Текст книги "Не своё отражение. Двойное дно Кузнецкого моста (СИ)"

Автор книги: Н. Екимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7
18 октября, день. Кабинет Лауры Лемерсье

Марево было, как дым из пробитого бронебойным снарядом котла. Они не имели формы, лишь клубящиеся сгустки холода и отчаяния. С воем бывшие пленники проносились по кабинету, задевая портрет Лауры, срывая со стола бумаги. Воздух гудел от забытых голосов, сливавшихся в один невнятный, леденящий душу стон.

Арсений инстинктивно пригнулся, прикрывая голову руками. Рядом Полина вскрикнула. Один из вихрей коснулся её плеча, и ткань пальто мгновенно покрылась инеем. Холод был не физическим, а выжигающим саму суть тепла.

В зеркале, в паутине трещин, метались фигуры шестерых призраков. Они больше не стояли смирно, а рвались на свободу, разбивая своим смятением остатки стеклянной тюрьмы. В центре этого невыносимого хаоса, застывшим ядром, всё ещё висел силуэт экипажа. Только теперь он был искажён, расплывчат, будто его самого разрывало изнутри.

– Он теряет контроль над архивом Лауры Лемерсье! – закричал Арсений, перекрывая вой. Его аналитический ум, скованный страхом секунду назад, заработал на пределе. – Даже ему не под силу удержать всё сразу!

– Разбей! – снова, уже громче, пронеслось в его голове.

Это был уже не беззвучный шёпот, а приказ, наполненный чужой, давней волей. Голос предка. Арсений оглянулся. Его взгляд упал на массивное медное пресс-папье в виде печати, всё ещё лежавшее на столе. Он схватил его. Металл был обжигающе холодным.

– Полина! Прочь от зеркала!

Она отползла к стене, прижимая к себе дагеротип Аннушки, словно он мог защитить. Мужчина, превозмогая ураган из теней и звуков, сделал шаг вперёд. Он занёс тяжёлое пресс-папье, целясь не в центр, а в ту самую паутину трещин, откуда рвалась наружу пленённая потусторонней волей память.

Удар.

Звон был оглушительным. Стекло не просто разлетелось. Оно взорвалось внутрь комнаты и одновременно наружу. Прямо в то иное пространство, что скрывалось за ним. На миг Арсению показалось, что он видит не кабинет, а улицу. Мокрую, вечернюю, освещённую газовыми рожками. Ту самую, из своих видений. Через миг тишина укутала их тяжёлым пледом беззвучия.

Вой прекратился. Вихри теней схлопнулись и исчезли. Сотни осколков стекла, повисшие в воздухе, со звоном осыпались на пол. В раме, где висело зеркало, зияла чёрная, пустая дыра. От неё веяло не холодом, а… ничем. Абсолютной, безвозвратной пустотой.

Арсений тяжело дышал, всё ещё сжимая в онемевшей руке пресс-папье. Его взгляд метнулся к тому месту, где секунду назад висел портрет Лауры. Он всё ещё висел, но теперь на нём зияла длинная, кривая трещина, разрезавшая строгое лицо пополам.

Полина медленно поднялась с пола. Она подошла к пустой раме, заглянула внутрь.

– Он… ушёл? – её голос был хриплым от напряжения.

– Не ушёл, – тихо сказал Арсений, опуская руку.

Он почувствовал странную лёгкость в голове. Не пустоту, а… тишину. Навязчивый шепоток, дремавший в глубине сознания с тех пор, как он взял в руки первый осколок, стих.

– Его инструмент сломан. Архив уничтожен. Но система… – он посмотрел на свои руки. – Система, наверное, осталась. Где-то там. Без ключа к ней.

Он подошёл к Полине. Вместе они смотрели в чёрный прямоугольник рамы. Там не было отражений, экипажа, призраков. Была лишь глухая стена особняка, покрытая облупившимися обоями.

– Что мы сделали? – прошептала Полина.

– То, что должен был сделать мой предок, – ответил Арсений. Он повернулся и взглянул на разбитый портрет. – Мы освободили заложников. И… похоронили тюремщика. По крайней мере, в этой его форме.

Внезапно брюнетка вздрогнула и сунула руку в карман. Она вытащила свой осколок зеркала. Он больше не был ледяным. Стекло было комнатной температуры, обычное, тусклое. Только монограмма «Л. Л.» всё так же гордо поблёскивала на оправе.

Арсений достал свой. То же самое. Артефакты, связывавшие их с кошмаром, потухли.

