Текст книги "Не своё отражение. Двойное дно Кузнецкого моста (СИ)"

Автор книги: Н. Екимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9
19 октября, утро. Кабинет Лауры Лемерсье

Вопрос Веры Семёновны повис в воздухе, острый и беззащитный, как лезвие. Грохот захлопнувшейся двери наверху отозвался в тишине холла тяжёлым эхом. Дом выдержал паузу, давая им возможность и право самим сделать выбор.

Арсений первым двинулся с места. Он не отшатнулся, а шагнул вперёд, к двери, шире распахивая её.

– Проходите. Здесь холодно, – сказал мужчина, и его голос прозвучал ровно.

С той самой профессиональной нейтральностью, что включалась в читальном зале при виде особо щекотливых документов. Движение было рассчитанным: превратить порог из барьера в приглашение.

Полина, встретившись с ним взглядом, кивнула почти незаметно. Она отступила вглубь коридора, освобождая путь.

– Пройдёмте в кабинет. Выпьем чаю, – её голос тоже изменился. Исчезла вчерашняя дерзость и сегодняшняя усталость.

Осталась собранность. Тон, которым говорят врачи в приёмной, когда видят настоящую боль.

Они усадили женщину в то самое кресло у стола, где несколько часов назад сидела сама Полина. Сейчас оно казалось просто старым стулом, а не местом для принятия судьбоносных решений. Брюнетка отправилась на кухню, чтобы заварить и разлить по чашкам из старинного фарфора ароматный цейлонский чай и насыпать в вазочку рассыпчатое песочное печенье. Арсений остался, чувствуя на себе испуганно-вопросительный взгляд, полный последней надежды.

– Вы сказали… вам снилась женщина в чёрном, – начал он осторожно, отодвигая в сторону коробку с осколками. Движение было почти ритуальным – очистить пространство для нового дела. – Можете описать её?

– Высокий воротник… Тёмные волосы, убраны гладко. Лицо… строгое. Печальное, – прошептала Вера Семёновна. Глаза её смотрели не на собеседника, точно куда-то внутрь собственного кошмара. – Она не говорила вслух. Будто… вкладывала мысли прямо в голову: «Иди на Пречистенку, в старый дом с треснувшим гербом. Там теперь те, кто понимает. Кто сам прошёл через печь забвения».

Арсений почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку. «Прошли через печь». Слишком точная метафора для их вчерашних манипуляций с камином. Слишком личная.

В кабинет вернулась Полина с подносом. Она расставила чашки с ароматным напитком и вазочку с угощением, сняв их с поверхности серебряного старинного подноса. Все движения изящные, безупречные, чёткие, но словно автоматические. Взгляд её девушки был прикован к гостье, аналитический и острый.

– Ваш внук, Алексей… Вы сказали, его стёрли. Что вы имеете в виду? – Арсений взял со стола блокнот.

Безотчётный жест архивариуса: все факты должны быть обнаружены и зафиксированы.

Женщина нервно сжала портфель на коленях, будто это был якорь в стремительно уплывающей реальности.

– Он работал в IT, в иностранной компании. Всё было хорошо. А потом… будто щёлк. – Она щёлкнула пальцами. Звук был сухим и беспощадным. – Коллеги перестали узнавать его. В корпоративных чатах его аккаунт пропал. На письма приходили автоответы, что такого сотрудника не существует. – Её голос сорвался на последнем слове. – Я звонила в офис, умоляла… Меня заверяли, что никто с таким именем у них не числится. Я показывала его фотографии с корпоратива! Они смотрели на меня как на сумасшедшую старуху. Даже его девушка… Оля. Она искренне не понимала, о ком я говорю. Сказала, что я, наверное, переутомилась и мне нужно к врачу.

– А документы? Паспорт, медицинская карта? – спросила Полина, подавая ей кружку.

– Всё исчезло. Из моей квартиры тоже. Я прятала коробку с его детскими вещами, школьными тетрадями… Она опустела. Остались только те вещи, что были у него в съёмной квартире. Но туда я попасть не могу. Хозяйка утверждает, что квартира всё это время была пуста, а договор аренды подписан неким другим лицом. – Вера Семёновна взяла кружку дрожащими руками, не пытаясь пить. – Я одна. Одна всё помню. Будто… выпала из реальности вместе с ним.

