Текст книги "Зеркало маркизы"
Автор книги: Наталия Ломовская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 7
Гедеон Грей был квакером, но не без деловой хватки. Ему удалось не растратить, а преумножить небольшое наследство, и к закату дней он мог собой гордиться по праву – его семье принадлежала ни много ни мало целая китобойная флотилия, а сам он стал первым лицом в Нью-Бедфорде. Его уважали в городе и любили дома, он же больше всех на свете обожал Розмари Вирджинию Грей, которая была еще слишком мала для такого пышного имени и звалась просто Рози.
– Идем, Рози, – говорил он ей, брал тяжелую дубовую палку и шел в гавань.
Девочка семенила рядом. Гедеон обходил свои суда или товарные склады. Ему нравилось, как цепко Рози держится за его руку, как морщит носик от едкого запаха китового жира и ворвани. Вокруг гудел приморский квартал, вздыхало море, скрипели мачты, привычно сквернословили грузчики, моряки загибали соленые шуточки, визжали чайки и работницы с такелажной фабрики.
– Теперь в контору, – говорил Гедеон.
В конторе они пили чай с молоком, сахар Гедеон доставал из кармана. Девочка с наслаждением грызла белые кусочки, облепленные табачной крошкой и трухой. Потом Рози залезала на колени к деду и читала ему газеты – предпочтение отдавалось, разумеется, финансовым новостям. Гедеон помаленьку начинал клевать носом и засыпал, но Рози все равно читала. Девчонка прекрасно разбиралась в колебаниях рынка, и никто на свете не смел сказать, что, мол, не ее это ума дело, ведь, во-первых, она была внучка Гедеона Грея, а во-вторых, квакеры верили, что все люди равны перед Богом независимо от каких-либо внешних различий, пола, расы, национальности, религиозной принадлежности, возраста.
Рози хотела учиться – и училась. На мысе Кейп Код она окончила школу, известную спартанскими правилами, и после еще в Бостоне посещала училище. Самому же важному в своей жизни она училась у деда и отца. Впрочем, несмотря на суровую обстановку дома и на серьезное образование, она была прелестной девушкой, которой приличествующая квакерше хмурость придавала еще больше очарования, а простенькие серые платья, похожие на сиротские наряды, только оттеняли ее цветущую красоту. Она была настоящая Роза с румяными щеками, алыми губами, и на нее засматривались женихи, поговаривали даже, что сама она неравнодушна к молодому Смитсону, но до помолвки дело не дошло. Сначала скончалась матушка Рози, никогда не отличавшаяся завидным здоровьем, потом в китобойном промысле наметился спад, и Джеферсон Грей принял решение покинуть Бедфорд. Не одно сердце разбилось с тихим звоном, когда юная Рози отправлялась в Нью-Йорк с отцом.
– Так ли тебе надо уезжать, Рози? – спрашивал ее молодой Смитсон, уже признавшийся девушке в собственных чувствах и получивший самый лестный ответ. – Может быть, ты позволишь мне прямо сейчас поговорить с мистером Греем относительно своих намерений? Быть может, ты могла бы жить пока у тетушки?
Рози печально улыбалась и покачивала головой.
– Мой долг – быть рядом с отцом, – говорила она своим нежным голоском. – И потом, Чарли, это всего на год… Состояние здоровья папеньки…
Чарли удивился. В Бедфорде оставалась тетушка Сильвия, уже десять лет как парализованная. Ей забота была нужна куда больше.
Истинное положение дел выглядело так: мистер Грей действительно отличался некоторым полнокровием, но на здоровье не жаловался. Напротив того, он, как и многие толстяки, был жизнелюбив до такой степени, что вскоре, пожалуй, мог захотеть изменить свое положение вдовца. Наверняка в Нью-Йорке нашлось бы много дамочек, желающих окрутить богатенького провинциала и немедленно разродиться целым выводком маленьких Греев, что здорово ухудшило бы виды на дальнейшее будущее Розмари Вирджинии. Нет, этого ни в коем случае нельзя было допустить! Но, может, если держать доброго папеньку на диете из вареных овощей, не позволять ему употреблять горячительные напитки и по субботам приглашать доктора для кровопусканий, то катастрофы удастся избежать? Так Рози понимала свой дочерний долг – впрочем, не она первая, не она последняя. Миллионы людей видят смысл жизни в том, чтобы отравить существование близким, маскируя свои действия под бескорыстную заботу об их здоровье.
