355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мюриэл Спарк » Девушки со скромными средствами » Текст книги (страница 3)
Девушки со скромными средствами
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 17:17

Текст книги "Девушки со скромными средствами"


Автор книги: Мюриэл Спарк



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Стоимость писчей бумаги и почтовые расходы Руди возмещал. Он уверял Джейн, что ответы писателей коллекционирует «просто так, для души». Джейн видела его коллекцию. Но она предполагала, что письма он собирает с дальним прицелом – их стоимость год от года возрастала.

– Когда я пишу сам, выходит фальшиво. Интересных ответов я не получаю. И мне не написать по-английски, как настоящая англичанка, кстати сказать.

Джейн могла бы собрать собственную коллекцию, если бы сейчас не так остро нуждалась в деньгах и могла позволить себе откладывать ответы впрок.

– Никогда не проси у писателей денег, – предупреждал ее Руди. – О деньгах вообще не упоминай. Получение денег обманным путем – уголовное преступление.

Тем не менее Джейн осенило приписать на всякий случай постскриптум.

Первое время Джейн боялась: а вдруг выяснится, кто пишет письма, и у нее будут неприятности. Но Руди ее успокоил: – Скажешь, что пошутила. Это не преступление. Кто станет проверять? Думаешь, Бернард Шоу напишет твоей двоюродной бабушке и спросит, кто ты такая? Бернард Шоу – это Имя!

Бернард Шоу как раз крайне разочаровал Джейн. Он прислал открытку с текстом, отпечатанным на машинке:


«Благодарю Вас за высокую оценку моих произведений. Поскольку они, как Вы пишете, принесли Вам утешение в несчастье, думаю, мне нет необходимости еще что-то прибавлять к ним от себя. Если деньги, как Вы пишете, Вам не нужны, я не стану навязывать Вам свою собственноручную подпись, имеющую некоторую стоимость в денежном выражении. Дж. Б. Ш.».

Инициалы тоже были отпечатаны на машинке.

С каждым письмом Джейн набиралась опыта. На письмо, сочиненное ею от лица незаконнорожденной, пришел полный сочувствия ответ Дафны дю Морье, за который Руди заплатил по тарифу. Некоторые авторы лучше всего реагировали на ученое слово «подтекст». Как-то Джейн пришла блестящая идея написать в лондонский «Атенеум» Генри Джеймсу.

– Ты поступила глупо, потому что Джеймс умер, кстати сказать, – заметил на это Руди.

– Хочешь письмо от автора по имени Николас Фаррингдон? – спросила Джейн.

– Нет, знаю я этого Николаса Фаррингдона, он ничего из себя не представляет и вряд ли сделает себе имя. Что он написал?

– Книгу под названием «Святая суббота. Из записных книжек».

– Что-нибудь религиозное?

– Вообще-то он называет это политической философией. Там просто наблюдения и размышления.

– От названия разит религиозностью. В конце концов из этого Николаса выйдет католический мракобес, верный слуга Папы. Я это еще до войны предсказывал.

– Он очень привлекательный молодой человек.

Руди был ей отвратителен. В его наружности приятного было мало. Джейн написала на конверте адрес Эрнеста Хемингуэя и, наклеив марку, отметила его имя в списке птичкой и поставила рядом дату. Голоса в умывальной стихли. Приемник Энн мурлыкал:

 
В гостинице «Ритц» обедали ангелы,
На площади Беркли свистал соловей.
 

Было двадцать минут седьмого. До ужина оставалось время еще на одно письмо. Джейн еще раз просмотрела список.


«Уважаемый мистер Моэм!

Пишу Вам на адрес Вашего клуба…»

Джейн помедлила. Она положила в Рот кусочек шоколадки, чтобы поддержать свою умственную деятельность до ужина. Письмо из тюрьмы Моэма вряд ли заинтересует. Руди говорил, он цинично относится к человеческой природе. Тут ее осенило: ведь когда-то Моэм был врачом. Пожалуй, имеет смысл написать ему письмо из санатория… Она два года и четыре месяца проболела туберкулезом.,. В конце концов, это заболевание никак не связано с несовершенством человеческой природы и уж во всяком случае не дает повода для цинизма. Джейн пожалела, что съела кусочек шоколадки, и убрала начатую плитку в буфет, подальше, как будто прятала ее от ребенка. В подтверждение того, что она поступила правильно и что к шоколаду ей не следовало даже притрагиваться, из комнаты Энн послышался голос Селины. Энн выключила радио, и они разговаривали. Селина, наверное, растянулась на кровати у Энн в своей обычной томной манере. Стало ясно, что это именно так, когда Селина медленно и торжественно начала повторять Две Заповеди.

