Текст книги "А Роза упала… Дом, в котором живет месть"
Автор книги: Наталья Апрелева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Про Дом. 1955 г
Тамара Мироновна, женщина скромной профессии, но немаленького ума, официально представила друг другу Лялю («ой, прямо наша мать родная, – одернулась под гневным взглядом, – сестра прям она мне родная, – и, уловив свистящий шепот, наконец, выправилась, – благодетельница наша, конечно, а как же, благодетельница, как есть!..») и Военного Строителя («мой хороший товарищ, Серафим Палыч, специалист и инженер…»). Помолчала и с натугой выдавила: прошу любить и жаловать, – фраза казалась Тамаре Мироновне идиотской и бессмысленной, но, судя по реакции окружающих, свою роль все-таки сыграла.
Далее Тамара Мироновна отошла по нуждам производства к самогонному аппарату, несколько барахлившему и тем самым безмерно Тамару Мироновну огорчавшему, уселась на табурет и стала с пристрастием наблюдать за процессом.
В небольшой кухоньке Флигеля стараниями новой хозяйки, сторожихи и инвалида войны царило некоторое безумие. Во-первых, несмотря на огромное количество детей, обеденного стола она не держала, и не то чтобы как-то принципиально, а так получилось. Дети в несколько неравных смен питались стоя у подоконнника, либо сидя у подножья рассыхающегося, но все равно прекрасного буфета, дарованного с барского плеча семейством Старосельцевых. Законное же место обеденного стола занимала серебристого металла специальная крепкая стоечка, на стоечке уютно размещался перегонный куб, который на самом-то деле был никакой и не куб, а скорее усеченная пирамида, что неважно. Во-вторых, Тамара Мироновна оказалась большой поклонницей старинного индийского учения аюрведа, которое призывает сосредоточиться на себе и своих поисках Пути, а не намывать бесконечно такие ничтожные атрибуты бытия, как тарелки, полы или, упаси госсподи, окна. Проще говоря, у Тамары Семеновны было убедительно грязно как на кухне, так и в иных прочих помещениях. И ничего страшного, между прочим, подумаешь, немного вымазано – тут и там. Ну и еще чуточку здесь. Главное, чтобы не было войны, чтобы все живы-здоровы, мирного неба, вкусного хлеба, чистой воды и никакой беды.
Вот так прозаично, на фоне с перебоями работающего перегонного куба, каковой и кубом-то не являлся, и началась первая настоящая любовь Ляли, энергичной генеральши, владелицы коллекции антикварного фарфора, матери взрослой дочери, дочери всесильного ЦК-вского папы.
Причем оказалось, что все эти весомые, действительно значимые и важные пункты, в деле первой настоящей любви особо не котируются, а котируются в нем – личные Лялины мысли, личные Лялины чувства, и вот это ее прелестное маленькое ушко с бриллиантовыми брызгами, а можно и без них.
Ляле впору было бы удивиться, как это она вообще опознала свою первую настоящую любовь, так как ранее она не любила никого, кроме, разумеется, малютки дочери и старика-отца, но это иное. Свое замужество Ляля перенесла с душевным спокойствием ветки апельсинового дерева, умело привитой к персику, грозного супруга своего, по примеру мадам Грицацуевой, немного боялась.
Конечно же, «пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк», а в первой, пусть и настоящей, любви важнейшим является время и место. Времени у бравой генеральши хватало, благодарствуйте, а вот с местом было похуже. Соплеменные генеральские жены как-то совсем не располагали к откровенным беседам с последующей униженной просьбой приютить незаконную пару на часок. В свой Дом генеральша, хоть и отличалась завидной храбростью, нежного возлюбленного приводить все-таки не осмеливалась, пофантазировать, что предпринял бы товарищ Старосельцев, обнаружив супругу в объятиях Военного Строителя, она не осмеливалась тоже.
Оставался густо заселенный Тамарой Мироновной Флигель, о чем Ляля честно и переговорила со сторожихой, инвалидом войны и алхимиком от самогоноварения.