Рози была упорной и деятельной девушкой. За какие-то полгода диетический домашний стол с изобилием овощей и еженедельная порция пиявок «поправили» здоровье папеньки – он потерял значительную часть своего фирменного жизнелюбия. В доме бывали только деловые знакомые, по большей части очень скучные люди. Они старались угодить Розмари, зная, что девушка оказывает большое влияние на отца. Ей преподносили цветы, фрукты, птиц и котят, конфеты и билеты в театр. Один из партнеров отца по бизнесу, Эдвард Финч, подарил девушке старинное зеркало в тяжелой раме. Розмари удивилась, но подарок приняла. Не в ее правилах было разбрасываться тем, что доставалось просто так. И вообще, в характере Розмари наметились перемены. Она и раньше не была особенно щедра, но теперь по деловым кругам Нью-Йорка поползли слухи о ее неимоверной бережливости. Дом полнился гостями, к ужину редко приглашалось меньше десяти человек, все – финансовые тузы. Принимали их более чем скромно: кушанья были самые простые, вина дешевые.
– Подождите, не подавайте джентльменам лампу, – говорила Розмари служанке, когда видела, что та направляется в кабинет господина Грея. После ужина гости собирались там, чтобы выкурить по десятицентовой сигаре и выпить по рюмочке отдающего старой пробкой портвейна. – Джентльмены курят, верно? Ну, так им довольно будет света от сигар. Беседовать можно и в сумерках, это даже уютнее.
Розмари экономила на керосине и на стирке. Например, не велела относить прачке использованные салфетки, а непридирчиво осматривала их на наличие пятен, затем сбрызгивала водой, самолично проглаживала утюгом и снова пускала в ход.
Одевалась Розмари Вирджиния уже не просто скромно, а дурно. Ее черное платье от частого ношения протерлось на локтях, сукно залоснилось. При ходьбе она ступала тяжело, потому что носила не легкие туфельки, приличные девушке ее возраста, а подбитые гвоздями для прочности ботинки. И все равно Рози была хороша – вились золотистые кудри, влажно поблескивали жемчужинки зубов, синие глаза сияли. Она излучала благоухание юности. Она была обольстительна. Папаша Грей только качал головой, глядя на дочь:
– Дитя мое, люди скажут, что я держу тебя в черном теле. Почему бы тебе не накупить нарядов? Иные девицы, я слышал, находят радость в этом невинном пристрастии. Возьми денег и истрать их все на наряды. Побольше розового и алого, это должно идти к твоим волосам и щечкам.
Что бы сделала любая другая девица? Правильно, она явилась бы домой вся в образчиках тканей и кружев, из карманов у нее торчали бы выкройки, в ногах лежали горы картонок с шляпками самого дурного вкуса, и еще одно творение модистки украшало бы прическу. А Рози возвратилась такая же, как и была, и даже пришла пешком, а не приехала в экипаже. Посвежевшая от быстрой ходьбы, она вошла в кабинет отца, прижимая к груди пакет.
– Но что ты, малышка, купила?
– Акции, – ответила дочь.
Смитсон явился из Бедфорда просить руки Рози, но она даже не допустила его в папенькин кабинет, к величайшему смущению жениха.
– Папенька хворает, Чарльз, ему вредно волноваться. Не хотите ли чаю?
Чарли пил чай и смотрел на свою возлюбленную бараньими глазами. Чай был спитой, а масло на гренках прогорклое, но женишок этого не замечал. Все, полученное из жестких ручек любимой, казалось ему манной небесной. Кстати, папенька и в самом деле хворал, но Розмари не намерена была просить его благословения на брак со Смитсоном. К тому моменту она уже выбросила его из своего сердца. Чарли, конечно, красив, нежен и мил, но до чего вял, до чего безынициативен и… беден! Нет, он не сможет работать над преумножением капитала, а значит, не сумеет сделать Розмари счастливой.