Две Заповеди были просто упражнением, рекомендованным руководительницей Курса Душевного Равновесия, – Селина проходила его заочно, двенадцать уроков за пять гиней. Курс Душевного Равновесия основывался на самовнушении и включал в себя ежеутреннее и ежевечернее повторение двух заповедей для поддержания душевного равновесия в работающей женщине:


«Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и еще раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный внешний вид и изысканные манеры помогут вам обрести чувство уверенности в собственных силах».

Даже Дороти Маркэм каждое утро в восемь тридцать и каждый вечер в шесть пятьдесят на минуту прерывала свою трескотню из уважения к Селининым Заповедям. Весь верхний этаж относился к ним с уважением. Ведь за них было заплачено пять гиней. Четвертый и третий этажи никакого интереса не проявляли. Зато обитательницы дортуара прокрадывались вверх по лестнице и подслушивали, не веря своим ушам и в диком восторге ловя каждое слово, чтобы потом смешить своих друзей из ВВС, как они выражались, до чертиков. Впрочем, те же девушки из дортуара завидовали Селине, сознавая в глубине души, что им никогда не сравняться с Селиной по части внешности.

Заповеди прозвучали, как раз когда Джейн убрала подальше плитку шоколада. Джейн вернулась к письму. У нее туберкулез. Она надрывно кашлянула и оглядела комнату. Умывальник, кровать, шифоньер, буфет, стол с лампой, два стула – плетеный и простой деревянный, книжный шкаф, газовая плитка и счетчик с прорезью для монет, отсчитывающий шиллинги за пользование газом. Джейн почувствовала себя совсем как в комнате туберкулезного санатория.

– Еще раз, и последний, – раздался этажом ниже голос Джоанны.

У нее в это время был урок с Нэнси Риддл, которой сейчас очень хорошо удавалось правильное произношение гласных.

– И еще раз, – сказала Джоанна. – У нас осталось время до ужина. Я прочитаю первую строфу, а ты продолжишь.

 
Яблоки осенью, на чердаке, складывают рядами;
Сквозь крышу светит луна – они под ее лучами
Приобретают оттенок морских глубин и ночами,
Сами подобье лун, светятся в темноте [14]14
  Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).


[Закрыть]
.
 

ГЛАВА 4

Был июль сорок пятого года, три недели оставалось до всеобщих выборов.

 
Сложенные рядами, в тени замшелых стропил,
В тиши уснувшего дома, по воле волшебных сил
Они вбирают в себя серебро полночных светил –
Лучисто-зеленые яблоки из сновидений [15]15
  Джон Дринкуотер. «Яблоки при луне» (перевод И. Комаровой).


[Закрыть]
.
 

– Почитала бы она «Гибель Германии».

– А мне больше нравятся «Яблоки при луне».

Теперь пора рассказать о Николасе Фар-рингдоне в его тридцать три года. Говорили, что он анархист. Никто в Клубе всерьез это не принимал: Николас производил впечатление вполне нормального человека, то есть был довольно беспутным малым, как и подобает не оправдавшему ожиданий родителей отпрыску хорошей английской семьи. И неудивительно, что его братья – два бухгалтера и зубной врач – говорили о нем после того, как в середине тридцатых он бросил Кембридж: «Николас у нас шалопай».

За информацией о нем Джейн Райт обратилась к Руди Битешу, знававшему Николаса в тридцатые годы.

– Не стоит тратить на него время, – отвечал Руди. – У него в голове каша, кстати сказать, я его отлично знаю, он мой приятель.