«А чего ж! – охотно пошла навстречу Тамара Мироновна. – Разве ж хорошо без мужика-то? Без энтого-то дела? Ой, не могу, я и сама-то, бывалоча, как раздухарюсь, как разохочусь, прямо дерите меня семеро, вшестером не управиться… Вот Митюня-то мой, который насчет забор поправить приходил, ох какой ядрючий в твою бога душу мать оказался, слез – хрен чистый, как бес… А Степан-то Лукич, о-о-ох, как засадит, как засадит, и давай строчить, как ножная швейная машинка, старый мудозвон…»
Даже если Ляля немного и возражала против такого неизысканного толкования собственных отношений с Военным Строителем, она дальновидно промолчала, позволяя Тамаре Мироновне заодно создавать для нее неплохое алиби – а что, покровительствует генеральша бедной соседке, инвалиду,' между прочим, войны, навещает ее с гостинцами, а то и просто – с женскими разговорами, для поддержания общего тонуса и настроения.
Так у них и повелось: Военный Строитель, обнаруживая или создавая свободное время в своем рабочем графике, телефонировал Ляле, Ляля называла дату и время Тамаре Мироновне, Тамара Мироновна соответствовала. Критериев для соответствия было немного, а точнее, один – обеспечить полное отсутствие детей, в чем она проявляла большую материнскую смекалку. Дочери, к примеру, были определены в музыкальную школу по классу скрипки (не покупать же рояль, на самом деле), а сыновья – в пришкольную команду легкой атлетики, чтобы бегали, прыгали и метали, вырастали защитники Родины и полноценные советские люди, готовые к труду и обороне. Причем девочки неожиданно свои новые музыкальные обязанности и в особенности маленькие скрипочки полюбили, занимались прекрасно, с удовольствием пели в хоре, да и мальчики тоже оказались на хорошем счету у тренера, Степана собственно Лукича, получали талоны на усиленное питание в столовую, где каждую трапезу сопровождал стакан сметаны, поди плохо?
Сама же Тамара Мироновна во время визитов «голубей», как она про себя называла полугенеральскую влюбленную пару, оставалась дома, чаще всего бездумно таращилась на спутника жизни – перегонный куб, иногда стряпала для детей ведро какой-нибудь крупы, а иной раз жарила и ведро котлет – с гостинчика, неизменно вручаемого жрицей любви. К Лялиному роману она относилась с большим пониманием, правда, часто рекомендовала ей не забеременеть, предлагая различные тому способы.
В общем, никто внакладе-то не остался, если не считать, конечно же, генерала, нарядно украшенного ветвистыми рогами, попиравшими каракуль головного убора.
А Ляля была счастлива, каждое свидание она помечала одной ей понятными значками в календаре, потом целовала этот календарь, вдохновенно летала по Дому, вдохновенно врала мужу, вдохновенно врала дочери, для дополнительной женской привлекательности сооружала на голове забавные прически с коками, начесами, локонами и прочими модными деталями, полностью сменила свой гардероб, одно время наведываясь в генеральское спецателье каждый день, как на службу. Даже немного подались и лишние килограммы, позволив Ляле затягивать талию для модного силуэта New Look [23]23
Новый взгляд, новый облик ( англ.) – романтичный стиль одежды с подчеркнутой талией от Кристиана Диора (конец 1940-х – 1950-е гг.).
[Закрыть], правда, тогда он на одной шестой части суши так еще не назывался…
Раскрасневшаяся, оживленная, Ляля закрывала за собой дверь Дома, в несколько радостных шагов пересекала нейтральную территорию лужайку и распахивала дверь Флигеля – в свою новую действительность.
Военный Строитель тоже был очарован происходящим, ни одна из его редких любовниц, а уж тем более мрачная супруга Софья Семеновна, уныло страдающая желчнокаменной болезнью, никогда не обнаруживали такой увлеченности процессом, такой готовности идти дальше, узнавать больше и сначала отдавать, нежели получать и урывать зубами свое.