Они стояли среди разрушений в кабинете, в лучах пыльного дневного света, который теперь пробивался сквозь грязное окно. Война с призраком прошлого была выиграна. Только мир, в который они вернулись, уже не был прежним.

– Усадьба, – сказала Полина, отрывая взгляд от осколка. – Она… изменилась. Я чувствую, что потусторонний и вечно холод ушёл. Остался просто… старый дом.

Арсений кивнул. Он ощущал то же самое. Давящее присутствие, витавшее в воздухе с самого утра, испарилось.

– А что с нами? – спросил он, глядя на неё. – С памятью? С проклятием?

Полина закрыла глаза, прислушиваясь к себе. Потом медленно покачала головой и прошептала:

– Пока не знаю. Слишком рано. Но… страх ушёл. Тот, животный. Остался просто… – она открыла глаза, и в них впервые за всё это время мелькнуло что-то, кроме напряжения или ужаса.

Усталое, горькое понимание. Осталась история. Наша. И их.

Брюнетка опустилась в пыльное кресло у стола и положила на колени дагеротип. Смотрела на улыбающееся лицо Аннушки, своей прапрабабки, которую когда-то погубила сделка с Хранителем.

Арсений подошёл к столу, усеянному осколками. Среди них лежала смятая, но целая бумага. Договор его предка. Он осторожно поднял её.

«Память о П. С. изъятию не подлежит».

Память не изъяли. Её освободили, выпустив в небытие вместе с разбитым зеркалом. Что же осталось ему, правнуку? Генетический страх? Стирающиеся воспоминания? Или… долг?

Он посмотрел на Полину, на разбитый портрет Лауры, на пустую раму.

И внезапно понял. Нет, не долг. Ответственность. Он должен был открыть весьма специфическое детективное агентство именно там, где оно раньше было под управлением Павла Столярова. Они выиграли битву. Но война за память, их собственную и чужую, только начиналась. Первым делом следовало разобрать завалы. Как здесь, так и те, что остались в их головах.

Он положил смятый договор на стол, рядом с переставшими быть опасными осколками. После чего принялся методично, почти машинально собирать их в небольшую кучку. Каждое движение было знакомо. Порядок, методично вносимый в хаос. Полина наблюдала за ним, не отрывая взгляда от дагеротипа.

– Что это? – спросила она наконец, кивая на аккуратно сложенные осколки. – Сувениры на память?

– Доказательства, – поправил он, не поднимая головы. – Возможно, даже улики. Мы не знаем, сломало ли разбитое зеркало систему полностью или только… ранило её. Они всё ещё могут что-то значить.

– Или быть опасными, – тихо добавила Полина.

– Или быть опасными, – согласился он. – Как и всё в этом доме. Как и мы сами сейчас.

Он закончил собирать стекло и выпрямился. Взгляд его упал на портрет. Трещина, рассекавшая лицо Лауры, казалась неестественно чёрной на потускневшем холсте. Как шрам.

– Что будем делать с этим? – Полина последовала за его взглядом. – Сжечь? Выбросить?

– Нет, – ответил Арсений после паузы. – Это тоже часть архива. Только теперь уже нашего. Мы не можем уничтожать свидетельства. Мы должны… каталогизировать их и изучать.

Он говорил «мы», и это уже не звучало как вынужденное партнёрство. Это звучало как решение. Как факт.

Полина вздохнула, погладила пальцами холодную металлическую рамку дагеротипа. После чего неохотно проронила:

– Значит, будем разбираться со всем этим, – она посмотрела на него, и в её взгляде не было прежней враждебности. Была усталость, растерянность и что-то ещё – настороженное, но признающее родство. Родство по несчастью. По долгу. По странной, только что родившейся миссии. – С чего начнём?

Арсений обвёл взглядом комнату. Разбитое зеркало, испещрённый трещинами портрет, осколки на столе, пожелтевшие бумаги. Дом, полный теней прошлого, которые теперь были лишь историей, а не угрозой. Пока.

– Сначала – физический порядок, – сказал он. – Потом – документы. Дневник Лауры, договоры, черновики моего предка. Мы должны всё прочитать и правильно понять. Каждую сделку, каждое имя. Возможно, среди них есть те, кто… не до конца забыт. Как Аннушка. Или как Пётр Столяров.

Он замолчал, вглядываясь в пустую раму. Голос предка больше не звучал в его голове. Только чувство осталось: тяжёлое, неотступное. Завершить дело он попросту обязан. Исполнить долг, который никто не назначал, но который теперь лежал на них обоих. Это уже дело семейной чести двух родов.