Она замолчала, подавленная тяжестью собственного рассказа. Тишину снова нарушил скрип – на этот раз сверху, будто кто-то сделал тяжёлый, неосторожный шаг по чердачным доскам. Такого звука там быть не могло. Дверь туда была на совесть заколочена ещё при прабабке Полины.

Полина подняла глаза к потолку, затем перевела взгляд на Арсения. В её глазах не было страха. Было понимание. Дом реагирует. Не на угрозу, а именно на боль и память, которые молят о помощи и не находят отклика нигде, кроме этих стен.

– Вера Семёновна, – тихо начал Арсений, откладывая блокнот. Факты были собраны. Теперь нужны были решения. – То, что вы описываете… Это не совпадение. Успокойтесь, вы не сходите с ума. Просто… столкнулись с явлением, для которого у нашего мира нет рамок и объяснений. Мы… изучаем подобные случаи.

Он тщательно подбирал слова. Не «расследуем» – это звучало бы как обещание, которого попросту мог не сдержать. Не «лечим» – они не врачи. «Изучаем» – было самым честным и безопасным. Констатация факта их новой, ещё не оформившейся миссии.

– Значит… вы верите мне? – в голосе женщины прорвалась такая надежда, что от неё стало физически больно.

В этом вопросе сейчас концентрировалась вся её измождённая душа.

– Мы верим фактам, – поправила её Полина, и в спокойном тоне снова зазвучала сталь. – И ваш главный факт – вы помните. Это самое важное. Память – последняя крепость. Пока она стоит, человек не исчез окончательно. Его просто… временно изъяли из обращения.

Она говорила это с такой леденящей убеждённостью, будто произносила клятву или читала постулат из несуществующего учебника. Арсений понимал – она говорит не только гостье. Она говорит и себе, и ему. Формулирует рабочие правила для их будущего агентства.

– Что… что же мне теперь делать? – выдохнула Вера Семёновна.

Арсений и Полина переглянулись. Момент истины. Первое дело. Первый клиент. От их следующей фразы зависело всё – не только судьба этой женщины, но и их собственная самоидентификация. Они могли вежливо посочувствовать и выпроводить её за дверь, обратно в мир, который считал её сумасшедшей. Или…

– Для начала, – сказал Арсений, и его голос приобрёл твёрдость, которую он сам в себе не ощущал, – нам нужны все детали, которые вы можете вспомнить. Место работы Алексея, его маршруты, что ваш внук делал, с кем общался в последние дни перед… исчезновением. Всё. Даже то, что кажется незначительным.

– А, во-вторых, – добавила Полина, её взгляд стал прямым и не дающим спуску, – вам нужно быть готовой к тому, что мы можем найти или не найти. Иногда правда… она не для слабонервных. Порой её просто нет. Либо она настолько чудовищна, что память оказывается милосерднее.

Старушка медленно кивнула. Слёзы высохли. В глазах, выцветших от горя, зажёгся слабый, но решительный огонёк надежды и борьбы.

– Я готова. Мне уже нечего терять, кроме памяти о нём. Я не позволю им забрать ещё и это.

В этот момент свет в кабинете едва заметно померк, ровно на один удар сердца, будто огромная крылатая тень скользнула за окном. Все трое инстинктивно подняли глаза к плафону. За окном царило серое, совсем обычное пасмурное октябрьское небо.

Это был не сбой в сети. Электричество не моргнуло ни в одной другой комнате. Это было явное и недвусмысленное напоминание о том, что им следует во всём полагаться на факты, собственный здравый смысл и критическое мышление.

Система, которую они вчера так яростно атаковали в её прошлой, зеркальной форме, не была уничтожена. Она была жива. Работала не только с призраками позапрошлого века. Она действовала здесь и сейчас. Их первое же, ещё не начатое дело, уже привлекло её внимание. Холодный, безликий механизм обратил на них свой пустой взгляд.

Игра началась по-настоящему. Теперь ставки были иные. Уже не их собственные души, а чужие. И это в тысячу раз страшнее.