Папенька скончался, оставив Розмари наследницей всего состояния. На похоронах ее поддерживал под локоток Эдвард Финч. Другим претендентам оставалось только кусать локотки, разумеется, свои собственные. Розмари из-под простенькой вуальки смотрела на Финча влажными глазами. В голове у нее крутились цифры. У него есть миллион, Финч развивал перед невестой планы вложений. Пожалуй, на этого человека можно поставить. К тому же нареченный вовсе не был ей противен. Конечно, он уже немолод, зато много повидал, умеет увлечь рассказом, знает много языков, начитан. Свой миллион Финч заработал, торгуя на Филиппинах чаем, шелком и гашишем.
Вскоре пара обвенчалась. У них была причина не устраивать пышного свадебного торжества – Рози носила траур по папеньке. Сначала гражданская церемония, потом церковное венчание. Розмари слегка прослезилась, выслушав трогательную речь священника. Она изящно крестилась, а в другой руке у нее был зажат бархатный мешочек с брачным контрактом, по которому жених не претендовал на имущество невесты. Эдвард посматривал на суженую со смешанным чувством досады и восхищения. Наконец он решил, что, хотя ему и не удалось запустить руку в карман Розмари, все равно она – лакомый кусочек и не станет транжирить его денежки, как на ее месте поступили бы другие женщины.
Молодожены покинули Америку. Они направились в Лондон, где Эдвард Финч вложил свой миллион в банковское дело. Он решил поставить дом на широкую ногу – человек, возглавляющий правления трех банков, не может угощать гостей дешевыми сигарами, и его супруга не будет ходить в затрапезе. Англичане обожают чудаков и чудачества, но такого точно не поймут.
– Как скажешь, дорогой, – кротко ответила Рози.
Эдвард снял для семьи целый этаж в самом шикарном лондонском отеле, накупил для жены нарядов и стал устраивать приемы. Розмари давала себе передышку от роскоши, когда муж уезжал на службу. В отеле постояльцам запрещено было готовить, но она держала в своей комнате спиртовку. На ней Розмари жарила кусочки хлеба, которые во время приема украдкой клала себе в карман, или размачивала их в оставшемся от приема же вине. С наслаждением молодая женщина лакомилась этим месивом, сидя на супружеской кровати красного дерева в платье из валансьенских кружев, и прикидывала, сколько она сэкономила на завтраке. Впрочем, у нее были и другие радости: Рози ловко спекулировала на разнице валют. В промежутках между махинациями она родила двойню – сына Ричарда и дочь Сильвию. Акушерка (доктора Рози не захотела принимать) была довольна здоровьем детей, но состояние матери внушало ей опасения: Розмари Финч выглядела подавленной и не проявляла материнской любви. Впрочем, такое случается с молодыми женщинами, вынужденными отказаться от развлечений в пользу материнства. Но опытная акушерка на сей раз ошиблась: Рози вовсе не переживала из-за развлечений, тем более что развлекаться не любила и не умела. Она думала о том, что дети будут стоить ей очень дорого. И вдруг счастливейшая мысль пришла в голову Рози – дети появились у нее, потому что она вышла замуж, значит, и тратиться на их содержание должен муж. С того дня молодая женщина повеселела и даже была, пожалуй, нежна к малышам – если для проявления материнских чувств не требовалось раскрывать кошелька.