* * *
– Да вы что, девчонки, очумели, что ли? – Юля взволнованно металась по веранде, раскручивая в руках фонендоскоп. – Конечно же, я этого не сделаю! Произошло настоящее убийство, а вы мне предлагаете… вы мне предлагаете…
– Юль, – Марго поднялась со стула и немного преградила ей дорогу, – Юль, тебе ли не знать, что мать доживала последние дни? То что случилось – это чудовищно, но то, что произойдет, если мы назовем сюда идиотов в милицейских фуражках, будет чудовищней в миллион раз…
– В рот менту кило печенья, – готовно отозвался спящий Юраня.
– Помолчи, ушлепок, – Марго несильно пнула его по голени. Юраня встрепенулся. В его умственно отсталых глазах отразилось нервно танцующее маленькое пламя – вдобавок к происшествию с подушкой, лицом и дыхательными путями Розалии Антоновны отключили электричество, и Лилька притащила штук восемь разномастных свечей, толстых, тонких, витых и прочих, одна из них, ароматическая, нестерпимо пахла чем-то вроде сладкого кипяченого молока с пенкой.
Несколько однополых детей были давно уложены спать, Розалия Антоновна пока оставлена как есть, овальный стол с остатками барашка и фасоли дополнили бутылки с водкой, коньяком, сырокопченая колбаса, нарезанная толстыми ломтями, и не совсем подходящая случаю коробка конфет «Золотая марка».
Лукаш Казимирович разливал в массивные бокалы напитки, беззвучно передавал дамам, предпочитающим коньяк. Себя он собирался укрепить водочкой, отличная водка от Kaufmann «Еврейский стандарт», что и проделал незамедлительно – не чокаясь по русской традиции, не закусывая по общеславянской.
«Англичанка» Ирина, надвинув зачем-то на голову синий капюшон фуфайки, молча курила, стряхивая пепел в чайное парадное блюдечко мейсенского сервиза а-ля рюс, Лильку было повело от такого безобразия, но делать замечание показалось неудобным, наплевать, подумала она.
Марго, посчитав, что жених примерно наказан, вновь заступила путь снующей челноком Юле.
– Юля, – вкрадчиво начала она, – а вот взгляни на произошедшее в таком вот аспекте: со смертью своей трудной пациентки ты же теряешь работу, скажем так. А мы бы тебе могли как-то компенсировать… Вот я вспоминаю, что ты планировала купить электрогитару своей дочке Тане…
– Наша Таня громко плачет, не берут ее на дачу. Тише, Танечка, не плачь – в жизни будет много дач! – с чувством продекламировал спящий Юраня.
Юля в ярости даже не обратила внимания на чудесные строки. Покраснев от негодования, она фактически проорала:
– Марго, извини меня, конечно, но ты говоришь абсолютную чушь! Ты мне бодренько так предлагаешь совершить должностное преступление в обмен на электрогитару для Тани?!
– Наша Таня громко плачет, вновь у Тани пересдача. Тише, Танечка, не плачь – раздевайся и хреначь! – послушно откликнулся Юраня.
– Я бы не стала оперировать такими понятиями, как преступление, – невозмутимо ответила Марго, попутно пинув жениха раз, два и еще три. – Подумаешь, преступление, подмахнуть подпись на справке… Как будто я тебя вот сейчас попросила организовать покушение на президента или, того хуже, премьер-министра… А насчет электрогитары, так есть варианты. Две электрогитары. Соло и бас. Пусть у девочки Тани будет группа. Музыкальная.
– Громко плачет Таня наша, уронила в речку Машу. Тише, Танечка, не плачь, не поможет Маше плач, – проворковал с улыбкой счастья Юраня.
Лукаш Казимирович ненавязчиво отодвинул цельнометаллическую Марго от пылающей гневом Юли. Осторожно взял Юлину дрожащую от волнения ледяную руку в свою – теплую и обширную.
Ах, не об этом ли мечтают девочки с начала мучительного периода полового созревания и до могилы включительно, чтобы твою – дрожащую, в его – обширную, да еще теплую? А ежели при этом тебе скажут что-нибудь с притяжательным местоимением« моя» , вот, например,« любовь моя» – неплохо, да и« дурочка моя» – пойдет. И куда только, в какие дальние края, за высокие горы, за глубокие озера, за многие часовые пояса улетает все, что« дурочка» так тонко для себя сконструировала – рафинированная независимость, гордая самодостаточность, интеллигентное спокойствие, легкое дыхание имени И. А. Бунина, как же без него… Прости, русскоговорящий читатель, за офф-топ [24]24
Уход от темы (от англ. off topic – вне темы).