Глава 10
19 октября, день. Кабинет Лауры Лемерсье

Вера Семёновна поднялась, её движения были медленными, будто каждое стоило невероятных усилий. Она взяла свой потёртый портфель и, к удивлению Арсения и Полины, не направилась к двери. Старушка на мгновение словно задумалась, после чего снова подошла к столу. Её пальцы, узловатые от возраста и холода, с трудом расстегнули застёжки.

– Я вам не всё показала, – прошептала она так тихо, что они оба наклонились. – Боялась, не поверите, как все остальные. Решите, что я окончательно тронулась умом.

Она вынула из портфеля не папку с документами, а небольшой свёрток, завязанный в обычный полиэтиленовый пакет. Внутри что-то было аккуратно завёрнуто в полинявший лоскут грубой льняной ткани. Развязав узелок, она высыпала содержимое на стол рядом с чашкой.

Предметов оказалось два.

Первый – потрёпанная записная книжка в чёрном кожаном переплёте, углы стёрты до картона.

Второй – плоская, тусклая металлическая пластинка размером с крупную монету. На ней была выгравирована надпись: «К. М. Кладь № 17».

– Это я нашла в кармане его старой куртки, – голос старухи дрожал. – Ту, в которой он копался на даче за неделю до… до того дня. Больше в карманах ничего не было. Ни денег, ни ключей. Только это. Я… я даже в полиции её не показывала. Потому что, когда я принесла эту пластинку следователю, он посмотрел на неё, покрутил и сказал: «А что это? Пуговица какая-то?». И просто отложил в сторону. Будто… Будто не видел надписи. А она же вот, смотрите!

Она ткнула пальцем в гравировку. Арсений и Полина переглянулись. Эффект был знакомым: предмет, связанный со сделкой, для посторонних выглядел пустым, незначительным. Но для тех, кто уже сталкивался с мистическими событиями на Кузнецком мосту и с Хранителем Роскоши он всегда нёс информацию.

– А книжка? – спросила Полина, уже не скрывая жгучего интереса.

– Дневник… или что-то вроде того. Его почерк. Но я… я не смогла её читать. – В глазах Веры Семёновны мелькнул настоящий ужас. – Там буквы пляшут. Слова расплываются. Я открываю страницу, вижу строчки, а через секунду они уже пустые. Будто чернила исчезают на глазах. Но он его вёл ежедневно. Я знаю точно, что вёл!

Арсений осторожно взял книжку. Кожа переплёта была холодной и сухой, как змеиная кожа. Он приоткрыл её. На первой странице чётким, немного угловатым почерком было выведено: «А. В. Для памяти. Начало отсчёта». Он попытался прочесть следующую строку, но буквы действительно поплыли у него перед глазами, сливаясь в серые, нечитаемые пятна. Он резко закрыл тетрадь.

– Он пытался бороться, – тихо сказал Полина. – Что-то понял и начал записывать. Только призрачная система яростно защищает себя. Она стирает не только человека, но и его следы. Даже собственноручные записи.

– Возьмите, – вдруг просто сказала Вера Семёновна, отодвигая от себя и пластинку, и книжку. – Мне они уже не помогут. А вам… может быть. Если вы, правда, будете искать. Только найдите его. Не дайте ему… совсем исчезнуть.

Она посмотрела на них последним, бездонным взглядом, в котором было всё: и мольба, и отчаяние, и та самая последняя надежда, за которую цепляется тонущий.

– Я буду ждать ваших вестей. Вы знаете, где я живу.

Только тогда она повернулась и вышла из кабинета, оставив их наедине с двумя загадками на столе и неподъёмной тяжестью принятого решения.

Глухая, точно бархатная тишина, воцарившаяся после ухода Веры Семёновны, оказалась обманчивой. Она не была пустой, как грозовое облако перед разрядом молнии. Воздух в кабинете, казалось, всё ещё вибрировал от её отчаянного шёпота и от того беззвучного вопроса, что повис между Арсением и Полиной: «И что теперь?».

Мужчина закрыл дверь, повернулся и прислонился к косяку, закрыв глаза. В висках стучало. Не от усталости, а от переизбытка информации, от давления ответственности, которая легла на плечи внезапно и неотвратимо, как мокрая шинель.

– Ну что, архивариус, – раздался голос Полины. Она стояла у стола, собирая чашки. Движения её были резкими, отрывистыми, выдавая внутреннее напряжение. – Где твой знаменитый порядок? С чего начнём изучение? Со сводок МВД о пропавших без вести или с гороскопа?

