похоронах?

– Было!.. – ответила я и собралась рассказывать про улыбку и бутоны.

– Нет, слушай меня, – перебила Таисия. – Незадолго до смерти мы с Марией повздорили. Ну, пустяк… Но никто уступить не желает. А тут она взяла и померла. Болела, конечно. Пособоровали. Ей-то Бог простил вздор наш, а меня так зажгло, так зажгло, почему не смирилась перед старшей сестрой… Веришь?

– Да неужели не верю!

– Молодец. И что ты думаешь? Ты только не смейся. На похоронах, вот после как батюшка сказал: прощайтесь, я подошла ко гробу-то и в голове держу мысль эту: прости, мол, меня, Мария, прости за всё, чем обидела. И, шальная такая непутевая, думаю, как бы она знак какой подала. И вот она лежит в гробу, такая уже не наша… Глаза навеки закрыты. И вдруг – один глаз открылся на секунду. И закрылся. Веришь?

Мне вдруг стало опять так хорошо на душе, и я твердо сказала:

– Верю, Таисия!

– Ну вот, хорошо… – Она внимательно посмотрела на меня, не шучу ли? – А мне ведь никто не верит, что она глаз открывала, никто не видел потому что…

– Кому надо, тот бы увидел. Ты же с ней как с живой говорила, вот она тебе по-живому и ответила.

– Ай, молодец ты, ученая. Думаешь, она меня простила?

– Бог простил.

– Ой-ой-ой! – всплеснула руками Таисия. – Благодать-то какая. За что же мне, такой грешной… Значит, было.

– Было, – подтвердила я. – Не сомневайся. Никому больше не говори. Мертвые воскреснут – не поверят, а ты им всего лишь про глаз!

И мы пошли ко мне, душевно посидели, наших новопреставленных с молитвой помянули. Да, истинно, Бог не есть Бог мертвых, но живых…

Михаил Архангел

Как-то перед праздником Михаила Архангела в софринской иконной лавке я увидела его образ с умилительно красивым ликом, решила купить. Денег наскребла – иконка была хоть и небольшая, но писаная. Почему-то именно ее мне захотелось подарить МихАбру. Он не был иудеем, исповедовавшим религию Моисея, но оставался неверующим евреем, выросшим при советский власти. Однако воинствующим атеистом назвать его было тоже нельзя.

Свое православное исповедание я не выпячивала, но и не скрывала, когда дело касалось возможного нарушения заповеди. И директор издательства относился к этому в общем с пониманием. Однажды МихАбра, наверно, осенило свыше, и он сделал мне предложение из ряда вон:

– А напиши-ка ты какую-нибудь книгу, чтобы люди поверили в твоего Бога.

– Один мой знакомый ученый уже написал… Решил, что прочтут ее физики и прям всем физическим сообществом в верующие подадутся, – сказала я, с содроганием вспомнив про книгу Вадима.

– Ну, он ученую книгу написал, а ты давай такую, художественную… – серьезно ответил МихАбр.

Напрасно было дискутировать, доказывая, что Библия давно написана, но много ли верующих? Поэтому ответила:

– Вы тыщу книжек безбожных и безнравственных издадите, а мне предлагаете написать одну, чтобы обезвредить вашу мощнейшую агитацию. Неравны силы-то. Была бы я гигантом мысли… А так, хоть некоторым бы помочь.

Очень удивился МихАбр, что я отказалась. И даже обиделся.

Теперь, предлагая мне работу, он делал превентивное внушение:

– Народ любит секс везде, а не твое ханжество. Давай без этих своих заморочек, ясно?

Имелось в виду мое православное мировоззрение. И приходилось лавировать между мифическими чудовищами Сциллой и Харибдой: и в слове не нагрешить, и написать так, чтобы продавалось… Не идти на поводу невзыскательных вкусов издателей, желающих лишь «делать бабки», и при этом заинтересовать читателей серьезными вещами, популярно рассказанными. Решение подобных задачек со многими неизвестными как раз и прибавляло писательского опыта. Но каждый раз, сдавая книгу в набор, я боялась, что МихАбр «завернет» ее из-за отсутствия пресловутого секса. Долгое время Бог миловал.

От МихАбра в издательстве стонали все, ротация работников происходила каждые два года. Но всегда находились новые соискатели успеха. И издательская машина твердым курсом двигалась в указанном директором направлении.

После каждой книги я тоже хотела уйти от него. Гнет его воли был порой просто невыносим. Но в другом издательстве будет ли лучше? Один мудрый человек сказал мне однажды: сиди на одном месте до тех пор, пока не погонят или станет невыносимо, выжимай из ситуации всё – тогда только и поймешь что-то про жизнь… Гнать меня не гнали, но часто подумывала: невыносимо или можно еще потерпеть? Каторжный литературный труд продолжался. Единственным утешением было высказывание на эту тему знакомого священника: «Зато праздности нет…»

МихАбр любил провести со мной «отеческую» беседу примерно такого содержания.