– А потом? – спросила Полина.

Арсений повернулся к ней. В пыльном луче света её лицо казалось очень молодым и безумно уставшим.

– Потом, – сказал он медленно, подбирая слова, – мы откроем двери своего агентства. Заниматься будем только теми делами, где есть явный мистический след. Мы будем искать таких, как мы. Или таких, как они, – он кивнул в сторону стола с залогами. – Тех, кого коснулась эта… система или другие подобные. Будем помогать или хотя бы расследовать и документировать обнаруженные случаи. Чтобы память не пропадала. Чтобы у забвения был противовес.

Арсений говорил это и сам слышал, как это звучит: либо как мания величия, либо как приговор самому себе. Увы, другой дороги он уже не видел. Бежать? Забыть? Он уже пробовал. Не вышло.

Полина долго молчала. Потом кивнула. Один раз, коротко и твёрдо.

– Ладно, – сказала она просто. – Значит, так.

Она встала, положила дагеротип на стол рядом с осколками и договором. Потом подошла к окну и с силой дёрнула раму, распахнув её настежь. В кабинет ворвался холодный октябрьский воздух, запах мокрых листьев и города. Он смывал сладковатый запах тлена, развеивал последние клубы пыли.

– Начнём с уборки, – сказала Полина, поворачиваясь к нему. В уголках её глаз, впервые за эти сумасшедшие сутки, дрогнуло что-то, почти неуловимое. Не улыбка, но её намёк. – Ты, как я поняла, в этом специалист.

Арсений посмотрел на неё, на открытое окно, на мир за ним, который больше не пытался их поглотить. Потом кивнул и потянулся за первой папкой на полу. День клонился к вечеру. Работы было на месяцы вперёд. Только оно того стоило. Сейчас, в этот миг, тишина в старом доме на Пречистенке была самой сладкой музыкой, какую они когда-либо слышали. Награда после смертельно опасной и почти безнадёжной битвы. Безмолвие перед началом чего-то нового.

В кармане у мужчины, рядом с остывшим осколком зеркала, лежал ключ от комнаты Дарины. Первый ключ. Возможно, не последний.

Глава 8
19 октября, утро. Кабинет Лауры Лемерсье

Утро пришло не с облегчением, а с тяжёлой, свинцовой ясностью. Солнечный луч, пробившийся сквозь теперь чистое окно, высвечивал не мистический ужас, а банальное, почти пошлое запустение. Пыль, клубящуюся в воздухе. Горку осколков на столе. Разбитый портрет. Финальным аккордом была всеобъемлющая тишина. Она была настолько полная, что в ушах звенело.

Арсений проснулся, скрючившись в кресле, с одеялом, наспех наброшенным Полиной. Каждая мышца ныла, в висках стучало. Он открыл глаза и первым делом потянулся к карману. Осколок был там, комнатной температуры. Теперь просто кусок старого стекла. Никакой пульсации или намёка на холод. Казалось, вместе с зеркалом разбилась и часть его собственной тревоги, оставив лишь смутную, неприятную пустоту, как после тяжёлой болезни.

Он поднялся. Полина спала на диване, подоткнув под щёку свёрнутый плед. Её лицо в свете утра казалось молодым и беззащитным. Все следы вчерашней стальной решимости смыты усталостью. На столе перед ней лежал дагеротип Аннушки.

Арсений подошёл к столу. Его взгляд упал не на осколки, а на аккуратную стопку бумаг, которую он начал собирать вчера. Сразу перед тем, как силы окончательно оставили его. Сверху лежала «Конторская книга учёта. Лемерсье и К°. 1878–1883».

Он открыл её. Это был не дневник чувств, а бухгалтерия ада. Аккуратные колонки: дата, сумма, «вид операции», «контрагент». «Операции» были обозначены шифром: «Д. К.» (вероятно, «договор клиента»). «В. З.» («возврат залога» – зачёркнуто в каждой строке), «К. Р.» («комиссионные расходы»?). В графе «контрагент» – имена, фамилии или просто инициалы. Его взгляд зацепился за частую запись: «Столяров П. П. Петербург. Детективные услуги. Счёт № 7 от 10.01.1881».

Счёт. Не любовная записка. Счёт за услуги. Значит, Пётр Столяров не просто расследовал дело.

В голове у него зароились резонные вопросы: «Он работал на Лауру? Или она платила ему за молчание? Или это была оплата какого-то параллельного, легального расследования»?

