Текст книги "Побег"

Автор книги: Наталия Венкстерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Антон Петрович, обвороженный князем, принял на веру все его любезности и тотчас приказал актерам показать свое искусство.

Грянул хор, заиграли на хорах недавно обученные скрипачи и флейтисты.

Князь, казалось, слушал с большим удовольствием.

– Прекрасно, прекрасно, – говорил он.

– А вот и самый лучший мой актер, – сказал Антон Петрович, вызывая Ефимку. – Из Тарасовской семьи, когда-то голосами они славились на всю губернию. У деда моего одного из Тарасовых граф Орлов купил за большие деньги. Музыкальный талант у них в роду.

– Да, я кое-что слышал о них, – сказал князь, прищуриваясь на красавца Ефимку. – И собой хорош и ловок. Вы счастливец, Антон Петрович, у меня таких нет.

Антон Петрович вздохнули.

– Вы совершенно правы, князь, но без актрисы какая же комедия! Скажу вам по секрету, что это главный недостаток в моей труппе. Девки – сущие медведи, ни плясать ни ходить, и учу их и секу – все толку нет!

– Это, право, очень досадно. А вот эта девушка, которая прячется там в углу, – и красива и стройна.

– Вот это-то и есть мое главное горе. И собой хороша и голос есть. – а ничему не выучишь: сущий столб.

– И голос есть? – переспросил князь.

– Тоже из Тарасовской семьи, да на что мне ее голос: у меня и без нее хор хорош. А актрисы нет – вот в чем беда.

По лицу князя пробежала улыбка.

– Ну этому горю мы поможем, – сказал он, – то чего нет у вас – найдется у меня.

Антон Петрович бросился пожимать руки князя. Этот враг явился к нему сущим благодетелем. В столовой уже накрыли ужин, и князь, сопровождаемый восторженным хозяином и забегающим вперед бароном, отправился к столу.

* * *

Князь вернулся от Кулибина очень поздно в прекраснейшем настроении духа. В огромной гостиной его дворца его ждало веселое общество. Кроме приехавших из Питера гостей, были здесь и кое-кто из соседей.

– Ну как, съездили, устроили, видели? – закричали гости при входе князя.

Князь развел руками.

– Ну, друзья мои, – сказал он, – этот Кулибин оказался совершенным дураком, его ничего не стоит провести. Я проучу этого выскочку с его затеей. И подумать только, этот дворянчик вздумал удивлять губернию театром!

Гости расхохотались.

– Самое смешное, – продолжал князь, – это его актеры. Это какие-то медведи, а не люди; говорят, его матушка морила дворовых голодом, не даром они все такие тощие, бледные.

– Ну, а знаменитые его певцы.

– Видел и их. Ефимка этот– певец замечательный, и Кулибин не надышится на него. Его у Кулибина никакими хитростями не оттягаешь, ну а есть другое дело, и его-то я, кажется, и окончил сегодня.

– Что, что такое?

– А то, что, как я и думал, этот Кулибин ничего не понимает в деле, за которое взялся. Ефимка хорош – спорить не стану, но он и в подметки не годится своей сестре.

– Что же, тоже певица?

– Да и певица, и актерка, и плясунья, и собой хороша, и всего забавней то, что эту самую Федосьюшку, лучшую девку из всей труппы, единственную стоящую вниманья, Кулибин мне продал.

– Продал. Быть того не может! Каким образом?

Князь расхохотался и самодовольно оглядел своих слушателей:

– Кулибин жаловался мне, что у него нет хорошей актерки, а я гляжу на эту Федосьюшку и думаю: какой же тебе еще актерки нужно, – эта не то что за герцогиню, за царицу сойти может. Я его осторожно спросил: «А что эта девушка какова?» – «Да что, говорит, столб столбом стоит и ничему учиться не хочет». Ну, думаю, и дурак же ты, коли своих крепостных принудить не можешь; на что, думаю, такому олуху помещичья власть дана. А как запел хор, я так подсел, чтобы ее голос слышать. Ну и голос, друзья мои! Честное слово, такого отродясь не слыхал. Ну прямо соловей поет, а не человек. Потом выбрал я минуточку и сунул кулибинской домоправительнице золотую монетку. «Что, мол, у вас за девка Федосья.» – «Сущий, говорит, чорт, никакого с ней сладу нет, мы и бьем ее, и то, и се, злится и молчит». «А плясать умеет?»– «Да как же, говорит, батюшка, и плясать и петь. Бывало раньше всю дворню потешала, а как барин приехал, заупрямилась: ничего я де не умею, и хоть в гроб меня вколотите, а на театре ихнем играть не буду». Ну тут я сообразил, что девка клад. Из нее такую актерку сделать можно, что не только на губернию, на весь Питер прославишься. А уж от упрямства отучить за это я берусь, у меня дворня не по-кулибински вышколена. Ну подъехал я к Кулибину: «Актерки у вас нет, уж вы позвольте мне по дружбе вас выручить. Есть, мол, у меня одна, благодарить будете». Решил я ему Дашку сплавить – она все равно никуда не годится Он кинулся благодарить. Я ему и говорю: «Только услуга за услугу; у меня, говорю, в хору одного женского голоса не хватает, может быть, у вас найдется, мы бы и обменялись». Задумался. «Да уж и не знаю, говорит, кого бы вам получше предложить». Я глаза в потолок, напустил на себя равнодушие. «Может быть, говорю, Тарасову сестру дадите, у нее как будто голосенок славный». – «Голос-то говорит, есть, да вот только петь она не хочет». «Одна петь не хочет, а в хору ведь поет же. Мне больше ничего не надо». Ударили по рукам, распрощались друзьями. Кулибин меня до крыльца провожал, не знал, как ублажить, и все благодарил.

Князь и вместе с ним гости расхохотались.

– Завтра поеду, заберу девку и отправлю ее на выучку в Питер. Готов биться об заклад, года не пройдет, как выйдет из нее первостатейная актерка. Посмеюсь я тогда над Кулибиным.

* * *

Федосьюшка заметила, как во время представленья князь глядел на нее, слушал ее голос, но не пришло ей в голову, что за этим таится у князя какое-нибудь намеренье. Только тогда шевельнулась у нее в душе тревога, когда встретившая ее в коридоре Федотовна, всегда отличавшаяся болтливостью, показала ей золотую монетку и сказала:

– Князь приезжий дал. И к чему дал, не знаю. Про тебя спрашивал, умеешь ли плясать да петь…

– Вы что же сказали, тетенька? – спросила Федосьюшка с внезапно забившимся сердцем.

– Сказала, как есть, что все умеешь, только упрямишься, и духа твоего тарасовского никакими палками не выбьешь.

Федосьюшка, сама не отдавая себе отчета в причине своего волненья, бросилась искать брата. Нашла она его за домом, где Ефимка, беспечный как всегда, бренчал что-то на гитаре, подаренной ему барином за хорошее поведение.

– Что это, Федосья, как шальная бежишь? – спросил он.

Федосьюшка села рядом с ним на траву и вдруг заплакала.

– Да что ты, о чем, случилось что-нибудь?

– Ничего не случилось, а только боюсь я.

– Боишься – вот новости! Обидели тебя, что ли?

– Нет, Ефимка, только чувствую я, что замышляет этот князь что-то: он и Федотовну про меня спрашивал.

– Князь? Да что тебе князь? Мало ли к Кулибину гостей ездит.

– Ефимушка, узнай!

– Да что узнать-то, глупая?

– Заперлись они в комнате и о чем-то разговаривают, князь с нашим иродом. Узнай, Ефимушка.

Ефимушка пожал плечами.

– Да мне-то какое дело, что они там между собой брешут. Ты, Федосья, с ума спятила.

– Говорю тебе, про меня говорят.

– Да с чего ты взяла?

– Говорю тебе про меня, уж я знаю, чувствую.

Федосьюшка продолжала плакать, повторяя: «про меня, про меня». Для Ефимки было только одно на свете, что могло нарушить беспечное и веселое настроение, – это горе сестры. При виде ее слез в нем тоже пробудилась тревога. Он знал сестру она была не из тех, которые тревожатся попусту, уж, верно, она что-нибудь да приметила. Ефимка подумал.

– Ладно, постараюсь разузнать, в чем там дело?