– С адреса, – ответил Арсений, не открывая глаз. Он мысленно прокручивал рассказ старухи, вычленяя точки опоры. – Она упомянула съёмную квартиру. Хозяйка, которая «ничего не знает». Это первая точка, где реальность столкнулась с аномалией. Туда и поедем.

– Прямо сейчас? – в голосе Полины прозвучало сомнение. – У нас нет ни мандата, ни даже внятного плана. Мы что, представимся: «Здравствуйте, мы изучаем случаи стирания людей из памяти, можно к вам?»

Арсений открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде он увидел не трусость, а здравый прагматизм. Она была права. Они были не сыщиками, а… кем? Параноиками с доступом в архив?

– У нас есть кое-что получше мандата, – сказал он, отталкиваясь от косяка и подходя к столу. Он взял блокнот, в который записывал показания Веры Семёновны. – У нас есть её боль, право на правду. А ещё… – он потянулся к стопке старых справочников, – у нас есть «Вся Москва» за прошлый год. Если Алексей снимал квартиру, он где-то оставил след. Хотя бы в объявлениях.

Он говорил это больше для себя, чтобы вернуть привычный ритм. Привычные точки стабильности внутри любой временной, пространственной или мистической аномалии: поиск информации, фиксирование и систематизация. Это была его стихия. Хаос всегда трусливо отступал перед колонками данных.

Полина молча наблюдала за ним минуту, потом вздохнула и кивнула.

– Ладно. Ищем адрес. Если хозяйка выгонит нас с полицией, виноват будешь ты.

– С полицией не выгонит, – пробормотал Арсений, уже листая пожелтевшие страницы. – Если система работает так, как мы думаем, то полиция… её просто не увидит. Как и все остальные.

Эта мысль была одновременно ужасной и освобождающей. Они действовали в слепой зоне официального мира. Здесь не было правил. Были только последствия.

Через час у них на столе лежало три возможных адреса, почерпнутых из онлайн-архивов объявлений и старых записей Веры Семёновны, которые та дрожащей рукой набросала на клочке бумаги перед уходом. Все адреса были в соседнем районе, в тихих, неброских домах конца XIX века, давно превращённых в доходные квартиры.

– Берём ближайший, – решила Полина, уже натягивая пальто. – Если не там, двинемся дальше. Ощущение, будто ищем иголку в стоге сена, который ещё и пытается тебя забыть.

Арсений лишь кивнул, запихивая блокнот и распечатку с адресами во внутренний карман. Его пальцы снова нащупали в другом кармане осколок. Стекло было нейтральным, безжизненным. «Молчишь, – подумал он с какой-то чёрной благодарностью. – Хоть ты молчишь. Премного благодарен тебе за это».

Они вышли из дома, и осенний воздух ударил в лицо влажным холодом. После затхлой атмосферы особняка он показался невероятно чистым и живым. Арсений глубоко вдохнул, пытаясь сбросить с себя липкий налёт вчерашнего кошмара. Безумие осталось там, за толстыми стенами. Здесь был обычный московский день.

Только это ощущение было обманчивым. Они несли безумие с собой.

Первый адрес оказался тупиком. Пожилая женщина, открывшая дверь, смотрела на них искренне недоумёнными глазами и уверяла, что уже лет пять не сдаёт квартиру. Там живёт там внук с семьёй. Её память была ясной и не вызывала сомнений.

Второй адрес привёл их к дверям квартиры на первом этаже. Дверь открыл мужчина лет сорока в спортивном костюме, с наушником в ухе. Услышав вопрос про «молодого человека Алексея», он нахмурился.

– Какие ещё съёмщики? Я тут живу с рождения. Мама эту квартиру от бабушки унаследовала. Вы кто вообще? Риелторы? – его тон стал агрессивным.

Извинившись, они ретировались. На улице Полина выдохнула, выпуская облачко пара.

– Видишь? Работает. Память подчищена не только у близких. У всего контекста. Как будто его вырезали из плёнки, а концы склеили.

– Остался последний адрес, – сказал Арсений, сверяясь с распечаткой. Его голос звучал глухо. Теория теорией, но столкнуться с работающим механизмом забвения лицом к лицу было… унизительно. Это была сила, перед которой логика и факты временами оказывались беспомощны.