[Закрыть], скорее вернемся к новопреставленной Розалии Антоновне, свободной уже от любых мечтаний.
– Юля, – произнес он негромко, практически прошептал, – милая, я бы на вашем месте попросил некоторый тайм-аут…
У него произнеслось: «мивая», и Юля уже привычно уплыла. Или улетела? В общем, взять тайм-аут она согласилась. Усаженная Лукашем Казимировичем в кресло-качалку, заботливо укрытая павловопосадским, неизвестно откуда приблудившимся платком, она слабо взмахнула сигаретой – и тотчас же была угощена огнем. Лукаш Казимирович время от времени легонько оглаживал ее плечо через мягкую шерстяную ткань в крупные страшноватые цветы, предложение насчет подмахнуть подпись уже не казалось столь неприемлемым и невозможным.
Несмотря на казус с Розалией Антоновной Юле было очень хорошо, она смущенно оглядела сестер, не желая оскорблять их дочерние чувства.
Но, судя по всему, дочерние чувства затронуты были не так чтобы сильно. Картина с трудом сдерживаемого народного горя была неубедительна, особенно нарушал траурную атмосферу Юраня, через три-пять минут приветливо высказывающийся в стихах:
– Наша Таня громко плачет, довыпендривалась, значит. Улыбайся, Тань, короче, – раздражает это очень…
Дамы решительно одобрили выпить еще по одной, Лукаш Казимирович безотказно поработал барменом, не отказал и себе в очередной порции «Еврейского стандарта» – вновь не чокаясь по русской традиции и не закусывая – по славянской. Подумавши пару минут, прикрыл окно – стало прохладно, а темно было уже давно, и жирная ночная бабочка ритмично стучалась маленькой безмозглой головенкой о фонарь, свисающий на бронзовой цепи с потолка. По стенам плясали, переплетаясь, неровные длинные тени, причудливые в свете свечей, хулиганка Розка незаметно для окружающих изобразила малый театр призраков: из пальцев правой руки собачку, старушку, открывающую беззубый рот, и петушка – о, это уже из двух ладоней… «Англичанка» Ирина скупо улыбнулась и отпила из высокого стакана минеральной воды.
Ни одна из трех сестер не была человеконенавистницей и не желала станцевать «барыню» в красных сафьяновых сапожках на гробу собственной матери, но слишком велика была пропасть нелюбви и обид, кишащая змеями, совсем без лестниц, чтобы затянуться и исчезнуть из-за одного простого факта смерти, пускай и немного насильственной.
Обижаться на дочерей Розалия Антоновна начала давно, обдуманно и методично, дочери же в обиду были втянуты по порядку номеров: первоначально Лилька, старшая, не оправдавшая надежд и родившая приблуду неизвестно от кого, затем – Марго, как дохрена умная и неподдающаяся, потом Розка – чуть в меньшей степени, но все-таки.
Лилька хмурится, удерживает в памяти свой выпускной бал, светло-светло-фиалковое платье, украшенное розочками из бусин, первый высокий каблук, тонкий, как иголка циркуля, ожерелье из жемчуга, выуженное из бабушкиных бесценных закромов, не совсем осознанное, но все-таки ощущение счастья. Оправляя пышную юбку перед зеркалом, вывязывая сзади достойный по красоте бант, она спрашивает тоненьким голоском проходящую мимо мать:« Ну как, мамочка, как все смотрится вместе, что бант? не слишком ли здесь этот жемчуг?» Пританцовывая на цыпочках, с трепетом дожидается ответа. Безупречная Розалия Антоновна, немного прикусив губу, задорно шутит без интонаций:« Немного похоже на говно получилось…» – и проходит далее, с ровной спиной и подбородком вверх.