* * *

Окна кабинета Антона Петровича приходились довольно низко над землей, так что Ефимке не стоило особого труда, потихоньку ступая, прокрасться так близко, чтобы услыхать беседу Кулибина с приезжим князем. Он стоял тут, выпучив глаза, схватившись руками за волосы, слушал и как будто не понимал того страшного преступного дела, которое веселые собеседники обсуждали так беспечно и легко. Как? Разлучить его с сестрой. С сестрой, с которой он вместе вырос, которая была единственным дорогим для него человеком. Продать Федосьюшку, как собаку, как вещь? Конечно, Ефимка знал, что в любой час хозяин мог распорядиться с каждым из них по собственному усмотрению, но, и зная, он как будто не верил в это. Его беспечный веселый нрав не принимал мысли о таком ужасном непоправимом несчастьи.

– Как же это, как же, – шептал ом помертвевшими губами, – да как же я без нее-то? А до его ушей доносился голос князя, говорившего равнодушно:

– Я в Питер ее отправлю, там у меня в хору как раз одного голоса недостает. Уж как-нибудь да заставим петь. У меня, знаете, с такими упрямыми расправа коротка. Я пощады не знаю.

Федосьюшка с трепетом ожидала возвращения брата. Она старалась самое себя успокоить: «И что это я за дура такая, отродясь со мной такого не бывало, никогда не боялась, а вот теперь забоялась чего-то. Да и Ефимку напугала».

Уже совсем сгустилась ночь, на траве блестела роса, помещичий дом один сиял освещенными окнами. Федосьюшка увидала, как вышла на крыльцо Федотовна, огляделась по сторонам и крикнула в темноту: «Федосья а Федосья, и куда же это девка запропала?»

Федосьюшкино сердце забилось: «И зачем я ей? Нет, – решила она, – подожду, как Ефимка вернется, что он скажет, а там и спать пойду. Пускай ругают, по крайней мере хоть успокоюсь».

Как бы в ответ на ее мысль Федотовна еще раз позвала ее:

– Федосья! Слышь, Федось… тебя барин кличет.

В тот же миг из мрака беззвучно вынырнула фигура Ефимки. Он схватил руку сестры, другую приложил к губам, умоляя сестру хранить молчание.

– Ну? – спросила Федосьюшка шопотом.

Не отвечая, Ефимка потянул ее за руку, увлекая в глубь сада. Вслед им раздавался все более и более раздраженный голос Федотовны, зовущий Федосью.

– И что это за девка, прости господи, как нужна, так и нет. Погоди же, дай срок, я тебе покажу…

– Ну, как же, что? – продолжала спрашивать Федосьюшка.

Только тогда, когда дом исчез за высокими липами и перестал быть слышен голос Федотовны, Ефимка остановился. Тут смогла Федосьюшка разглядеть, каким отчаянием было искажено лицо брата.

– Ефимка! Братик, аль и впрямь беда?

– Беда, ох, такая беда!

Ефимка едва мог говорить; он рвал руками рубашку на груди и задыхался.

– Да скажи что, что?

– Хотят тебя, тебя…

Ефимка мог не договаривать, сестра уже поняла. Тогда, как брат в отчаянии ломал руки, ее лицо при страшном известии сразу переменилось: оно приняло злое выражение, брови ее сдвинулись.

– Будет тебе, – крикнула она Ефимке, – поняла уж… так и знала я… – И, подумав прибавила: – хороню, что хоть узнать успели заранее…

Ефимка продолжал рыдать.

– Как быть-то, как же я без тебя… да я на себя руки наложу.

– Постой… постой… неужели ничего не придумаем?

– Что ж придумать… их сила.

Федосьюшка глядела прямо перед собой.

Ее губы чуть слышно прошептали:

– Бывало… что и убегали.

Ефимка перестал плакать. Теперь он стоял перед Федосьюшкой, глядя на нее во все глаза.

– Убегали?

– А ты что ж думаешь, – крикнула Федосьюшка, – так я и дамся им, злодеям, как скотина на убой.

– Да как же?

– Эх, Ефимка, гляжу я на тебя, словно ты и не наш вовсе, не Тарасовский. Плачешь, а еще мужик. Вот гляди на меня, я– баба, а реветь не буду. Ты только скажи: согласен быть со мной заодно или боишься?

– Боюсь? Это я-то боюсь?

От обидных слов сестры Ефимку бросило в жар. Разве не был он самым сильным, самым смелым и предприимчивым парнем во всей округе?

– Ну покажу я тебе, Федосьюшка, как я боюсь. Бежать, так бежать.

– Когда отправлять-то меня хотят?

– Завтра.

– Так одна только ночь у нас?

– Одна только ночь!