Пожалуй, эти годы стали самыми счастливыми в жизни Розмари. Она делала все, что хотела, не чувствуя никаких обязательств. Муж обожал ее, но был так занят, что не докучал своими ласками. Детей воспитывали опытные бонны. Деньги прибывали, а не убывали. Постепенно Розмари немного успокоилась, научилась получать удовольствие от жизни. У Рози даже завелась подруга. Они ходили в театры и потом обедали в недорогих, но очень приличных кафе. Розмари Финч выяснила, что любит устрицы, узнала, что ей на самом деле идет не розовый, как утверждал покойный папенька, а вишневый цвет, и даже купила на собственные деньги гранатовые серьги. Обо всем этом диком разгуле она пожалела, когда на лондонской бирже разразилась финансовая паника, и Финчам пришлось, свернув свои дела, спешно возвращаться в Нью-Йорк. Сначала Розмари грустила, но по мере приближения к дому воспряла духом. Женщине казалось, что в Нью-Йорке ее ждет старый, надежный друг, хотя никаких родственников у нее там уже не было, а знакомства она заводила только деловые.
– Хорошо все же очутиться дома, верно, Эд? – произнесла Розмари, осматривая свою девичью спальню. – Ах, смотри, вот зеркало, что ты мне подарил. Я и забыла про него. Какое оно чудесное!
Тронутый знаком внимания со стороны жены, Эдвард подошел и обнял ее.
– Все наладится, моя дорогая.
– Не сомневаюсь, – сказала Рози, глядя в зеркало через плечо мужа.
Но Эдвард не выполнил своего обещания. Раз за разом он вкладывал деньги во все более и более сомнительные предприятия и в конце концов обанкротился. Он уже был не так блестящ и импозантен, начал пить, и лицо его обрюзгло. У Эдварда оказалось немало долгов, и он пришел к супруге за деньгами.
– В конце концов, разве я не содержал тебя все эти годы в роскоши? Разве отказывал тебе в чем-то? И наши дети не знали нужды. Справедливо будет, если ты хотя бы чуть-чуть поддержишь меня, Рози.
Розмари Вирджиния Финч, урожденная Грей, покачала хорошенькой головкой.
– Все, что ты делал, ты делал для себя, Эд. Для своего честолюбия ты вынуждал меня жить в роскоши, хотя я удовольствовалась бы куда более скромным житьем. Для своего удовольствия ты одевал меня, как куклу, и увешивал безделушками. Если хочешь, забери их, они мне не нужны. Что же касается детей… Я бы не стала обзаводиться детьми по своей воле, так что только справедливо, что именно ты нес расходы по их воспитанию. Можешь потом спросить с них… когда они вырастут. Но мы-то, мы ведь с тобой договорились еще перед свадьбой: дружба дружбой, а денежки врозь, не так ли, мой милый Эдвард?
Финч вышел, хлопнув дверью. Впрочем, он не забыл прихватить с собой шкатулку с украшениями жены. У нее остались только гранатовые серьги, которые Розмари когда-то купила на собственные деньги. Жемчуга и бриллианты Финч заложил, а на вырученную сумму стал играть на бирже, но не слишком-то удачно.
Когда муж покончил с собой, Рози ощутила к нему что-то похожее на благодарность. Право же, с его стороны было так мило развязать ей руки. Пусть за последние два года Розмари ни разу не видела мужа трезвым, но он повел себя как настоящий джентльмен. Эдвард застрелился в уборной, чтобы не испортить стены и ковер в кабинете. Он надел свой самый старый костюм.
На Уолл-стрит вдову Финч прозвали Умной Рози. Брокеры следили за тем, какие акции она покупает, зная, что не сегодня завтра те подскочат в цене. Розмари не ошибалась никогда – прежде чем купить ценные бумаги, досконально изучала деятельность фирм, личные качества их владельцев. Ее особой симпатией пользовались железные дороги и городская недвижимость. Она хотела бы купить всю землю мира. В земле было что-то надежное, твердое, незыблемое. Она протягивала руки в Канзас, Чикаго, Сан-Франциско. По ночам Рози снились кошмары – она была заключена в зеркальный кокон, в прозрачный, отливающий серебром пузырь, словно водяной паук, и не могла дотянуться до своей земли. Просыпалась Умная Рози в ледяном поту и долго приходила в себя, а наутро принимала решение прикупить еще недвижимости. Десятки штатов, сотни городов, восемь тысяч участков. Сколько домов? Она почти сбилась со счета, но знала – мало. Недостаточно. Ей было досадно, что она и дети живут в доме, который не приносит им дохода, напротив – они сами вынуждены оплачивать его содержание. Миссис Финч приняла решение, и вскоре семейство перебралось в гостиницу, заняв номер из трех комнат. Комнаты были гадкие, темные, узкие, но у них было неоспоримое в глазах Розмари достоинство – они почти ничего не стоили.