Из разговора с Битешем Джейн выяснила, что до войны Николас никак не мог выбрать, где ему жить – в Англии или во Франции – и кого предпочесть – мужчин или женщин, поскольку он попеременно страстно увлекался то теми, то другими. Он также не мог сделать выбор между самоубийством и не менее решительным образом действий, известным как синдром отца Д'Арси. Руди объяснил, что это имя философа-иезуита, имевшего монополию на обращение английских интеллектуалов. Вплоть до начала войны Николас, по словам Руди, был пацифистом, а затем поступил в армию.

– Как-то я встретил его на Пиккадилли, – продолжал Руди, – он был в военной форме; и сказал мне, что война принесла ему умиротворение. Потом с помощью психоаналитика он обманным путем уволился из армии, а теперь работает в разведке. Анархисты от него отказались, но сам он называет себя анархистом, кстати сказать.

Отрывочные сведения о Николасе Фаррингдоне, которые Джейн получила от Руди, не только не настроили ее против Николаса, но, наоборот, придали ему неотразимый героический ореол, и через Джейн это отношение передалось всем девушкам с верхнего этажа.

– Он, наверное, гений, – сказала Нэнси Риддл.

У Николаса была привычка говорить об отдаленном будущем: «Когда я прославлюсь…» – с той же бодрой иронией, с какой кондуктор автобуса номер семьдесят три предварял свой комментарий к британским законам: «Когда я стану премьер-министром…»

Джейн показала Руди рукопись «Святой субботы», названной так, потому что Николас в качестве эпиграфа взял цитату из Библии: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

– Джордж, видно, с ума сошел – такое печатать, – сказал Руди, прежде чем вернуть рукопись Джейн.

Они сидели в общем зале; в противоположном углу, у высокого окна, одна из девушек со всем блеском, на какой была способна, играла на рояле гаммы. Звонкие переливы рояля, плывшие в некотором отдалении, смешивались со звуками воскресного утра за окном, не заглушая голос Руди, читавшего вслух со своим иностранным акцентом отрывки из книги Николаса и что-то доказывавшего Джейн. При этом у него был вид торговца мануфактурой, который, убеждая покупателя приобрести первосортный товар, сначала демонстрирует образцы низкого качества, щупает ткань, приглашая удостовериться в ее недостатках, пожимает плечами и отбрасывает ее в сторону. Джейн считала, что Руди прав в своих суждениях о рукописи, но интересовали ее в основном отблески индивидуальности Николаса Фаррингдона, которые она улавливала в беглых замечаниях Руди. Николас был единственным приличным человеком из всех известных ей интеллектуалов.

– Это ни хорошо ни плохо, – сказал Руди, качнув головой вправо и влево. – Это посредственно. Насколько помню, он написал это в тридцать восьмом году, он спал тогда с веснушчатым существом женского пола; она была анархистка и пацифистка. Вот послушай, кстати сказать…

Он стал читать вслух:

– «X пишет историю анархистского движения. У анархизма, собственно говоря, нет истории в том смысле, который имеет в виду X, т. е. в смысле непрерывности и развития. Это стихийное движение, возникающее в определенное время при определенных обстоятельствах. История анархизма лишена черт истории политического течения. Скорее ее можно уподобить истории сердцебиения. Изучая его, можно делать открытия, можно сравнивать влияние на него различных условий, но по сути своей это всегда одно и то же».

Джейн думала о веснушчатой девице, с которой спал тогда Николас, и представляла себе, как они брали с собой в постель «Святую субботу».

– А куда она делась – та девушка? – спросила Джейн.

– Все вроде бы правильно, – сказал Руди, имея в виду прочитанный отрывок, – но тут нет никакого потрясающего откровения, чтобы он, будто великий мыслитель, записывал это, да еще выделял в самостоятельный абзац, кстати сказать. Он пишет pensées [16]16
  Размышления (фр)


[Закрыть]
, потому что ему лень писать эссе. Вот послушай…

Джейн сказала:

– А куда делась девушка?

– Она угодила в тюрьму – за пацифизм, кажется. Не знаю. На месте Джорджа я бы с этой книжкой не связывался. Вот послушай… «Стоит коммунисту нахмуриться – он становится фашистом; стоит фашисту улыбнуться – и готов коммунист». Каково? – сказал Руди.