Арсений отодвинул книгу и потянулся к следующей папке. «Входящая корреспонденция. 1880–1882». Конверты со штемпелями Петербурга, Москвы, даже Парижа. Большинство – коммерческие предложения от поставщиков тканей, фурнитуры. Но внизу пачки…

Он замер. В его руках оказался конверт из плотной серой бумаги, без марки, с надписью чёрными, резкими чернилами: «Лично в руки Л. Лемерсье. От П. С.». Край был грубо вскрыт ножом.

Сердце мужчины забилось чаще. Он осторожно вынул сложенный лист.

'Лемерсье.

Ваше предложение отклонено. Дела о пропавших я рассматриваю независимо. Вмешательство третьей стороны (имею в виду Вашего «патрона») будет расценено, как препятствие следствию и повлечёт за собой все предусмотренные законом последствия. Документы по делу «К.» мной изъяты и хранятся в надёжном месте. Не пытайтесь их найти.

Столяров.

p.s. Ваша… особая чувствительность к холоду принята к сведению. Будьте осторожнее. Даже стены имеют уши. А некоторые стены – ещё и память'.

Письмо было датировано 5 октября 1882 года. За пять дней до последней записи Лауры в дневнике, где она писала, что боится за него.

Значит, не сотрудничали. Враждовали. Он вышел на её клиента («К.» – купец с перстнем). Изъял документы и пригрозил ей законом. А она… она боялась не за него, а из-за него? Или её страх был искренним, потому что знала, что Хранитель уже обратил на детектива внимание?

Внезапно скрипнул диван. Полина села, протирая глаза.

– Что-нибудь интересное нашли? – её голос был сонным и хриплым.

– Мой прадед угрожал твоей прабабке полицией, – сухо констатировал Арсений, протягивая ей письмо.

Она взяла листок, пробежала глазами. На её лице не было удивления.

– Звучит логично. Он был законник. Она преступница по меркам того времени, – брюнетка положила письмо на стол. – Но это не объясняет, почему она спрятала его «отражение» и не отдала Хранителю, хотя сделка висела.

– Объясняет, – сказал Арсений, указывая на постскриптум. – Он знал о её «чувствительности». О том, что с ней что-то не так. Возможно, даже догадывался о Хранителе. Он был не просто угрозой её бизнесу, а ей лично. Мой прадед неотвратимо подбирался к истине. А когда угроза становится личной… – он не закончил.

Сразу же вспомнил её записи: «Он опасен для меня».

Полина вздохнула, встала и потянулась. Костяшки хрустнули.

– Значит, они не трагические влюблённые. Они противники. Это… даже интереснее.

– И у него были документы, – продолжил Арсений, возвращаясь к письму. – «Хранятся в надёжном месте». Возможно, в его агентстве. Нам нужно найти их.

– Как? – Полина подошла к окну, глядя на серое октябрьское небо. – Адрес мог сто раз поменяться. Дом могли снести.

– Не адрес, – сказал Арсений, и в его голосе зазвучали знакомые Полине нотки архивиста, нашедшего нить. – Счёт. Он выставил ей счёт. Значит, у него была контора, юридическое лицо, банковский счёт. Это оставляет следы. В архивах, в старых справочниках «Вся Москва» или «Весь Петербург». Дела ликвидированных предприятий тоже где-то хранятся.

Он говорил уверенно, но внутри всё сжималось. Это была работа на месяцы, если не годы. Копание в пыли, в котором он, казалось, только что утонул с головой.

Девушка обернулась. Она смотрела на него, на стол, заваленный бумагами прошлого, на пустую раму зеркала.

– Начнём с малого, – сказала брюнетка, и в её голосе снова появилась та самая практичная, почти дерзкая нота. – Сначала завтрак. Потом – генеральная уборка. А уже затем… – она кивнула на письмо, – мы поедем в архив. Но не в Главный. Мне нужен специалист по старым адресам. Я знаю одного… антиквара. Он любит такие головоломки.

Арсений кивнул. План был. Пусть небольшой, но хоть что-то. Они больше не бежали от призрака. Спокойно собирали его осколки прошлого, чтобы сложить из них новую карту, которая, возможно, вела не в прошлое. Именно в их собственное, очень специфическое будущее.

Он взглянул на дагеротип Аннушки. Улыбающееся лицо смотрело на него из позавчерашнего дня. Чтобы память не пропадала.

Хороший девиз для начинающего детективного агентства. Ещё страшное напоминание о цене, которую уже заплатили другие.