Дик и Сильвия плакали. Они хотели гулять в саду, играть в мяч и в серсо. Но играть теперь было негде, горничные, недовольные отсутствием чаевых, прогоняли детей из коридоров. Дик особенно злился и топал ногами, глядя, как мать что-то пишет своим аккуратным бисерным почерком, то и дело поднимая голову и посматривая в зеркало. Ее красота, ее занятость, ее строгость – все это пугало и смущало мальчика. Мать казалась ему далекой и холодной, словно жила за непроницаемой зеркальной стеной. Она оттаивала, только если Дик начинал интересоваться финансовыми вопросами. Вдохновенно Розмари объясняла восьмилетнему сыну свои финансовые принципы, посвящала в механизм ростовщичества.
– Никогда нельзя отпугивать должников высоким возвратным процентом, даже в периоды тяжелых биржевых кризисов! Тогда-то расчетливый кредитор будет всегда в выигрыше. Запомни, Дик: дешево покупать, дорого продавать, сочетать это правило с тремя простыми вещами – проницательностью, упорством и бережливостью.
Бережливость ее к тому моменту уже стала известна едва ли не всей Америке. Правильнее было бы охарактеризовать главное качество миссис Финч другим словом – скупость, доходящая до абсурда. Рози сама стирала белье, хотя в гостиницах это запрещалось. Она склонялась над ванной, терла щеточкой свои рубашки, затем выбрасывала их из окна на лужайку. Сама спускалась по приставной лесенке и раскладывала одежки на траве для сушки. Порой она все же нанимала прачку, и тогда бедной женщине приходилось спорить до хрипоты – к примеру, Рози считала, что юбку достаточно постирать только снизу, в тех местах, где та соприкасается с тротуаром. Наконец в прачечных отказались иметь с Розмари дело, и миссис Финч была этому даже рада.
– Сэкономить – все равно что заработать, – наставительно говорила она детям. – Даже легче, потому что делать ничего не надо.
Но Розмари кривила душой, во имя экономии она делала очень многое. Кроме стирки, миссис Финч взяла на себя еще покупку продуктов и торговалась из-за каждого цента. Иной раз покупатели с сочувствием смотрели на красивую, бедно одетую женщину с двумя детишками, которая выбирала самые дешевые продукты: порченые бананы, просроченные консервы, лежалое мясо, черствый хлеб. Но сердца продавцов давно не вздрагивали при этом зрелище – они-то знали, сколько стоит миссис Финч, и догадывались, что та могла бы одним росчерком пера в своей чековой книжке приобрести не только весь сдобный хлеб, но и вообще всю лавку с содержимым, продавцом и хозяином в придачу.
Если у детей болели животы, а такое часто случалось из-за дурно приготовленной из несвежей провизии пищи, Розмари шла в аптеку за каплями и непременно брала с собой склянку: капли стоили пять центов и склянка пять – получалась недурная экономия. Давая детям капли, она чувствовала себя святой матерью, которая лучше знает, что нужно ее драгоценным птенцам. Больше врачей Розмари не терпела только налоговых инспекторов – впрочем, последних миссис Финч вообще старалась не видеть. Она не видела бы и врачей, так как сама отличалась прекрасным здоровьем, и дочь пошла в нее, а вот с непоседой Диком случилось несчастье.
– И знала же я, что нельзя покупать ему этот несчастный велосипед! – бормотала Рози, схватившись за голову. – Какие расходы!