– По-моему, очень глубокая мысль, – ответила Джейн: это было единственное, что она запомнила из всей книги.

– Потому он и вставил эту мысль – он считает, что его книжонка обязательно должна иметь читателя, вот он и вписывает маленький такой афоризмик, очень мудрый, который понравится девушке вроде тебя, кстати сказать. Здесь же нет никакого смысла, ну где тут смысл?

Последние слова Руди прозвучали громче, чем он ожидал, потому что девушка за роялем уже перестала играть и отдыхала.

– Не стоит так волноваться, – громко сказала Джейн.

Девушка за роялем начала новую серию звонкожурчащих гамм.

– Перейдем в гостиную, – предложил Руди.

– Нет, там сегодня с утра много народу, – ответила Джейн. – Там спокойно не поговоришь.

Ей совсем не хотелось показывать Руди всему Клубу.

Вверх-вниз перебегали гаммы. Из раскрытого окна сверху послышался голос Джоанны, дающей урок мисс Харпер, поварихе, в течение того получаса, когда воскресный окорок еще рано сажать в духовку.

– Вот послушайте:

 
Ах! Подсолнух! Что за жребий –
Мерить солнца шаг дневной
И грустить о знойном небе
Над блаженною страной [17]17
  Уильям Блейк. «Песни Познания» (перевод В. Топорова).


[Закрыть]
.
 

– Теперь вы, – сказала Джоанна. – Четвертую строку, пожалуйста, в замедленном темпе. Думайте при этом о блаженной стране.

Ах! Подсолнух!…

Девушки из дортуара, рассыпавшись по террасе перед гостиной, щебетали, как стайка птиц. Гаммы легко сбегали одна за другой.

– Вот послушай, – сказал Руди. – «Надо, чтобы каждый помнил, как далеко и с каким душераздирающим шумом мир отпал от благодати – настолько, что он вынужден назначать для собственной охраны политиков; настолько, что его эмоции, будь то утреннее умиротворение или ночные страхи…» Ты заметила, – сказал Руди, – как он выражается? Он говорит: мир отпал от благодати. Вот почему он не анархист, кстати сказать. Они его прогнали, раз он болтает, как сын папы. Это же какую кашу надо иметь в голове, чтобы называть себя анархистом; анархисты не разглагольствуют о первородном грехе и тому подобное; они признают только антиобщественные устремления, безнравственное поведение и тому подобное. А нашего Ника Фаррингдона заносит совсем в другую сторону, кстати сказать.

– Ты зовешь его Ником? – спросила Джейн.

– Иногда в пивнушках – в «Пшеничном снопе» или в «Химере» и тому подобное – он был тогда Ником. Хотя один уличный торговец величал его мистером Фаррингдоном. Николас ему говорил: «Пойми ты, меня же не Мистером крестили», а тот опять за свое; этот парень был его дружком, кстати сказать.

– И еще раз, – звучал голос Джоанны.

 
Ах! Подсолнух! Что за жребий…
 

– Вот послушай, – продолжал Руди. – «Однако надо сформулировать суть наших устремлений. Нам не нужно правительство. Нам не нужна палата общин. Парламент должен быть распущен навсегда. В нашем движении к совершенному анархистскому обществу нам достаточно великих, но безвластных общественных институтов; нам достаточно монархии, обеспечивающей даровое получение и передачу по наследству титула – высокого положения и привилегий без власти; церквей, удовлетворяющих духовные потребности людей; палаты лордов – для дебатов и рекомендаций; университетов – для консультаций. Нам не нужны институты власти. Практические вопросы могли бы решаться обществом на местном уровне – через муниципалитеты больших и малых городов и деревень. Международные дела велись бы различными представителями на непрофессиональной основе. Нам не нужны профессиональные политики, рвущиеся к власти. Бакалейщик, врач, повар должны служить своей стране в пределах определенного срока, как присяжные в суде. Управлять нами может только общая воля человеческих сердец. Изжила себя власть, а не безвластные институты, как нас пытаются убедить». Я задам тебе вопрос, – сказал Руди, – простой вопрос. Он хочет монархии, он хочет анархии. Чего же он хочет? Это во всей истории вещи несовместимые. Ответ прост: у него в голове каша.