Марго усмехается, еще не хватало вспоминать всякую мерзость, но она помнит, никак не может забыть – второкурсницей отправляется в Принстонский университет, стажироваться полгода, это несомненное достижение, молодец, девочка, скажет сосед по креслу в самолете, мать пренебрежительно усмехнется:« Ну, может, хоть какую чернозадую обезьяну для себя с ветки снимешь…»
Розка забавляется игрой бликов на ровно оштукатуренной стене веранды, в детстве мать дразнит ее свинтус-пузо, говорит, что не может называть именем Роза такую безобразную толстуху. Девочка перестает есть вообще, потом долго поправляет детское здоровье в клинике Четвертого управления. Розка пожимает плечом, давно это было, давно, ее преувеличенная тень содрогается в такт.
Юля где-то на краю плывущего сознания вспоминает, что своих дочерей Розалия Антоновна крайне редко называла по именам. О, нет, для них существовала масса иных обращений, дружелюбных и семейных.
Выхухоли сифилитичные, мутанты напудреннные, вспоминает Юля, а еще жопы шерстяные, курицы яйцеголовые, все это не способствовало росту ее популярности. Розалии Антоновне было, в общем, все равно, думает Юля.
Вот и получилось, что трем сестрам – Боже, как еще литературно! – тоже было все равно. В общем.
Юлины темные непрозрачные глаза безошибочным локатором отыскали глаза холодные и прозрачные, ей показалось, что либо зрачки просто исчезли, либо они черными пульсирующими отверстиями захватили всю радужную оболочку, чтобы вобрать в себя вместе с неверным светом их льдистое сияние.
* * *
– Ничего особенного. Просто мне же надо с кем-то разговаривать? Не производственные беседы, вся эта ежедневная болтовня, а – разговаривать, что-то рассказывать, в чем-то признаваться, что-то скрывать, немного привирать, приукрашивать действительность…
– А вот это обязательно – привирать и приукрашивать?
– Разумеется. В условиях соцреализма я уничтожусь как класс.
– Седьмой« бэ»?
– He-а, пятый« ю» . В детстве, вспоминаю, была просто убита: в какой-то веселой книжке рассказывалось именно про пятый« ю» [25]25
Имеется в виду повесть М. Коршунова «Школьная вселенная».
[Закрыть]. Нифига себе ученичков у них было, думала я. Это ж: а, бэ, вэ, гэ…
– Дальше не надо про алфавит, МАЛЫШ.
– Ах, МАЛЫШ?!
– Ладно, ладно, не буду. Я пошутил. Прости, пожалуйста. He-малыш. Так что ты рассказывала? Надо разговаривать?
– Да. Разговаривать. С дочерью – понятно, мы болтаем, но она же такая маленькая, это даже смешно, что я ей буду… Подруги – у всех куча личных проблем, и это серьезные проблемы, и всякий раз стесняешься вылезать со своими бредовыми сложностями, чаще всего из головы выдуманными… Но от этого они не проще, понимаешь?
– Понимаю. От этого они сложнее.
– Так я знаешь, что придумала. Смешно. Я забирала с собой телефон в ванную, забиралась в горячую воду – с солью, я люблю с солью, всякие там ароматы, а то пена эта лезет вечно в рот… Сама себе напоминая фрекен Бок, беседующую с душем… Так вот, и с этой немой трубкой в ванной разговаривала. Прижимала к уху и в никуда вроде бы все выкладывала. И плакала, и успокаивалась, и смеялась… Спорила. Жаловалась. Иногда сутра начинала ждать вечера, чтобы уединиться и поговорить с трубкой. Мне казалось, что все равно меня слышал кто-то. Как ты думаешь?..
– Конечно, слышал. Например, я. Только эта связь… полу телефонная… Она такая несовершенная. Я многое упустил. Ты не могла бы рассказать снова?..
* * *
You are viewing RumpelstilZchen's journal
20-Июнь-2009 02:45 am
«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)
МЕТКИ: СЕЙЧАС, РЕВЕРС
Ребенку иногда бывает трудно дать происходящему точное и правильное определение, даже если это происходит с ним. Тем более, если это происходит с ним. Чему-то непонятному, но существенному в себе я даю название пустота. Пустота во мне знает много больше, чем я. Пустота во мне умеет больше, чем я. Мне мало лет, а пустота древняя, очень древняя, вообще-то она не моя, просто посуществует во мне пока.