Что и говорить, велосипед был неслыханной роскошью. Дик смог уговорить мать на дорогостоящую покупку, потому что привел веские доводы. Мальчишка уже работал, учился добывать свой хлеб, продавал на улицах газеты. Велосипед был ему необходим, чтобы повысить производительность труда. С карандашом в руках он доказал Розмари всю выгодность вложения, прикинул, за какое время велосипед успеет окупиться, и та согласилась, на свою беду. Конечно же, мальчишка свалился с велосипеда и сломал ногу. Его притащили домой друзья, бледного, почти теряющего сознание, но даже на грани обморока Дик умолял милую мамочку не волноваться и спрашивал: цел ли дорогостоящий велосипед?
Розмари была тронута героическим поведением сына. Она пригласила доктора, и тот заковал ногу в гипс, приказав строго-настрого явиться к нему на прием через пять недель. Но через пять недель Дик снял гипс сам и заявил матери, что к доктору идти не хочет:
– Он же берет по семь долларов за прием. И все ради того, чтобы потрогать мою ногу и сказать шепеляво: «Так-с, у вас все в порядке, молодой человек»? Я уж как-нибудь обойдусь без этого, спасибо!
Розмари Финч засмеялась. Неизвестно, рассмешило ли ее, как Ричард изобразил доктора, или обрадовала перспектива сэкономить целых семь долларов, но она поцеловала мальчика и велела ему бежать гулять. От внимания матери ускользнуло то, что Дик не побежал, а пошел – медленно, с трудом. Но ведь он не жаловался, а значит, все было в порядке, не так ли?
– Дик плачет, – сказала ей как-то Сильвия.
Розмари Вирджиния мало обращала внимания на дочь. Это была угрюмая апатичная девочка, не отличавшаяся умом и почти незаметная в доме. Она оказалась неспособна к наукам, но могла вести хозяйство. Сильвия почти не разговаривала, поэтому мать очень удивилась, услышав ее голос.
– Что? – резко спросила Розмари.
– Дик плачет по ночам. Я слышала.
– Глупости! С чего ему плакать? Мы же не разорились.
К сожалению, вскоре Розмари пришлось убедиться, что у сына есть все основания плакать. Нога не зажила до конца, и с ней явно было что-то не так: на кости образовался плотный нарост, и Дика мучила сильная боль, «словно кость распиливают пополам», говорил он. Мальчик не хотел рассказывать этого, чтобы не огорчать маму.
Розмари оделась так бедно, как только могла, и повела сына на прием. Увы, вердикт врача был неутешителен. Ногу придется отнять. Другого выхода нет. Розмари не плакала, только спросила, во что обойдется операция, и кивнула, выслушав. Цена не поражала сама по себе, но не слишком ли дорого обошлась покупка велосипеда для мальчика? Не мать утешала Ричарда – Ричард утешал ее.
– Я все для вас сделаю, – говорил сын в порыве раскаяния, лежа на койке в палате, Розмари расщедрилась на одноместную, побоявшись, что мальчишка разболтается с другими пациентами и, пожалуй, все узнают об истинных размерах ее состояния, – впрочем, что Дик мог об этом знать? – Все-все, обещаю.
– Тогда обещай мне, – сказала Розмари.
– Что? – с готовностью отозвался мальчик.
– Обещай мне, что никогда не женишься.
– Клянусь, – согласился Дик. – Я и не собираюсь. Девчонки все глупые. Посмотрите хотя бы на нашу Сильвию.
– Вот тебе раз! – нахмурилась Розмари. – А я-то как же?
Но в душе она была довольна. Рози не считала свою просьбу чем-то из ряда вон выходящим. Для нее было ясно: никакая женщина не сможет полюбить одноногого парня. Значит, выйдет за него замуж по расчету. То есть будет метить на денежки супруга. Нужна такая жена? Правильно, нет. Но если случится невероятное и Дика кто-то полюбит – они смогут жить вместе и без заключения брака. По нынешним временам такое вполне реально, для истинного чувства это не должно служить препятствием.