– А сколько лет было тому уличному торговцу? – спросила Джейн.

– И еще раз, – донесся из окна сверху голос Джоанны.

Дороти Маркэм стояла с девушками на залитой солнцем террасе. Она рассказывала очередную небылицу:

– …Один-единственный раз меня сбросила лошадь – я так шмякнулась, что искры из глаз.

– Каким местом ты упала?

– А ты как думаешь?

Девушка за роялем перестала играть и с сосредоточенным видом складывала ноты.

– Я пошел, – сказал Руди, взглянув на часы. – У меня деловая встреча в баре.

Он встал и еще раз, прежде чем вернуть рукопись, полистал страницы машинописного текста. Затем произнес печально:

– Николас мой приятель, но, к сожалению, должен заметить, мыслитель он никудышный, кстати сказать. Вот пожалуйста, послушай: «Есть доля истины в распространенном представлении об анархисте как о диком человеке с самодельной бомбой в кармане. В наше время этой бомбой, произведенной в подпольной мастерской воображения, может на деле стать только одно: насмешка».

Джейн сказала:

– Слово «только» тут не звучит, лучше написать «лишь». Я это исправлю, Руди.


* * *

Таков портрет великомученика в юности, представший перед Джейн в воскресное утро между двумя перемириями в сорок пятом году, в дни всеобщей бедности. Джейн, которой суждено было впоследствии исказить этот портрет самым причудливым образом, тогда просто чувствовала, что, общаясь с Николасом, она соприкасается с чем-то необычным, интеллектуальным и богемным. Пренебрежительное отношение к нему Руди рикошетом отскакивало в ее глазах на самого Руди. Джейн чувствовала, что слишком много знает о Руди, чтобы его уважать, и была изумлена, выяснив, что между ним и Николасом в самом деле существовало что-то вроде Дружбы, тянущейся из прошлого.

Тем временем Николас произвел некоторое впечатление на девушек со скромными средствами, а они – на него. Тогда он еще не спал с Селиной теплыми летними ночами на крыше, куда он вылезал с чердака соседней гостиницы, занятой американцами, а она – через узкое окно, и ему не довелось еще стать свидетелем невероятного жестокосердия, которое заставило его невольно сделать непривычный жест – перекреститься. Тогда Николас еще был сотрудником ведомства, являвшегося левой рукой Министерства иностранных дел, чья правая рука не знала, что делает левая. Оно работало на разведку. После высадки десанта в Нормандии Николаса несколько раз посылали с заданием во Францию. Теперь у его подразделения почти не осталось работы, и оно свертывало свою деятельность. Этот процесс был сопряжен с разными трудностями, с перемещением бумаг и людей из конторы в контору, особенно много перемещений производилось между британским и американским отделениями разведки в Лондоне. У Николаса была кое-как обставленная однокомнатная квартира в Фулеме. Все это ему наскучило.


* * *

– Руди, у меня новость, – сказала Джейн.

– Подожди минуточку, не вешай трубку, ко мне покупатель.

– Ну так я перезвоню попозже. Я тороплюсь. Я только хотела тебе сказать, что погиб Николас Фаррингдон. Помнишь, он так и не опубликовал свою книгу – отдал рукопись тебе. Теперь она, возможно, что-нибудь стоит, и я подумала…

– Ник погиб? Будь добра, не вешай трубку, Джейн. Тут покупатель пришел за книжкой. Не вешай трубку.

– Я позвоню попозже.


* * *

Потом Николас пришел в Клуб поужинать.

 
Подумал я о юном Чаттертоне,
Что в славе кинул нас на полпути…
 

– Что это?

– Это Джоанна Чайлд дает уроки декламации, вам надо с ней познакомиться.