Пустота во мне знает с точностью до секунды, через какое время по обе стороны недлинного пореза опасной бритвой выпрыгнут, выскочат поверх бледной кожи алые шарики крови. Пустота во мне умеет резать в специальных, труднодоступных местах, сводя к минимуму последующие вопросы любопытствующих одноклассников. Отцу все равно, вряд ли он заметит даже шрам от харакири, правильно говорить сепукку. Не заметит.
Пустота во мне знает с точностью до секунды, насколько нужно прижать тлеющую сигарету ко впалому, вздрагивающему животу, чтобы получилась безупречная окружность, похожая сначала на атомную красную кнопку, потом на загадочный круглый след пребывания Чужих, потом на таблетку аспирина. Пустота во мне умеет терпеть боль и в санитарных целях посыпать марсианские круги золой из камина в большом Доме.
Пустота во мне знает, когда лучше промолчать, опустить взгляд, как будто бы сдерживая обиду, как будто бы мне немного неудобно за бестолковую безжалостность к себе, такое смирение будит в оппонентах чувство вины и немного гадливости, мне протягивают кончик пальца – ладно, хватайся, забыли. Пустота во мне умеет продержаться сколь угодно долго на этом кончике.
Думаю, орехи выбирает тоже Пустота. Это достаточно длительное занятие, грызть орехи, освобождая их от твердых защитных оболочек, и оно никогда не надоедает Пустоте.
Пустота во мне знает, как вызвать к себе интерес. Историю с кладбищем изобретает тоже пустота, мне бы никогда не додуматься, не догадаться.
Кладбище – небольшое и старое, здесь не хоронят уже давно, никаких печальных процессий, траурных маршей, рыдающих вдов и мужчин в черных костюмах с покрасневшими глазами. Заброшенное кладбище, сплошь заросшее какими-то странными кустами – вроде бы они кусты, но ловко вьются по заборам и оградкам, ковром стелются по дорожкам и выщербленным гробницам.
Тут довольно уютно летом и ранней осенью, то зеленеют, то шуршат листья, прорастает и засыхает трава, пахнет разогретой землей, наверное, это уже лишнее – говорить про кладбище, что оно пахнет землей, – но так и есть, пахнет. Своими муравьиными тропами, перепрыгивая через бесхозные могилы, бестрепетно хожу я – или сокращаю путь до школы, тороплюсь утром или разгуливаю нога за ногу, не спеша после уроков, – а что нового меня ждет дома – отец с карандашом 2М и календарь на стенке.
Этот памятник на самом-самом краю я замечаю не сразу, может быть, к концу первого года погостовских прогулок или чуть раньше, и удивляюсь этому – настолько он бросок, необычен, необработанный камень, целая скала черного мрамора, нету ни имени, ни даты рождения, ни даты смерти, а только пожелтевший от времени, но все равно прекрасный портрет грустной девушки и выбитые рядками бронзовые буквы, много, это стихи, со сладким ужасом понимаю я: «Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, что тленной красоты – навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй» [26]26
Ш. Бодлер. Падаль.
[Закрыть].
Пустота во мне знает автора этих строк, но мне не скажет, зачем? Пустота во мне умеет быть сдержанной. Я – нет.
Через мгновение я тоже становлюсь автором – автором и запретной немного тайны, глубоко зарытой – ах, какой дешевый опять каламбур, и скалы черного мрамора, и овального портрета красавицы в печали на керамике. Никто из нас – о, вот и получается объединить меня и их, а всего-то два с лишним десятка лет прошло – не умеет еще говорить о поэтизации смерти, но красота должна умереть, такие идеи, такие мысли, такие дела.
Мой статус в компании сестер меняется, моя номинальная стоимость растет, мои акции растут, вот он, тот самый кончик, на котором я продержусь сколь угодно долго.
Пустота во мне это знает, она наполняет мой рот своею речью, нужными словами.
Сестры слушают меня, затаив дыхание, я придумываю историю девушке в овале, нарекаю ее Виолеттой – просто это самое изысканное имя, известное мне на тот момент. Виолетта постепенно обретает новое для себя прошлое, интересно, одобрила бы его она?