Миссис Финч не допускала мысли, что сын может захотеть нарушить данное обещание. Но ей пришлось с горечью убедиться, что доверять мужчинам нельзя. Дик влюбился в какую-то Минни, посмел изменить ей, матери! И хуже того – избранница сына была хороша собой, мила, умна, кроме того, она оказалась из порядочной семьи – что исключало незаконное сожительство. Приданого за Минни не числилось, и Розмари утвердилась в худших своих опасениях. Ричард пришел к матери просить разрешения на брак:
– Все эти годы я был покорным и добрым сыном. Позвольте мне чувствовать себя счастливым, и я стану всю жизнь благословлять ваше имя.
Розмари причесывалась перед зеркалом, это было единственной роскошью, которую она допускала, – сто взмахов щеткой, льется с грубой ткани платья водопад каштановых блестящих волос, синие глаза отстраненно смотрят в зеркальную гладь.
– Разве для меня ты старался быть добрым и покорным? Это требовалось прежде всего тебе самому. Дурные, непокорные дети попадают в ад. Ты взрослый человек и имеешь право поступать, как тебе вздумается. Но я не прощаю обмана, клятвопреступник не может быть моим сыном.
Ричард вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Чтобы мальчик немного развеялся, Розмари решила отправить его в Техас, поработать на семейном предприятии. Он хотел быть художником, но кто мешает ему малевать свои картинки в свободное от работы время?
Ричард Финч больше не заговаривал о женитьбе. Он много и тяжело работал на мать за смехотворное жалованье, довольствовался самым убогим жильем и самым дешевым протезом. Впрочем, Дику не на что было жаловаться – он знал, что маменька тоже вела скромную жизнь.
По утрам Розмари Финч не пила ни чаю, ни кофе – чай вредит цвету лица, а кофе излишне будоражит. Истинная причина воздержания, впрочем, заключалась в дороговизне этих продуктов. Она выпивала стакан кипятка, облачалась в свое черное шерстяное платье с множеством карманов, укладывала в сумку документы, пакет с овсянкой и револьвер. Как черная птица, летела миссис Финч по улицам к Гудзону, затем на паром, а потом к Национальному банку. Умная Рози, которую к этому моменту звали уже иначе – «ведьма Уолл-стрит», не признавала транспорта, она преодолевала бы пролив вплавь, если бы умела плавать. В офисе банка у нее был свой стол, и публика к ней шла почище, чем та, что стояла у окошек кассиров. Розмари с нежностью разглаживала купюры, прежде чем убрать их в кошелек, серебряные доллары складывала в столбики по десять и заворачивала в вощеную бумагу. Они были ее лучшими друзьями, ее истинными детьми. В час обеда Розмари шла не в ресторан, где ее ободрали бы как липку, взяв, пожалуй, полдоллара за совершенно несъедобный обед, а в офис знакомого брокера. Она варила себе на спиртовке овсянку и подкрепляла силы. Роскошью для нее было вареное яйцо, оргией – десятицентовая колбаса.
Миссис Финч чувствовала себя счастливой.
На что она рассчитывала? О чем мечтала? Куда собиралась деть свои деньги? Когда думала их тратить? Рози не могла бы ответить на эти вопросы. Быть может, подсознательно миссис Финч верила в то, что наступит день, какой-то особый день, когда она поймет, что достаточно богата. И тогда она накупит гору новых чудесных платьев, светлых и легких, она поедет в сверкающем автомобиле на пикник, потом будет танцевать до упаду всю ночь, поддерживая себя шампанским и устрицами, чей острый морской вкус она уже забыла… Она будет смеяться и на рассвете подарит поцелуй прекрасному юноше, влюбленному в нее всем сердцем.
Разумеется, Розмари так не думала – еще на чудесных платьях ее мозг бы попросту закипел и отказался работать. Но разве подсознательно она так не считала? Не предполагала, что еще чуть-чуть, и у нее начнется другая, прекрасная, жизнь?
Как бы там ни было, но другой жизни для «ведьмы Уолл-стрит» никто не припас. Ни поцелуев, ни шампанского. Удары судьбы сыпались на нее один за другим. Для начала конгресс принял шестнадцатую поправку к Конституции, поправка эта устанавливала настолько жесткий порядок взыскания налогов, что просто руки опускались. Розмари всю свою жизнь избегала, как могла, тяжкой налоговой повинности, и вдруг эта поправка одним махом продырявила ее кошелек, откуда немедленно потекла золотая струйка, и прямо в пасть ненасытного государства!