Щебет в разных концах гостиной, своеобразный голос Джоанны, обаяние бедности и молодости этих девушек в гостиной, оклеенной коричневыми обоями, Селина, свернувшаяся в кресле как роскошное длинное боа, – все это вдруг откуда ни возьмись потоком обрушилось на Николаса. После длившейся месяцами скуки он упивался новыми впечатлениями, хотя в другое время, возможно, ему бы и здесь стало скучно. Через несколько дней он взял Джейн с собой на вечеринку, чтобы она познакомилась с интересовавшими ее людьми – с молодыми поэтами мужского пола в вельветовых брюках и молодыми поэтами женского пола с волосами до талии или, по крайней мере, с особами женского пола, которые перепечатывают стихи на машинке и спят с поэтами, что в сущности одно и то же. Николас пригласил Джейн поужинать к Берторелли, потом взял ее с собой на чтение стихов, происходившее в снятом специально для этого помещении на Фулем-роуд, откуда отправился с ней на вечеринку, прихватив еще несколько человек, присутствовавших на чтении. Один из поэтов, о котором все были очень высокого мнения, нашел себе работу в «Ассошиэйтед ньюс» на Флит-стрит; в честь этого он купил себе пару роскошных перчаток из свиной кожи и теперь с гордостью всем их показывал. На поэтическом сборище царила атмосфера сопротивления всему миру. Поэты, по-видимому, понимали друг друга, повинуясь некоему инстинкту, словно между ними существовала тайная договоренность, – поэт с перчатками наверняка не стал бы так откровенно хвастаться своими поэтическими перчатками и ждать, что его так же хорошо поймут на Флит-стрит или где бы то ни было еще. Из присутствующих мужчин некоторые были демобилизованы из нестроевых частей. Некоторые – непригодны к военной службе по очевидным причинам – тик лицевых мускулов, слабое зрение или хромота. Кто-то еще носил военную форму. Николас уволился из армии через месяц после высадки в Дюнкерке, в которой не участвовал из-за ранения большого пальца руки; из армии его уволили по причине легкого нервного расстройства, перенесенного в течение месяца после Дюнкерка.

На сборище поэтов Николас держался особняком, но, хотя он весьма сдержанно здоровался со своими знакомыми, чувствовалось, он хочет, чтобы Джейн получила здесь полное удовольствие. На самом деле он хотел, чтобы она снова пригласила его в Клуб, – эта догадка осенила ее к концу вечера.

Поэты читали каждый по два стихотворения, им аплодировали. Кому-то из них в дальнейшем суждено было сойти с поэтического горизонта, кануть в дебри пивных Сохо и затеряться в обычной кутерьме окололитературной жизни. Некоторые, одаренные многими талантами, со временем не выдерживали, бросали поэзию и уходили в рекламное или издательское дело, отчаянно ненавидя литераторов. Другие, добившись успеха, как это ни парадоксально, не всегда продолжали писать стихи или писали не только стихи.

Один из этих молодых поэтов, Эрнст Клеймор, в шестидесятые годы стал подпольным биржевым маклером, по будням крутился в Сити, а три воскресенья в месяц проводил в своей загородной резиденции – в доме из четырнадцати комнат, где, игнорируя жену, уединившись в кабинете, писал «Мысли», – и раз в месяц удалялся на воскресенье в монастырь. В те же шестидесятые Эрнст Клеймор читал в постели перед сном по книжке в неделю и время от времени посылал в редакции отзывы на книжные рецензии: «Сэр, возможно, я тупой, но я прочитал Вашу рецензию на…»; позднее он опубликовал три небольшие философские книжки, очень доходчиво написанные; а в тот вечер, летом сорок пятого, Клеймор, темноглазый молодой поэт, только что прочитал хриплым сильным голосом второе стихотворение:

 
В ночь голубого мятежа путь голубиный мой
Я от могил любви пробил в приют мой,
В лоно, что жаждало принять восставший мой… [18]18
  Перевод С. Степанова.


[Закрыть]

 

Он принадлежал к космической школе поэтов. По его поведению и внешности Джейн определила, что он не гомик, и никак не могла решить, завязать ли с ним знакомство на будущее или продолжать держаться Николаса. Ей удалось совместить и то и другое: Николас привел этого смуглого хриплоголосого поэта, этого будущего биржевого маклера, на состоявшуюся после чтений вечеринку, где Джейн смогла условиться с ним о встрече, прежде чем Николас отвел ее в сторону и продолжил расспросы о таинственной жизни Клуба принцессы Тэкской.