Они стояли друг против друга, напряженно думая. Вдруг совсем близко от них раздался голос:

– Спряталась она что ли? Федосья! Экой грех! Барин кличет, а ее нет! Федосья!

Это была Федотовна; с ней вместе, с фонарем в руках, шел кучер Ермил. Ефимка и Федосьюшка спрятались за деревья, и оба ищущих прошли рядом с ними, не заметив их.

– Нарочно спряталась, балуется, – пробасил кучер.

– Девку-то барин князю уступил, – сказала Федотовна. – Может, пронюхала стороной, да, не приведи бог, над собой беду сделает. Найду – в чуланчик запру от греха, до утра и просидит.

Они пришли мимо и исчезли в глубине сада.

Быстро, как бы преображенный от сознания близкой опасности, Ефимка обернулся к сестре.

– Ничего, не бойся! Выручу! – сказал он и повлек ее в сторону дома.

* * *

Время близилось к полночи, но в это время года, в начале лета, сумрак наступал ненадолго; через час должно было начать светать. В доме улеглись. Погас свет наверху в комнатах Надежды Афанасьевны. Кулибин, рассердившийся на то, что не дозвались проданной им девки, тоже удалился к себе. Только Федотовна и Ермил, начавшие уже тревожиться, холили по усадьбе, ища в росистой траве следов Федосьюшкиных ног.

– Не утопилась ли? – говорила Федотовна. – На моей памяти случай такой-то был. Столярова жена, как сына в рекрута забрили, в Волгу и бросилась.

– Да разве знала Федосья-то?

– А как знать, может, и догадалась.

– Ох беда, – сказал Ермил, – отвечать-то тебе придется!

– А то кому же? Дрожу я вся, Ермилушка, девке-то, по правде говоря, грош цена, а все-таки барское добро.

– У Ефима-то спрашивала?

– Ахти, про Ефимку-то и забыла – может, она где-нибудь с ним.

– Ты вот что: дойди до людской избы, там всех опроси, а я на конюшню сбегаю, он не иначе как там. Как же это нам в голову не пришло.

Федотовна и Ермил торопливо пошли обратно. Неприятное предчувствие начинало охватывать обоих.

* * *

В конюшне было темно. Лошади неподвижные стояли, опустив морды на грудь. В одном стойле красавица Ласка, недавно купленная Кулибиным молодая горячая кобыла, изредка переступала с ноги на ногу и волновалась. Малейший шум ее тревожил и иногда она издавала слабое ржание, как будто зовя кого-то. На ржанье ее большой пес Кусай тотчас отвечал сердитым рычаньем. Он сидел на цепи у самых дверей конюшни и мог своим огромным ростом навести страх на самого дерзкого конокрада.

Вдруг две фигуры – мужская и женская– мелькнули у самых дверей конюшни. Они держали друг друга за руки. Кусай поднялся и зарычал.

– Кусай, Кусай, Кусаюшка! Это я – не тронь, – зашептал знакомый собаке голос Ефимки, и рука его торопливо погладила мохнатую голову пса, – Да тише, Кусаюшка, не выдавай!

Злоба Кусая сменилась радостью, он визжал и подпрыгивал, стараясь лизнуть Ефимку в лицо.

Федосьюшка просунула голову внутрь конюшни, откуда повеяло теплым лошадиным запахом.

– Ермил! – шепнула она довольно громко, чтобы удостовериться в его отсутствии. – Нет его! Входи, Ефим!

Не прошло и пяти минут, как Ефимка вывел дрожащую Ласку из стойла. Федосьюшка помогла ему; уздечка висела тут же у самых дверей. Брат и сестра быстро, неслышно двигались, переговариваясь вполголоса.

– Без седла?

– Где же возьмешь – провозимся долго. Я тебя кушаком привяжу.

Ефимка взнуздал кобылу, уговаривая ее ласково.

– Стой, матушка, стой, голубушка!

Взнузданная Ласка поводила по сторонам большими испуганными глазами.

– Ну, садись! – сказала Федосьюшка.

Внезапно луч света ворвался в полуоткрытую дверь конюшни, чья-то рука раскрыла ее, и на пороге изумленный, с вытаращенными глазами, появился Ермил. Он еще не понимал того, что происходит перед ним, но уже открыл рот, чтобы позвать кого-нибудь.

Ефимка смертельно побледнел, но не потерялся. Он подскочил к Ермилу, втащил его за собой в конюшню и запер за ним дверь.