Пустота во мне знает это. Я – нет.
По моей версии Виолетта, прекрасная дочь зажиточного помещика, великолепно образованная и тонкого воспитания, оскорблена своим женихом, благородным разбойником типа «пройденного» недавно по литературе Дубровского. Жених, после провала одного из намеченных «мероприятий»: засада, погоня, перестрелка и все такое – считает Виолетту виновной в утечке информации, о чем и сообщает ей в грубой форме. Виолетта решает для себя невозможным ни оправдываться, ни продолжать жить после такого предательства и немедленно глотает яд.
В эту канву я ежедневно вплетаю новые нити, украшаю повествование шелковыми лентами любви, блестящей мишурой великосветских развлечений, кожаными ремешками ревности, бахромой удивительных приключений, скрепляю шершавыми волокнами обид.
Пустота во мне знает множество замечательных историй, диковинных случаев, сенсационных казусов, дивных драм, поразительных авантюр.
Пустота во мне умеет быть интересной. Я – нет.
Лилька умеет быть заботливой, она выкапывает несчитано кустиков «анютиных глазок» из Сада, оранжевых маргариток, высаживает на могиле моей Виолетты. Да, немного подумав, я делаю Виолетту своей родственницей, по линии матери, которая уже не сможет этого опровергнуть. Так что теперь мы любуемся трогательным цветением у подножия необработанной глыбы черного мрамора, так, пожалуй, лучше – снисходительно соглашаюсь я.
Марго умеет быть последовательной, она требует от меня все новых и новых порций «Виолетты», она их получает.
Розка умеет быть благодарной, замечая некоторые пробуксовки в сюжете, она подключается и парой-тройкой уместных фраз подталкивает вперед рассказ. Она помнит наизусть кучу стихов, и целиком, и строчками, часто иллюстрирует ими нарисованные мною картины Виолеттиной жизни, получается неплохо.
Пожалуй, я впервые нахожусь так близко от рая.
Изгонит меня оттуда Старая сука, естественно. Нет, ни слова о змеях и яблоках. Просто в один из дней она запретит дочерям ходить на кладбище.
Удар тяжел, и я даже немного поплачу.
Пустота обнимет меня. Она умеет быть ласковой.
Сегодня в Персиковой комнате я долго буду стоять около. Нет, в моем воспаленном мозгу и не подумают проноситься грузными летучими мышами тени прошлых унижений, и моя мертворожденная другая жизнь не запульсирует в кончиках пальцев – там, где ее еще немного осталось, нет, ничего такого.
Передо мной костлявая женщина на высокой кровати, ее цыплячья грудь поднимается и опускается более-менее равномерно, ее голова лишена волос, ее глаза лишены света, в ее теле привольно расположилась безжалостная опухоль, на ее пальцах больше нет колец, в ее сердце никогда не было любви.
Скоро, очень скоро она пойдет по дороге предков, закончив свое земное существование не совсем так, как планировала.
Сквозь высокое окно я смотрю на ее Сад, деревья неподвижны в душном безветрии, обрывками паутины доносится крик ночной птицы, может быть, Asio otus – ушастой совы. А может быть, и нет.
Сквозь высокое окно я смотрю на темное небо, такой уж у нас климат, очень часто бывает облачно, и ни луны не видно, ни звезд.
Я просто стою, прислушиваясь к пустоте, ожидая ее команды. Пустота во мне знает, что и когда делать. Она аккуратно вынимает из-под локтя Старой суки мягкую подушку, она продуманным жестом опускает мягкую подушку ей на лицо, она давит на мягкую подушку всем своим весом, а это немало.
Пустота во мне с точностью до секунды знает, когда можно перестать давить на мягкую подушку.
Пустота во мне умеет улыбаться и шутить через пять минут после этого. Я – нет. Я все еще сижу на корточках в Персиковой комнате, съежившись, обняв руками колени, опустив голову и зажмурив глаза.
добавить комментарий:
Umbra 2009-06-20 05.06 am
Поговорим, пожалуйста. Сегодня. Обязательно! Я буду свободна после часа дня.