– Ну как ты живешь? Уму непостижимо. Без мужиков. Без радости. Без денег. Думаешь, потомки поблагодарят? Глупость несусветная. Поверь моему опыту, который, между прочим, вывел тебя, никому не известную дуреху, в люди. А ты что? Красивая девка. Всё киснешь и киснешь. Тьфу, смотреть тошно! – в сердцах плевался МихАбр.

– Да не кисну я… И радуюсь больше, чем вы. По крайней мере, дольше. У меня вечность впереди…

– Понятно! – он махнул рукой, мол, бесполезно разговаривать, много времени у директора издательства отнимаю и начал перебирать какие-то бумажки. – Что с тебя и взять! Наркоманка. Всё пишешь и пишешь… Без этого жить не можешь. Настоящая наркоманка…

– Могу, только зарабатывать деньги по-другому затрудняюсь. Поздняк метаться, как говорят.

– Какие деньги! – МихАбр переходил на ор. – Это ты называешь деньгами?

– Сколько уж платите, – усмехалась я.

– Уж что пишешь… Говорят тебе: пиши дамские романы. Как пирожки пойдут у тебя.

– Да не могу я. Не знаю я этой дамской жизни… Фигню всякую писать…

– А через не могу? – наступал он. – Фигня? Ты не только наркоманка, еще и сильно себе на уме. Как там у вас о гордыне говорится? Смертный грех?

– Как посмотреть… – отбивалась я.

– Найди себе мужика и успокойся. С ума сойдешь со своей религией.

– Это вы с ума сойдете, – выкрикнула я. – У меня еще молитв будете просить.

Метая громы и молнии, МихАбр, чтобы слышно было за стенкой, заорал:

– Пошла вон! С глаз моих долой! И не появляйся больше!

Я знала, что как только он придумает для меня что-нибудь новенькое, вызовет к себе через секретаршу, и к этим разгонам даже привыкла. Хотя, конечно, каждый раз трясло. Бил он по самым больным местам.

И вот этому-то деспоту я решила подарить икону Михаила Архангела. Мысль была наверняка не моя, но внушенная сверху. Несколько дней прошло в раздумьях – как преподнести икону, когда подарить, на каком основании… «Когда» разрешилось в день покупки иконы: позвонила секретарша и вызвала к МихАбру точно в архангельский день. Считай – знак свыше и начинай готовиться к «отеческому» наставлению и какому-нибудь сюрпризу. Если разговор закончится скандалом, то, конечно, икону не получит, а если поговорим по-людски – тогда по обстоятельствам… Основание для подарка? В знак благодарности и признательности, что заметил «девочку с улицы». Правда, в последующие несколько лет жизни в космическом темпе – две-три книги в год – работа была на износ и времени не оставалось ни на что. Но книги-то написаны и изданы, а я поверила в себя. Талант в землю не зарыла – исключительно благодаря ему. Сколько раз я хотела бросить свое писательство, но МихАбр жестко и авторитарно каждый раз умел заставить меня писать и не сойти с дистанции.

Другой вопрос, примет ли он, еврей, икону. Но должен же он знать, что в контексте Ветхого Завета Архистратиг Михаил есть глава ангельского воинства и защитник народа Израиля…

В издательство появилась я к концу рабочего дня, откладывая и откладывая свой вынужденный визит.

– Слушай, тебя МихАбр с самого утра ждет, – воскликнула Настя. – Чего так припозднилась?

– Я что, по повестке?

Но Настя ответа моего не слышала, потому что уже звонила ему в кабинет. Дверь изнутри открылась, на пороге стоял МихАбр. Мрачный как туча, он мотнул головой, мол, заходи. Меня прошиб холодный пот, вся жизнь, как в случае смертельной опасности, пронеслась пред глазами…

– Садись. Ты что пришла? – нервничал он, сверля меня глазами из-за своего огромного стола.

– Так вызывали же…

– А… Да, вызывал. Ну как ты? Мужика нашла?

– Только вы в моем сердце, Михаил Абрамович, – ответила я, стараясь быть спокойной: начинается… Сейчас вот встану и уйду. Что этот дядька возомнил о себе?

Я даже привстала.

– Сиди! – приказал он миролюбиво. – Слушай… только тебе одной могу рассказать. Ты же у нас инженер человеческих душ…

– Как выразился острослов Юрий Олеша, а Сталин подхватил, ему понравилось… Спасибо, Михаил Абрамович, за комплимент. Как всегда в точку, – обиделась я.

– Какая же ты язва. Нет, только тебе могу пожаловаться… Слушай! К нам в издательство пришла одна редакторша. Деваха такая, ух… с формами. – МихАбр соорудил руками в воздухе нечто округлое. – И ты представляешь, она у меня из головы не идет. Всё время ее представляю. А уж если на летучке напротив сядет – я не могу, понимаешь? Не могу, завалить хочется. Изо всех сил сдерживаю себя. Ты понимаешь? Что это? Я измучился. И никому не могу сказать… Сейчас заговорил о ней – ой… – Он судорожно сглотнул. – Скоро на стены полезу.

Таким жалким я его даже представить не могла… Значит, ничего человеческое ему не чуждо, есть надежда.