– Давай кушак! – приказал он Федосьюшке шопотом.

– Да ты что эго, разбойник, делаешь? – наконец, нашел в себе силы сказать кучер.

– Молчи, а то убью!

– Убьешь?

Ермил начал приходить в себя и, сжав кулаки, пошел на Ефимку; он был выше него ростом и казался сильней.

– Лошадей выводить будешь ты, а я отвечай! Эй! Народ!

Крик замер в горле у кучера… Две руки маленькие, но сильные, зажали ему рот. Федосьюшка, схватившая его сзади за лицо, оттягивала его голову назад.

– Пусти, пусти, – хрипел он.

Ефимка воспользовался моментом и подножкой сшиб кучера с ног. Пока Ефимка закручивал ему руки и ноги кушаком, Федосьюшка, сорвав с головы платок, засунула его в рот Ермиле. Вся борьба длилась несколько мгновений.

Обезоруженного кучера брат и сестра отнесли в пустое стойло Ласки и положили его там на солому.

Оба были в поту, руки у них дрожали. Тем не менее Ефимка скомандовал твердым голосом: «Едем!»

Они приоткрыли дверь конюшни: двор был пуст, и только в окнах людской избы, перебегая, двигался свет. Там не спали. Испуганная Ласка птицей вылетела из дверей конюшни с двумя седоками на спине. Впереди сидел Ефимка, Федосьюшка сзади обнимала его обеими руками. Ворота усадьбы были заперты, но ограда была низкая и Ласка, управляемая опытной рукой, легко оттолкнулась от земли, поднялась на воздух и через мгновение уже мчалась по начинающей белеть в раннем летнем рассвете дороге.

* * *

Гости князя довольно долго засиделись у него в эту ночь за вином и картами. Уже начинало светать, когда вышли из-за стола. Князь, привыкший за свою петербургскую жизнь к бессонным ночам, вышел на крыльцо проводить гостей. Вся окрестность была еще в тумане, расходившемся медленно.

– А хорош денек нынче будет, – сказал князь. – Хорошо в такое утро прокатиться по росе верхом. Право, я вам завидую.

– А что же? – сказал один из гостей, которому заспанный конюх подводил к крыльцу вороного жеребца. – Конюшни у вас полны, велите оседлать да и проводите нас.

– А в самом деле, – оживился князь, – проедусь, а там и засну покрепче. Эй. Филипп, оседлать мне буланого, да живо.

Князь с гостем ехали по дороге, с удовольствием вдыхая свежий утренний воздух. В тумане вырисовывались группы деревьев, окружавшие близкую Кулибинскую усадьбу. Глядя на нее, князь с удовольствием вспомнил о том, как ловко он обманул соседа, вырвав у него из рук драгоценный товар, каковым он считал живых людей, обреченных на рабство.

– А все-таки и глуп же Кулибин! – сказал он.

В это время топот отдаленно скачущего коня привлек внимание князя и его гостя.

– Скачет кто-то!

– Да как быстро!

– Это от Кулибиных – сказал князь. – В какую рань поднялись, уж не случилось ли у них там чего?

– Глядите, глядите! – воскликнул гость и в изумлении схватил князя за руку.

По дороге мчалась пущенная во весь опор лошадь. С молниеносной быстротой приближалась она к стоящим на дороге всадников. Мелькнули две головы над ее спиной, женское платье и распустившаяся коса, развеваемая ветром.

– Двое скачут! – сказал князь.

Но беглецы увидали всадников. На всем скаку сидящий впереди мужчина повернул, гикнул и, свернув с дороги, дал ходу прямо по ржаному полю, в объезд изумленной компании.

Хотя расстояние, отделявшее князя от беглецов, было довольно велико, ему все же показалось нечто знакомое в быстро промелькнувшем перед ним лице женщины.

– Это от Кулибиных, – проговорил князь, после нескольких минут оторопелого молчания. – Доехать что ли, узнать!

– И без седла ехали, – сказал гость.

– Во всяком случае странно, – сказал князь, и не в силах будучи справиться с любопытством, хлеснул лошадь и рысью поехал в сторону Копиловки.

Гость последовал за ним.

* * *

У Кулибиных ворота были раскрыты настежь; среди двора Кулибин, поднятый с постели, в халате, с красным от гнева лицом стоял, окруженный дворней. Ермил валялся перед ним на коленях, принимая удары, которыми осыпал его барин. Из окна дома выглядывало испуганное лицо Надежды Афанасьевны. Федотовна с сбившимся на голове платком рыдала и причитала на весь двор.