Третий дом стоял чуть в стороне, в глубине двора-колодца. Невысокий, в четыре этажа, с облупленной штукатуркой и забитыми досками окнами подвала. Квартира, которую они искали, была в подъезде №2, на третьем этаже.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, пахнущей котом и старой капустой, Арсений почувствовал знакомое покалывание в кармане. Он замер на полпути.

– Что? – спросила Полина, обернувшись.

Он не ответил. Вынул осколок. Стекло по-прежнему было тёплым. Но в его глубине, поймав бледный свет с лестничной клетки, на миг мелькнуло и исчезло отражение. Не его лица. Клочок чего-то тёмного и кружевного. Как край чьей-то одежды.

Он судорожно сунул осколок обратно в карман.

– Ничего. Пойдём.

Дверь квартиры №34 была неприметной, покрытой слоями краски. Арсений постучал.

Тишина.

Он постучал снова, настойчивее.

Из-за двери донёсся шорох, потом – скрип половиц. Кто-то подошёл. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо женщины лет пятидесяти, с усталыми, опухшими от недосыпа глазами.

– Вам чего? – голос был сиплым, недружелюбным.

– Здравствуйте. Мы ищем Алексея, – начал Арсений, стараясь звучать максимально нейтрально. – Нам сказали, он здесь снимал комнату.

Женщина уставилась на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Не признание. Нечто иное – паническое, животное.

– Какого… какого Алексея? – прошипела она, и её пальцы, державшие дверь, побелели. – Никакого Алексея тут нет! И не было! Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь!

Она попыталась захлопнуть дверь, но цепочка не дала. В этот миг из глубины квартиры, из-за её спины, донёсся другой звук. Чёткий, металлический.

Щелчок.

Тот самый, которым Вера Семёновна иллюстрировала исчезновение внука.

Лицо хозяйки исказилось гримасой чистого ужаса. Она рванула дверь, сорвав цепочку, и захлопнула её прямо перед их носом с таким грохотом, что по лестнице покатилось эхо.

Арсений и Полина стояли, ошеломлённые, глядя на древесину двери. Воздух на лестнице вдруг стал густым и сладковатым. Тем самым знакомым запахом увядших цветов из кабинета Лауры.

Система была здесь. Она не просто стёрла память. Привычно оставила смотрителя, который только что их узнал.

Глава 11
19 октября, вечер. Кузнецкий мост

Они молча спустились по скрипучей лестнице, вышли в двор-колодец. Хлопок двери и тот леденящий щелчок нависли над ними незримой пеленой. Воздух снаружи уже не казался таким свежим. В нём повис тяжёлый, привкус страха.

Полина первой нарушила молчание, когда они вышли на улицу.

– Она нас узнала, – сказала девушка, не глядя на Арсения. Она закуталась в пальто глубже, будто внезапно продрогла. – Не как посторонних. А как… тех, кто имеет к этому отношение. К системе и тёмным делишкам Хранителя Роскоши.

– Или как угрозу, – мрачно добавил Арсений. Он сунул руки в карманы, сжимая осколок. Стекло теперь было холодным. – Она не просто охраняла пустоту. Тогда что? Квартиру? Но она же пуста. Или нет?

Они шли по московскому переулку, и осенние сумерки быстро сгущались, окрашивая кирпичные стены в сизые, недобрые тона.

– Нам нужен ключ, – тихо сказала Полина. – Не от двери, от понимания реальной ситуации. Что такое «К. М. Кладь № 17»? Это же явно ячейка. Кладовая. Хранилище.

– Кузнецкий Мост, – автоматически отозвался Арсений. Его мозг, привыкший к архивам, уже выстраивал цепочку. – «К. М.» – стандартное обозначение в старых документах. Но кладь… Это мог быть сейф в банке. Или… – он резко остановился. – Или камера хранения. Та самая, что существовала при знаменитых банях, магазинах или… при часовне. Точка, где мир роскоши пересекался с миром тени.

– Улица помнит, – внезапно проговорила Полина, и её голос стал отстранённым, будто она слушала что-то внутри себя. – Она регистрирует все договоры, залоги, тонкости соглашения. «Кладь» – это не просто вещь, бесценный залог. То, что оставляли в обеспечение сделки.