You are viewing RumpelstilZchens journal
20-Июнь-2009 05:45 am
«Не перечьте мне, я сам по себе, а вы для меня только четверть дыма» (с)
Спокойно, девочка моя, нет никаких причин для паники, еще далеко не все сделано, ты же знаешь!..
* * *
Юля прошлепала босыми ногами к двери, содрогающейся от ритмичных ударов. Пожалуй, она догадывалась, кто пожаловал в ее «горчичную» комнату без пятнадцати семь утра.
– Ю-у-у-уль, – сказала ей дверь настырным Розкиным голосом, – ты справку выписала уже?
– Роза, иди на фиг, – предложила Юля. – Я сплю.
– Ага, – покладисто согласилась Розка, – кто ж спорит. Спишшшь…
– Роз, ты чего? – насторожилась Юля.
– А того! – заорала грубая Розка. – Как трахаться с поляком, так это да! А как помочь в какой-то малости, так это нет! Едрить мой лисапед налево!
– Малости! – не согласилась Юля с оценкой ситуации. – Хорошенькая малость, служебное преступление… Так, ерунда…
Лукаш Казимирович пошевелился на «горчичной» кровати. Юля испуганно оглянулась. Продолжила шепотом:
– Роза, я сейчас приду. Иди себе, а?
– Жду пять минут, – заявила наглая Розка, – потом врываюсь в комнату… С криками.
– С какими? – вздохнула Юля.
– Не знаю еще, – честно ответила Розка, – но что-нибудь на тему польско-российской дружбы. Может, про Сусанина, Ивана. Может – спою чего. Прощание славянки.
– Там слов нету, – не одобрила Юля, заканчивая разговор.
Розка затопала по коридору. Похоже, уже что-то напевала.
Юля начала одеваться, стараясь проделывать это беззвучно, – если честно, она боялась минуты, когда красавец математик, так волшебно составлявший ей компанию этой ночью, откроет глаза. Юля не очень хорошо представляла, что она скажет, и вообще. Поэтому идея тайно выбраться на просторы Северной веранды ей показалось весьма и весьма удачной. А Лукаша Казимировича она бы с удовольствием закрыла на ключ, на два оборота.
Юля сдавленно хихикнула. Или вот поместила бы в шкаф, пусть бы себе жил в шкафу, на полочке, а Юля бы его навещала, своего личного шкафного графа, красивого и в запонках.
– Милая, – проговорил граф с кровати, у него прозвучало «мивая», – милая моя, солнышко лесное, а куда ты так оперативно собираешься за сорок пять секунд? Марго сумела убедить тебя быстренько произвести вскрытие старухи, выкрасть ее печень и попытаться удачно продать левую долю?
– Почти, – согласилась Юля с бешено колотящимся сердцем, – мы еще и про почки подумывали…
– А вот я знаю, – промурлыкал Лукаш Казимирович, подтягивая Юлю вместе с ненадетыми шортами к себе, – что и роговицу можно как-то упромыслить… Есть варианты, в общем…
– Если я не появлюсь на веранде через несколько минут, – немного задыхаясь, прошептала Юля, – здесь появится Розка, распевающая «Гей, славяне!».
– Нет, я совершенно не против, – подумав, отреагировал Лукаш Казимирович, – если вы, девочки, как-то договоритесь…
В общем, через пятнадцать минут Юля присела за стол и выписала вожделенную справку. Как-то идеи всеобщей справедливости немного перестали стучаться в ее сердце. Как правило, полноценный секс этому очень, очень способствует.
На веранде было оживленно. Овальный стол наряду с армией чашек и тарелок приютил, по всей видимости, дары для именинницы Марго – разномастные коробочки, оберточную бумагу, золотистые плетеные шнурки и открытки россыпью.
– Откуда ты все это взяла? – подозрительно спросила Юля. – Что, какие-то гости уже приехали? Разве ты не отменила торжество?
– Отменила, – ледяным голосом ответила Марго и выпрямилась на стуле. – Это подарки семьи…
Марго в несколько упругих шагов достигла холодильника, откуда выудила за блестящее фольговое горлышко три бутылки чешского пива «Золотой фазан».