Работа начиналась. Она пахла кофе, который Полина сварила на старой газовой плитке в буфетной, и пылью старых бумаг, которую они поднимали, разбирая завалы. Физическая уборка оказалась хорошим способом успокоить расшалившиеся нервы. Каждый выброшенный клок паутины, каждый протёртый подоконник отдалял вчерашний кошмар, превращая его в просто историю, пусть и жуткую. Дом переставал быть ловушкой. Он становился… базой. С тревожным прошлым, но с потенциальным будущим.

К полудню они вынесли два мешка мусора и привели кабинет в относительный порядок. Осколки зеркала Арсений не выбросил. Он аккуратно собрал их в плотную картонную коробку из-под бумаги, подписал «Архив Л. Л. Фрагменты артефакта №1» и поставил на верхнюю полку книжного шкафа. Портрет Лауры с треснувшим лицом тоже остался на своём месте. Не как икона, а как напоминание. Первый экспонат в их будущем «музее» странных дел.

Именно за просмотром старых справочников «Вся Москва» за 1880-е годы их и застал звонок в дверь. Резкий, настойчивый, совершенно обыденный звук, от которого они оба вздрогнули, как от выстрела.

Полина и Арсений переглянулись. Кто? Никто не знал об их здесь присутствии. Разве что…

– Риелтор? Соседи? – предположила Полина, вставая.

– Или кто-то, кого мы вчера… потревожили, – тихо сказал мужчина.

Его рука снова потянулась к карману, но осколок молчал.

Они вышли в коридор. Через матовое стекло входной двери смутно угадывалась фигура. Невысокая, в тёмном. Полина, сделав глубокий вдох, открыла дверь.

На пороге стояла пожилая женщина. Лет семидесяти, не меньше. Аккуратно одетая в старое, но добротное пальто и платок. В руках она держала потрёпанный кожаный портфель. Её лицо было бледным, глаза, цвета выцветшего неба, смотрели на них с бездонной, тихой печалью. Страха в них не было и намёком.

– Простите за беспокойство, – сказала она голосом, в котором плескалось непрожитое горе. – Меня зовут Вера Семёновна. Я… я ищу людей, которые занимаются… необычными делами. Мне сказали, что здесь, в этом доме… помогают. С утраченным прошлым.

Полина осторожно перевела взгляд на Арсения. У них обоих синхронно промелькнула в голове одна и та же мысль: «Мне сказали. Кто мог сказать»? Этот дом молчал без малого полтора века.

– Кто вам сказал? – спросил Арсений, делая шаг вперёд.

Его тон был нейтральным, профессиональным. Женщина помедлила, её пальцы сжали ручку портфеля.

– Во сне, – выдохнула она так тихо, что они едва расслышали. – Мне снилась женщина. В чёрном. Она сказала идти сюда. Что здесь теперь те, кто может услышать. Помочь узнать о… пропавших. О тех, кого все забыли.

Ледяная игла, знакомая до боли, прошлась по спине Арсения. Женщина в чёрном. Лаура? Но как? Зеркало разбито, её портрет треснул. Или… система, даже раненая, всё ещё работала? Или это был просто сон отчаявшегося человека?

– Прошу, – вдруг сказала Вера Семёновна, и её голос дрогнул. – У меня нет больше сил. Он… он исчез. Мой внук. Год назад. И все его забыли. Все, кроме меня. Я одна его помню. И я знаю, что он не просто ушёл. Его… стёрли.

Она открыла портфель и дрожащими руками вынула фотографию. Обычное, современное цветное фото. С него улыбался молодой человек лет двадцати пяти. Обычное лицо. Ничего примечательного.

– Его зовут Лёша, – прошептала женщина, и по её морщинистой щеке скатилась слеза. – Алексей. А теперь скажите мне… я схожу с ума? Или… такое бывает?

Она подняла на них глаза, полные последней надежды и ужаса перед ответом.

В этот момент где-то на втором этаже, в глухой комнате, которую они ещё не успели осмотреть, с грохотом захлопнулась дверь. Звук был таким, будто её закрыло резким порывом ветра. Но в доме не было сквозняков. Все окна, кроме одного в кабинете, были наглухо закрыты.

Арсений и Полина снова переглянулись. Тишина после вакханалии звуков была красноречивее любых слов. Дом проснулся. Или в него пришло что-то новое. Или… он просто откликнулся на отчаяние, стоявшее на пороге.

Первое дело агентства «Столяров и Лемерсье» пришло к ним само. Оно пахло не старыми книгами, а современным горем и леденящей душу правдой. Система, которую они думали сломать, возможно, включала в себя гораздо больше, чем один архив на Кузнецком мосту.