– Лошадь лучшую увел. – кричал Кулибин. – Двор народу полон, удержать не сумели… изрублю вас… в ступе растолку.

В это время князь въехал во двор. Кулибин бросился к нему.

– Антон Петрович, дорогой, что случилось?

– Ах, князь, лучшую лошадь, лучшую увел; конюх мой, Ефимка, на глазах вот этого дурака, дал себя связать… растяпа, тряпка… баба ведь связала, баба…

– Ничего не понимаю. Кто увел?

– Да Ефимка, конюх мой, лошадь мою лучшую, кобылу Ласку, увел, с сестрой той самой Федосьей…

Тут в свою очередь князь побледнел от гнева.

– Так это, значит, – сказал он, отчеканивая злобно слова, – не вашу только лошадь, а и мою девку украли. – Ведь вы продали мне ее!

– Ах, князь!

– А за чужим имуществом смотреть надо, не кучер ваш растяпа, а вы сами – вдруг закричал князь, теряя самообладание. – Они из-под носа у вас ушли, я сейчас видел их.

– Да, чорт возьми! – вмешался выбежавший на ссору барон. – Чем ссориться, в погоню скорей, господа. Вы, князь, на коне; где вы их видели?

Но князю хотелось выговорить до конца свое раздражение перед Кулибиным.

– А еще помещик! Этой девке цены нет, слышите?

Он взмахнул хлыстом, дернул поводья и, уже вылетая за ворота, крикнул:

– Даю вам слово – найду ее, и уж тогда не гневайтесь– без всякого обмена возьму себе. Судом хоть ищите.

* * *

Между тем, Ласка мчалась берегом Волги, неся своих двух измученных, ошалелых всадников. Солнце давно взошли. Жизнь началась, и эта скачка становилась с каждой минутой опасней и опасней. Попадались навстречу крестьяне, с изумлением оглядывавшие мчавшихся безумцев. Любой из них мог указать помещику, который, несомненно, пустится вдогонку, их след. К тому же лошадь начинала уставать, тяжело дышала и спотыкалась.

Только там по ту сторону Волги, мыслилась беглецам возможность спасения, где-нибудь среди кочующих киргизских племен или еще дальше, в сибирской тайге, где-нибудь далеко, далеко; где именно, они и не представляли себе. Но надо было уйти, уйти во что бы то ни стало, от лютости господ, которая теперь, после их побега, грозила им ужаснейшими мучениями, разлукой, а быть может, и смертью.

Ефимка остановил Ласку, соскочил на землю и снял с лошади полумертвую от усталости Федосьюшку.

– Есть силы еще?

– Найдутся, – сказала Федосьюшка. Ефимка ласково провел рукой по взмыленной шее Ласки и гикнул, чтобы испуганная кобыла бросилась дальше. Она встрепенулась и мелкой рысью побежала прочь, нюхая воздух.

Ефимка спрятал уздечку за пазуху, оглянулся во все стороны и, схватив сестру, повлек ее по крутому обрыву к реке. Посредине реки плыли баржи, на берегу было тихо, маленький ручей журча стекал в реку, образуя болотистое место, где росли камыши.

– Иди тихонько, не топчи травы, – прошептал Ефимка. Он осторожно раздвинул камыши и пробрался в самую их середину. Оба опустились прямо на болотистую почву, закрытые со всех сторон шелестящими высокими стеблями. Обоим хотелось пить. Холодная вода ручья показалась им необычайно вкусной.

– Теперь ждать надо, – прошептал Ефимка, обнял сестру, тесно прижавшись к ней, и оба измученные, усталые заснули.

* * *

Уже к полудню вся округа знала о бегстве двух дворовых из кулибинской усадьбы. Все было поднято на ноги. Неистовствовал Кулибин, чувствовавший себя обманутым и князем и своими людьми, неистовствовал и князь, которому, в особенности после пропажи Федосьюшки, захотелось найти ее во что бы то ни стало, главным образом, чтобы наказать Кулибина, этого дурака, не умеющего беречь собственное добро. Оба бросились по следам Ласки. Многие видели утром двух мчащихся на неоседланной лошади людей, многие могли указать и направление их бегства, по берегу реки. Но Ласку удалось найти только к вечеру, пасущуюся в поле без уздечки. Она все еще тяжело дышала после бешеной скачки, и, увидав ее, Кулибин всплеснул руками.