Второй удар нанесла Сильвия. Скучная, тощая как щепка Сильвия, с вытянутым лошадиным лицом, с серыми волосами и плохой кожей, она всегда молчала и была слишком глупа и незначительна, чтобы миссис Финч обращала на нее внимание. Как выяснилось, напрасно, с дочери тоже стоило бы взять клятву, что она не свяжет себя брачным союзом. Ведь Ричард, по крайней мере, мог подыскать себе невесту с приданым, а за этой неказистой дурехой придется давать приданое!
Да, Сильвия собралась замуж. Она не унаследовала ни капли материнской красоты, но, видимо, в характере у нее все же было что-то от Розмари, потому что о предполагаемом замужестве девушка объявила безбоязненно и твердо дала понять, что не собирается отказываться от своих намерений ни в коем случае. Ее жених был Астор Уилкс, обедневший аристократ со смазливым лицом прощелыги, с невыносимым тягучим южным говором, на десять лет моложе Сильвии. Розмари впервые в жизни почувствовала приближение обморока. Впрочем, она охотно раскошелилась на свадьбу.
Матушка новобрачной была неотразима в вишневом шелке. И даже Сильвия похорошела в подвенечном платье, ее лицо светилось счастьем, и новобрачный то и дело прикладывался к руке молодой супруги. Однако за дочерью миссис Финч не дала ни цента.
– У меня все деньги вложены в дело, – заявила она Сильвии. – Дождись моей кончины и тогда распоряжайся капиталом, как пожелаешь. Ты сможешь даже подарить его своему муженьку, перевязав ленточкой и приложив открытку: «вся твоя». Но до тех пор пусть поумерит собственные аппетиты.
Смазливый аристократ, услышав от молодой жены новость, окаменел. Надо же было так ошибиться – связать свою жизнь с этой серолицей унылой кобылой и не получить ни денег, ни дома в приданое? Да что же Сильвия думает – он будет любить ее за добрый нрав? Как бы не так!
Сильвия не была настолько кротка, чтобы спускать мужу оскорбления. Она достаточно намолчалась в доме матери и теперь, в новом статусе замужней дамы, не желала укрощать своего характера. Между супругами происходили дикие ссоры. Лучше всего им было разъехаться по-доброму, но обманутый в ожиданиях муж не оставлял надежды влезть в сундуки тещи, а миссис Уилкс питала к своему мужу истинную страсть, и как больно оказалось ей понять, что страсть эта неразделенная!
Дело кончилось плохо. Миссис Уилкс пошла принимать ванну, а вынесли ее оттуда коронеры. Мистер Уилкс попал в тюрьму, а выбрался оттуда уже вперед ногами – о нем позаботилась Желтая Мама, иначе говоря – электрический стул. Право же, эти аристократы бывают очень вспыльчивы. Не стоило ему топить жену в ванне!
Розмари сильно сдала. Она погружалась в безумие все глубже и глубже. Миссис Финч не могла больше работать, да этого и не нужно было – деньги работали сами за себя. Теперь Рози не выходила из своей комнаты. Иногда она посылала горничную за черствым хлебцем в булочную и давала ей один цент на чай. Миссис Финч никого не принимала, никто не входил в ее комнату и не мог сказать, что она там делает.
Хозяйка пансиона, где Розмари доживала последние дни, велела взломать дверь, когда жильцы стали жаловаться на неприятный запах. Миссис Финч сидела в кресле перед зеркалом, она была мертва по крайней мере неделю. Ее открытые глаза смотрели в зеркало, страшно, пристально. Комната была чудовищно захламлена – бумаги, чековые книжки, долговые расписки, сухие корки валялись повсюду, посреди, как алтарь, стоял фаянсовый горшок. Мертвая старуха выглядела так страшно, что коронеры даже не решились произвести вскрытие, и в причины смерти записали сердечный приступ.