Они вышли на оживлённый Кузнецкий мост. Вечерние огни витрин, свет фар, гул машин. Всё это казалось теперь бутафорией, яркой ширмой, натянутой на старую, прогнившую раму. Где-то здесь, под этим асфальтом, в стенах этих зданий, пульсировала та самая призрачная жестокая система.

– Дневник, – сказал Арсений, и слово прозвучало как приговор. – Если он защищён, значит, в нём есть правда. Та, которую нельзя стереть просто так. Нам нужно его прочесть.

– А если, начав читать, мы запустим что-то? – в голосе Полины снова зазвучал страх. Рациональный, обоснованный. – Если это ловушка? Если, пытаясь прочесть его записи, мы… начнём забывать друг друга? Как он говорил в архиве?

Арсений посмотрел на неё. В свете фонаря лицо брюнетки казалось бледным и очень юным. Они оба понимали, на что идут. Это был прыжок в тёмную воду без уверенности, что там есть дно.

– Тогда нам нужно читать его вместе, – твёрдо сказал он. – Попутно сразу фиксировать каждую расшифрованную строчку. На бумаге, в телефоне, на стенах, если придётся. Создадим дублирующую память. Вне нас.

Это был крайне сырой и рискованный план, но другого у них не было.

– Домой? – спросила Полина.

Арсений кивнул. Особняк на Пречистенке, со всеми его призраками и ловушками, был сейчас единственным безопасным, страшно сказать, местом. Лабораторией для их безумного эксперимента.

Они поймали такси, и всю дорогу молчали. Каждый был погружён в свои мысли, сомнения и страхи. Знали, что будут делать дальше. Система сделала свой ход, оставив смотрителя. Теперь был их черёд.

Когда пара снова вошла в кабинет Лауры, то почувствовали, как дом… встрепенулся. Не враждебно, а с жадным ожиданием. Воздух благоухал старыми книгами, воском и тем самым сладковатым запахом увядания, который теперь стал для них знаком присутствия иного.

На столе, где они оставили их, лежали дневник Алексея и металлическая пластинка.

Арсений взял в руки книжку. С раздражением почувствовал, что кожа переплёта была обжигающе ледяной.

– Начинаем, – сказал он, и его голос прозвучал в тишине кабинета громко, как клятва.

Полина, бледная, но решительная, взяла новый блокнот и ручку.

– Начинаем.

Он открыл первую страницу. «А. В. Для памяти. Начало отсчёта».

Следующая строка поплыла перед глазами, буквы затанцевали. Только на этот раз он не отвёл взгляд. Настойчиво вглядывался, цеплялся взглядом за каждый крючок, за каждую чёрточку, заставляя мозг не считывать, а узнавать.

Медленно, буква за буквой, как проявляющаяся на свету фотография, на пустом месте стали проступать слова.

«День первый. Встретил его у фонаря. Сказал, что может вернуть всё. Спросил, что готов отдать. Я сказал: „Всё, что угодно“. Это была ошибка. Он понял мои слова буквально».

Арсений, задыхаясь, начал диктовать:

– День первый. Встретил его у фонаря…

Полина торопливо записывала, её рука дрожала.

Система защищала свою тайну. Но они начали свой тонкий взлом. Где-то в глубине дома, в тёмном зеркале, которое больше не висело на стене, что-то шевельнулось.

Он сделал паузу, давая Полине закончить строчку. В кабинете были слышны лишь скрип пера и его собственное, участившееся дыхание. Арсений перевёл взгляд на следующий набор пляшущих символов. Сконцентрироваться было мучительно трудно. Несносные буквы убегали, текли как ртуть. Но архивариус сдаваться не привык. Просто продолжил вглядываться, чувствуя, как начинает ныть переносица от непривычного напряжения.

«День третий. Всё вернулось. Дело, которое считали провальным, выиграно. Деньги пришли. Оля сказала „да“. Кажется, я счастлив. Только по ночам теперь снятся ужасные сны. Я стою у того же фонаря, а мимо проезжает серый экипаж. Кучер оборачивается. У него нет лица. Он кивает».