– Испортил лошадь, негодяй, совсем испортил. Погоди, ответишь ты мне за нее и за весь сегодняшний денек.

Злоба его на беглецов росла с каждым часом. Несколько раз в течение дня, он съезжался с князем, который так же, как и он был неутомим в поисках и поднял на ноги всю многочисленную дворню. Князь и Кулибин смотрели друг на друга злобно, но объединенные общей целью, перекинулись несколькими словами:

– Никаких следов?

– Никаких.

– Через Волгу переправились.

– Не может быть – их бы видели.

– Ночи ждут где-нибудь.

– Дозорных на лодках поставлю, – сказал князь.

– И я поставлю, – сказал Кулибин, и они разъехались.

* * *

К вечеру голод и сырость измучили Федосьюшку и Ефимку. Платье на них промокло насквозь. Они жевали корешки растущих на берегу трав.

– Ну, – сказала Федосьюшка, – чем здесь помирать, надо что-нибудь придумать. На утро в город знать дадут, народ пригонят.

– Через Волгу надо, – сказал Ефимка, глядя на расстилающуюся перед ним темневшую реку.

– Через Волгу, – повторила Федосьюшка, – да только как?

Как бы в ответ на их слова тихий всплеск весел раздался почти у самого берега, и лодка проплыла недалеко от них. В лодке сидело трое людей, на одной из скамеек стоял фонарь.

– Причалим тут, – сказал голос, – а как совсем потемнеет, выйдем на середку сторожить. Обязательно они где-нибудь здесь кроются.

– Не уйти им, сердечным, – сказал другой голос со вздохом.

– Где ж уйти: по всему берегу сторожат, почитай, лодок двадцать.

– А уж и храбрая же нонче молодежь пошла, – подхватил другой, – кабы моя воля, сам бы их на тот берег перевез.

– Перевез, – передразнил его первый: – князь те перевезет. Коли, говорит, не найдете беглых, лучше вам на свет не родиться. Жалей, не жалей а своя рубашка ближе к телу.

Голоса замолкли, и лодочка, шурша в камышах, причалила в нескольких шагах от Ефимки и Федосьюшки. Люди соскочили на берег.

– Поужинаем что ли? – сказал один из них.

Голодным Ефимке и Федосьюшке пришлось слушать, как закусывали на берегу их близкие соседи, лениво переговариваясь.

– Соснуть бы.

– Соснешь и, того гляди, проворонишь.

– Не проворонишь! Другие усторожат. Эк ты до княжеских дел ретивый!

– Свою спину жалею, – проворчал голос.

– Полчасика и отдохнуть, чай, можно.

Понемногу люди стали умолкать, – повидимому, они решили позволить себе короткий отдых. Минуты шли за минутами. Федосьюшка и Ефимка сдерживали дыхание и охватившую их дрожь.

– Ну, – сказал, наконец, Ефимка едва уловимым шопотом и беззвучно поднялся на ноги. Федосьюшка раздвинула камыши. Лодка привязанная веревкой к торчащей из воды коряге, стояла тут же; трое людей спали на берегу. Дрожащими руками отвязали веревку. За храпом спящих не было слышно тихого всплеска опускаемых в воду весел.

– Ложись на дно, – шепнул Ефимка Федосьюшке и тихо оттолкнулся от берега.

На воде было совсем темно, только там и здесь мелькали фонари лодок, рыскавших и стороживших вдоль берегов.

– Потушить фонарь? – спросил Ефимка.

– Не надо, – прошептала Федосьюшка, – пускай нас за сторожевых примут.

Взмах – другой весла, и проклятый берег медленно стал удаляться. Федосьюшка лежала на дне, слушая громкое биение своего сердца. Ефимка вглядывался во мрак следя глазами за одним из огоньков, который быстро приближался к нему.

Он надвинул шапку на самые глаза и греб все быстрей и быстрей. На приближающейся лодке уже можно было различить фигуры двух гребцов.

– Если кулибинские люди, то мы пропали, – подумал Ефимка. – Узнают.

– Ого-го! – вдруг пронеслось по реке, свои что ли?

– Свои. Не видать ничего?

– Ничего, ты что ж один?

На минуту слова как бы застряли в горле у Ефимки; он почувствовал, как страшно вздрогнула лежащая на дне лодки сестра.

– Товарищи-то на берегу… – откликнулся он чувствуя сам неправдоподобие своих слов.

– Как так… – начали было с лодки, которая приближалась все быстрей, так что можно было даже разглядеть лица сидящих в ней.

Вдруг с берега, только что покинутого беглецами, раздался страшный крик, прервавший разговор.

– Держи, держи, – Кричали неистово чьи-то голоса.

Ефимка понял: это проснулись те дозорные, на чьей лодке он плыл теперь. Все в этот миг зависело от его сообразительности.

– Ну, – сказал он громко, – видно, поймали их. Айда, братцы, к берегу! – И, пропуская соседнюю лодку вперед, стал делать вид. что поворачивает руль.

На берегу крики раздавались все громче и громче, но к счастью слова доносились неясно. По всей реке замелькали фонари. Подъехавшие было к Ефимке дозорные ударили в весла и изо всех сил загребли к берегу. Лодка беглецов устремилась в противоположную сторону.

– Теперь туши фонарь. – прошептала Федосьюшка.

На берегу все усиливалось и усиливалось волнение. Ефимка видел, как все огоньки съехались вместе и, один миг постояв рядом, с напряженной быстротой понеслись в его сторону.

Но их отделяло от него уже большое пространство.

– Ну, Федосья, – сказал он, – садись на весла. Теперь уже все равно. Либо пан, либо пропал.

– Уйдем! – сказала Федосьюшка с неожиданной бодростью и села рядом с братом. Теперь они неслись с удвоенной быстротой. Из мрака стали вырисовываться контуры противоположного берега, с кое-где стоящими по берегам рыбацкими избами. Берег был гладкий, пустынный. Казалось, невозможно было укрыться где-нибудь. Но в этот миг брат с сестрой не думали об этом. Ефимка щупал веслом дно; делалось все мельче и мельче.

– Ну, теперь айда в воду! – крикнул он. Темная вода забулькала под ними. Ефимка оттолкнул от себя лодку, которая поплыла одна вниз по течению.

– Пока за ней пускай гонятся, – сказал он, и оба поплыли к берегу.

* * *

В маленькой рыбацкой избушке на берегу Волги, среди ночи, проснулась старая бобылка Марьюшка, жившая здесь давным-давно, с незапамятных времен, как про нее говорили. Она была уже полуслепа, с трудом передвигала ноги и не могла больше работать. Жила она здесь из милости, питаясь тем, что принесут ей соседи. Марьюшка была молчалива и не любила говорить о себе. Были, рассказывали, у нее муж и сыновья, да всех с земли сдуло тогда, когда приходил на Поволжье Пугачев. Осталась она одна-одинешенька, никому не нужная. Сама себя называла она «старой казачкой», а когда ее спрашивали, чья она, отвечала: «Ничья, батюшка, земляная я; господам я не нужна, и они мне не нужны. Счеты у меня есть к ним, да сведу ли их, не знаю».

– Бабка из ума выжила, – говорили про нее.

Бабка проснулась ночью оттого, что ей показалось, что кто-то тихо, как мышь, скребется у нее под окном. Прислушалась, тихо все… и вот опять у самой двери точно шепчут. Бабка встала и подошла к двери.

– Кто там?

– Пусти, не лихие люди.

– Да кто вы такие?

В ответ голос сказал придушенно:

– Не обидим, коли в душе жалость имеешь – отомкни.

Бабке бояться нечего было: изба пуста, взять нечего.

– Ну что ж – сказала она спокойно, входите.

За дверью, прижимаясь к ней, чтобы не видать их было при утреннем свете, стояли Ефимка и Федосьюшка. Федосьюшка с трудом переводила дыхание, оба были бледны, с волос и с платья их струилась вода.

– Гонятся, – прошептал Ефимка и, вскочив в избу вместе с Федосьюшкой крепко запер за собой дверь.

Тут только бабка услыхала, что по всему берегу раздаются крики гиканье, перекликание чьих-то зовущих голосов.

Не обращая внимания на хозяйку, Ефимка подбежал к окошку и прильнул к закопченной слюде, через которую хоть и с трудом, но все же можно было различить, что делалось снаружи. По берегу бежали люди. Вероятно, они догнали пустую лодку и убедились, что беглецы спаслись вплавь.