– Это просто пансион для девушек, – сказала Джейн, – и больше ничего.

Пиво подавалось в банках из-под варенья – пижонство высшей марки, поскольку банки из-под варенья были тогда гораздо большим дефицитом, чем стаканы и кружки. Вечеринка происходила в Хампстеде. Было людно и душно. Хозяева, по словам Николаса, были прокоммунистически настроенные интеллектуалы. Николас провел Джейн наверх в спальню, где они сели на край незастеленной кровати и стали смотреть – он с философской усталостью, она с восторгом новообращенной представительницы богемы – на голые доски пола. Хозяева дома, сказал Николас, явно прокоммунистически настроенные интеллектуалы, о чем можно судить по батарее пузырьков с лекарствами от диспепсии на полочке в ванной. Он пообещал показать ей эти лекарства перед тем, как они спустятся вниз к остальным гостям. Хозяева, по словам Николаса, понятия не имели о том, что у них в доме гости.

– Расскажи мне о Селине, – попросил Николас.

Темные волосы Джейн были заколоты на затылке. У нее было широкое лицо. Привлекательной в ней была только молодость и та бесконечная душевная неопытность, которой она в себе не сознавала. Сейчас она забыла, что в ее обязанности входит деморализовать Николаса как литератора, и, вопреки долгу, отнеслась к нему как к гению, которым он спустя неделю сам объявил себя в письме, подделанном ею по его просьбе от лица Чарлза Моргана [19]19
  Чарлз Морган (1894 – 1958) – английский писатель и литературный критик, его эссеистика и критические работы пользовались в 1944 – 1945 гг. большой популярностью.


[Закрыть]
. Николас же решил доставить Джейн как можно больше удовольствия, только что не спать с ней, – у него было две цели: издать книгу и стать своим человеком в Клубе принцессы Тэкской вообще, а в частности сблизиться с Селиной.

– Расскажи мне еще о Селине.

Джейн ни тогда, ни позднее так и не поняла, что из первого посещения Клуба Николас вынес поэтический образ, который теперь дразнил его воображение и неотступно требовал от него новых подробностей, как сам Николас требовал их от Джейн. Она не знала, что его томят скука и недовольство устройством общества. Клуб принцессы Тэкской не казался ей миниатюрной моделью идеального общества, скорее наоборот. Прекрасная бездумная бедность золотого века не имела ничего общего с жизнью в плену у счетчика, которая для любой здравомыслящей девушки была всего лишь вынужденным неудобством в ожидании лучших времен.

 
Стройно-звучные напевы
Раз услышал я во сне,
Абиссинской нежной девы [20]20
  Сэмюэл Тейлор Кольридж. «Кубла Хан» (перевод К. Бальмонта).


[Закрыть]
, –
 

вспомнил Николас голос, донесшийся до гостиной Клуба с дуновением вечерней прохлады. Николас попросил:

– Расскажи мне о девушке, которая дает уроки декламации.

– О Джоанне? Вы непременно должны с ней познакомиться.

– Расскажи, как в Клубе занимают друг у друга наряды.

Джейн обдумывала, что можно выторговать в обмен на интересующую его информацию. Внизу без них шла вечеринка. Дощатый пол у нее под ногами и стены в пятнах не обещали остаться в памяти свидетелями счастливых событий. Джейн сказала:

– Надо бы нам поговорить о Вашей книге. У нас с Джорджем есть по ней вопросы.

Николас сидел развалясь на незастеленной кровати и рассеянно думал о том, что надо бы составить какой-то план обороны от Джорджа. Его банка из-под варенья была уже пуста. Он произнес:

– Расскажи мне еще о Селине. Чем она занимается кроме того, что работает секретаршей у гомика?

Джейн не знала, насколько уже опьянела, и не могла заставить себя подняться, чтобы это проверить.

– Приходите в воскресенье в Клуб обедать.