– День третий, – начал диктовать Арсений, и его голос сорвался. Он откашлялся. – Всё вернулось. Дело, которое считали провальным, выиграно…

Полина записывала, но её движения стали резче. Она почувствовала то, о чём писал Алексей. Леденящий ужас успеха, купленного ценой, которую ещё только предстояло узнать.

Каждая последующая запись давалась ещё тяжелее. Слова выплывали из тумана и снова тонули. Арсений прищурился, прижал ладонь ко лбу.

«День четырнадцатый. Начал забывать. Сначала мелочи: где оставил ключи, о чём договорились на совещании. Потом – лица коллег. Сегодня не узнал Олю. Она плакала. Я испугался не её слёз, а того, что смотрю на неё и больше ничего не чувствую. Словно взгляд упал на портрет. Он сказал – это нормально. Просто цена. Только чего? Что я отдал? Спросил его сегодня. Он рассмеялся. Говорит, я сам выбрал. „Всё, что угодно“ – это и есть ты. Твою память, твои связи, твою любовь. По кусочкам. Пока не останется пустое место».

– День четырнадцатый, – прошептал Арсений, и в его голосе впервые зазвучал неконтролируемый ужас. Он диктовал обрывками, сам с трудом осознавая смысл. – Начал забывать… лица… не узнал Олю… цена… «Всё, что угодно» – это и есть ты…

Рука Полины замерла. Чернильная клякса расползлась по бумаге. Она подняла на Арсения широко раскрытые глаза.

– Он… он отдал не что-то. Алексей отдал всего себя по частям.

Мужчина кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вцепился пальцами в переплёт, словно пытаясь физически удержать ускользающий смысл. Надо было читать дальше. Узнать, где ключ. Где слабое место в этом чудовищном договоре.

Следующие страницы оказались ещё более размытыми. Будто память внука их клиентки к тому моменту уже сильно пострадала. Отрывочные фразы, обрывочные мысли.

«Кладь № 17… спросил у Него… говорит, там моё… что?.. не помню…»

«Увидел сегодня себя в зеркале витрины бутика. Я шёл, а отражение отстало на шаг. Потом повернулось и смотрело на меня. Только лицо было не моё, а чужое».

«Полина. Нет, не та. Другая. Из прошлого. Она знала. Предупреждала, но я не слушал. Где её дневник?.. Надо найти…»

– Стой, – резко сказала Полина. – Что он написал?

Арсений перечитал. Сердце у него бешено колотилось.

– «Полина. Нет, не та. Другая. Из прошлого. Она знала. Предупреждала».

Они переглянулись. В воздухе между ними повисло имя, которое было больше, чем имя – родовое проклятие, наследство. Лаура. Он писал о Лауре Лемерсье.

– Он выходил на неё, – прошептала Полина. – Искал её дневник. Как и мы. Значит… значит, пытался бороться не просто с забытьём. Он искал способ разорвать сделку. Знание о ней – уже оружие.

Арсений с новой яростью уставился в страницы. Теперь он не просто читал, а искал зацепку, пароль, адрес. Нашёл. Почти в самом конце, перед тем как записи окончательно сошли на нет, дрожащими, почти детскими буквами было выведено:

«Если читает кто-то другой… Ищите часовню. Ту, что при магазине „Мурашки“. Ключ – не ключ. Зеркало в зеркале. Там лежит моё „что угодно“. Может, ваше спасение».

Арсений откинулся на спинку стула, чувствуя, как с него градом льёт пот. Он был измотан, как после многочасового сражения. Но в груди затеплился крошечный, слабый огонёк – огонёк надежды и направления.

– Часовня, – выдохнул он. – При магазине «Мурашки». Это на Кузнецком?

Полина, всё ещё бледная, кивнула.

– Был такой… в старых путеводителях. Галантерейный магазин. Часовня при нём… для приказчиков и богатых покупателей. Её закрыли после революции, замуровали вход. Говорят, там до сих пор…

Она не договорила. Не нужно было.

Так нашли следующую точку на карте и поняли самую страшную деталь. Алексей не просто стал жертвой. Он был приманкой. Его «дело», дневник, его тоска были оставлены системой Хранителя Роскоши как ловушка для таких, как они. Для тех, кто начнёт копать. Кто захочет спасти себя или остальных. Она уже не просто защищалась, а охотилась на тех, кто посмеет пытаться противостоять её власти.