– Это бес, – спокойно сказала я. – Бес блуда к вам прицепился.

– Да за что же? – вскричал он.

Мне стало так жалко МихАбра… Почти семидесятилетний мужичина, пропустивший через свою постель, как я слышала, не одну соискательницу литуспеха, искренне удивляется, почему прицепился к нему бес блуда.

– Бывает… – жалеючи вздохнула я.

– Что делать? Это невыносимо. У тебя было такое?

– Бог миловал пока…

Способ избавиться от беса блуда приводит Древний Патерик. Один египетский отшельник пребывал в уединенной келье в пустынном. Одна блудница, услышав о нем, за вознаграждение сговорилась с некими юношами низложить подвижника. Вечером постучала она в двери кельи и со слезами сказала, что заблудилась. Сжалившись над нею, старец ввел ее во дворик, а сам затворился в келье. Женщина стала кричать, что ее терзают звери! Пришлось отшельнику впустить ее внутрь. Тогда диавол начал разжигать в нем похоть к ней. Видя нападение врага, он встал и зажег свечу, говоря себе: «Испытай себя здесь, можешь ли перенести вечный огонь?» И, положив свой палец на свечу, стал жечь его, не чувствуя боли от сильного блудного разжения плоти. До утра он сжег все пальцы. Блудница, наблюдая за этим, окаменела от страха. Утром к подвижнику пришли юноши, чтобы спросить о женщине, приходила ли она? Отшельник ответил, что она спит в келье. Войдя туда, они увидели ее мертвою. Тогда он показал юношам свои сожженные пальцы и сказал: «Вот что сделала со мною эта дочь диавола! Но Писание говорит: „Не воздавай злом за зло“». Отшельник сотворил молитву и воскресил ее. Все остальное время жизни блудница проводила в чистоте.

Победивший блудную страсть может и одержимым ею помочь. Святой отшельник, помоги Михаилу… Абрамовичу, стала молиться я про себя.

– Ты что молчишь? – спросил МихАбр.

– У меня есть одна знакомая, художница. Муж ее тоже был художником, который однажды рассказал ей о жене своего друга. Друг куда-то уехал и попросил присмотреть за ней. И вот художник видит, как жена друга открывает окно и зовет с улицы первого попавшегося гражданина, чтобы удовлетворить свою страсть. И делала это много раз. Художник отругал ее, стал стыдить, но этим только подлил масла в огонь. Женщина стала любовницей мужа моей знакомой. Уже спустя лет десять после развода с ним моя художница вдруг вспомнила про ту блудливую женщину и в сердцах осудила, мол, какая же она похотливая тварь! И тут же сама почувствовала в одно мгновение такую похоть, что в пору было бросаться на первого встречного. Неделю она боролась с собой, потому что какая-то упорная, сверхчеловеческая сила завладела ее волей. Насилие шло извне и изматывало до изнеможения. С огромным трудом ей удавалось прожить день, чтобы не сделать последнего шага. Ни есть, ни пить не могла, осталось единственное скотское желание – удовлетворить свою похоть.

– Да неужели это есть? В наше время? – затаив дыхание, слушал мэтр. – И что: открыла окно?

– Нет, побежала в церковь, рассказала духовнику, чуть не рыдая, упросила его прочитать какие-нибудь молитвы против этой одержимости бесом блуда.

– Ну? – прищурился МихАбр.

– Батюшка – я его знаю, вынес требник и прочел молитву. Она стояла на коленях и вдруг почувствовала, будто что-то вязкое поползло по спине вниз. И ушло в пол. Вот тогда только наваждение прошло. С ужасом об этом вспоминает.

– В жизни бы не поверил, если бы сам не вляпался. Что мне-то делать?

– Не знаю. Мучиться дальше, – ответила я.

– Утешила, называется…

– Вы же не пойдете в церковь? Надо покаяться.

– В чем каяться, если это бес. Сама себе противоречишь! Это он ко мне пристал, а не я к нему!

– Ну так не давайте ему повода цепляться!

– Давай проще, без философии, – торопил МихАбр. – Ты что хочешь, чтобы я опозорился?

– Ну что вы! – искренне воскликнула я. – Я вас, можно сказать, люблю…

– Это ты врешь! – махнул он рукой. – Хотя вас, христиан, не поймешь! Может, и правда. Говори, что делать, у меня через десять минут серьезная встреча.

И тут я достала из сумки иконку Архистратига Божиего Михаила и поставила перед директором издательства.

– Вот вам дарю в день Михаила Архангела, молитесь ему, чтобы отогнал беса. Его почитают как победителя злых духов.

– О! – как ребенок обрадовался Мих Абр. – Молодец!

Он вдруг схватил ее и поцеловал. И посмотрел на меня радостно:

– И у меня сползло… дела…

– Слава Богу! – обрадовалась и я, потому что не привыкла видеть его такой размазней. Все-таки МихАбр должен быть МихАбром, иначе не получилось бы у него создать большое издательство. А уж в этом издательстве каждый пишет, как он дышит. Выбор всегда есть.