По воскресеньям обед для гостей был на Два с половиной шиллинга дороже; Джейн считала, что могла бы попасть с Николасом на другие вечеринки, где в узком кругу собираются современные поэты, но она подозревала, что он хочет пригласить Селину, и так оно и было; Джейн подумала, что он, наверное, захочет спать с Селиной, и, поскольку та уже спала с двумя мужчинами, Джейн не предвидела тут препятствий. Ей стало грустно при мысли, что весь его интерес к Клубу и даже смысл их сидения в этой унылой комнате сводился к его желанию спать с Селиной. Она спросила:

– Какие куски вы считаете самыми важными?

– Какие куски?

– В вашей книге, – сказала она. – Я имею в виду «Святую субботу». Джордж ищет гения. Этот гений, наверное, вы.

– Там все важно.

У Николаса тут же созрел план: подделать письмо от какой-нибудь потрясающей знаменитости, где будет сказано, что его книга – гениальное произведение. Не то чтобы он сам в какой-то степени в это верил; он не привык тратить себя на размышления о таких расплывчатых вещах, как гениальность. Но он всегда сразу определял, какое слово может ему пригодиться, и, поняв, куда клонит Джейн, тут же составил свой план.

– Повтори еще раз эти удивительные Заповеди, которые произносит Селина.

– Полное самообладание, спокойствие и невозмутимость, как внешняя, так и внутренняя, сдержанность и еще раз сдержанность, независимо от общества, которое вас окружает. Элегантное платье, безупречный… О Боже, – сказала Джейн, – как я устала выковыривать мясной фарш из картофельной запеканки, копаться вилкой в тарелке, отделять куски мяса от картошки. Вы не представляете себе, что это значит, когда надо есть, чтобы не умереть с голоду, и в то же время избегать жиров и углеводов.

Николас с нежностью ее поцеловал. Он почувствовал, что, в конце концов, и в Джейн, возможно, есть что-то привлекательное: ведь скрытая привлекательность чаще всего обнаруживается в бесцветном создании, когда у него невольно вырываются жалобы на судьбу.

Джейн сказала:

– Мой мозг нуждается в питании.

Николас пообещал достать для нее пару нейлоновых чулок у своего сослуживца-американца. Голые ноги Джейн были покрыты темными волосами. Николас дал ей шесть талонов на одежду из своей талонной книжки. Он предложил ей яйцо из пайка, который он получит на следующей неделе. Джейн сказала:

– Ваш мозг тоже нуждается в питании.

– Я завтракаю в американской столовой, – отвечал Николас. – Там дают яйца и апельсиновый сок.

Джейн согласилась принять яйцо. По норме полагалось одно яйцо на человека в неделю – начинался самый трудный период нормирования продуктов: теперь нужно было снабжать освобожденные страны. В комнате у Николаса была газовая горелка, на которой он готовил себе ужин, когда бывал дома и вспоминал о еде.

– Могу отдать тебе весь мой чай – я пью кофе. Мне его дают американцы, – сказал он.

Джейн ответила, что чай – это очень кстати. Чаю выдавали две унции в одну неделю и три – в другую, попеременно. Чай мог пригодиться для обмена. Джейн почувствовала, что в случае с Николасом ей придется принять сторону автора и как-нибудь провести Джорджа. Николас был настоящий художник, тонкая натура. А Джордж – всего-навсего издатель. Не мешало бы просветить Николаса насчет того, что придирки Джорджа к рукописи – это тактический прием.

– Пойдем вниз, – сказал Николас.

Дверь открылась, на пороге стоял Руди Битеш и смотрел на них. Руди всегда был трезвым.

– Руди! – воскликнула Джейн с необычайной радостью. Ей приятно было показать, что у нее здесь тоже есть знакомые. Значит, она тоже принадлежит к этому кругу.

– Так-так, – произнес Руди. – Как твои дела сейчас, Ник, кстати сказать?

Николас ответил, что временно обслуживает американцев.

Руди рассмеялся, как старый циник, и сказал, что сам тоже мог бы работать на американцев, если бы хотел сбыть свой товар.

– Какой товар? – спросил Николас.

– Свое честное стремление посвятить себя делу мира, – ответил Руди. – Пошли вниз, кстати сказать, и хватит об этом.

Спускаясь по лестнице, он спросил Николаса:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю