444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Мина Хан » Смерть: История призрака (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Смерть: История призрака (ЛП)
  • Текст добавлен: 31 октября 2026, 21:30

Текст книги "Смерть: История призрака (ЛП)"


Автор книги: Мина Хан


Жанр:

   

Мистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Мина Хан
Смерть: История призрака



Оригинальное название: Mina Khan by Dead: A Ghost Story (2014)

Перевод и сверка: Solitary-angel

Редактура: Лайла

Русификация обложки: Solitary-angel

Книга переведена специально для сайта: WorldSelena

Аннотация

Мультикультурная история о привидениях, в которой Насрин – американка индийского происхождения – пытается осмыслить свою жизнь и смерть в Западном Техасе.

Примечание: В отличие от других моих рассказов, в которых я пишу романтические истории, а точнее, истории о джиннах, к Хэллоуину мне захотелось написать простую, захватывающую историю о привидениях. Надеюсь, вам понравится. Спасибо за прочтение!


~ ~ ~

Насрин в униженном молчании наблюдает, как её муж занимается сексом с латиноамериканкой.

Он сверху, глаза зажмурены, движения резкие, яростные – он врывается в неё снова и снова, словно им движет слепая, тяжёлая злость. Его дряблые руки дрожат от напряжения. Серия коротких хриплых стонов сопровождает его усилия. Мария лежит под ним, широко раздвинув поднятые в воздух ноги, а её красные ногти впиваются в бледную, покрытую волосами спину. Время от времени она издаёт протяжные, гортанные стоны и несколько лихорадочных: «Ай, папи!», – всё это время глядя на мерцающий телевизор поверх плеча Матина.

Его живот снова и снова шлёпается о её тело.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Наконец их лица застывают в уродливых гримасах. Они одновременно издают протяжный вопль и обессиленно падают, сплетаясь в клубок рук и ног разных оттенков коричневого. Кисловатый запах пота и секса заполняет маленькую комнату.

Паря над ними, Насрин видит лысину Матина, торчащую, словно яйцо, среди непослушных чёрных волос. Её взгляд скользит по возрастным пятнам, покрывающим руки и бёдра Марии, и останавливается на выцветших розовых цветах на смятых простынях, которые не меняли с тех пор, как она в последний раз спала на этой кровати.

С отвращением Насрин отворачивается – и внезапно оказывается под самым потолком. Она всё ещё не привыкла к тому, что мертва и больше не ощущает тяжести собственного тела. Она кружится в воздухе, подавленная и растерянная.

Вид этого животного совокупления пробуждает тяжёлые воспоминания обо всех тех случаях, когда муж требовал своих «прав».

Даже сейчас ей хочется царапать и пинать его, кричать о своей ненависти. Она пыталась. Но вместо ощутимого удара её кулаки просто проходили сквозь Матина. Когда она пыталась обрушить на него обвинения, её губы двигались беззвучно.

Они не видят её – стоящую рядом и сверлящую их взглядом. Она даже не отбрасывает тени.

Насрин пронзает волна сожаления.

Почему при жизни она сама была лишь тенью? Почему ради семейного мира проглатывала все эти горькие слова? Почему не воспользовалась дарованными Богом ногами и просто не ушла?

Теперь от неё осталось ещё меньше, чем от хрупкой, забытой паутины, свисающей в самом тёмном углу дома.

От этой мысли глаза Насрин обжигают горячие, щиплющие слёзы. Из груди вырываются громкие, тяжёлые рыдания, когда она понимает: после смерти, как и при жизни, она – ничто.

В кровати Мария и Матин одновременно напрягаются. Их глаза распахиваются, и они замирают, задержав дыхание.

– Что это было? – шепчет Мария. – Ты слышал?

Матин несколько ударов сердца молчит, а затем качает головой.

– Это ветер. Просто ветер.

– Похоже на плач женщины, – говорит Мария, прижимаясь теснее к его мягкой груди. – Такой печальный звук.

Насрин перестаёт плакать и смотрит на них.

Неужели они её услышали? Или это и правда был ветер?

Она кричит:

– Матин, эгоистичный ублюдок!

Её слова беззвучно падают в комнату.

Разочарованная, она опускается вниз, проходя сквозь половицы, и оказывается в гостиной с оранжевым ворсистым ковром. Жужжание оконного кондиционера заполняет тишину. Запах старой еды – с примесью перца чили, куркумы и кумина – висит в воздухе, словно маслянистая завеса.

Насрин направляется на кухню, проводя рукой по облупившимся синим обоям с оранжевыми и белыми цветами. Её движение сопровождает тихий шорох:

Ш-ш-ш-ш.

Внутри вспыхивает надежда – словно свеча, которая уже почти догорела, превратившись в короткий огарок.

Она пытается подцепить край обоев. Но призрачные пальцы не могут ухватиться за бумагу, не могут удержать её.

Если бы только при жизни, пока ещё могла, она сорвала эти обои со стен...

Со вздохом, в последний раз коснувшись стены, она оставляет её позади.

Насрин останавливается перед кухонной раковиной и смотрит в единственное окно – знакомая поза, знакомый вид.

Небо ослепительно-белое от жары. Земля плоская и пыльная, кое-где покрытая чахлыми кустами. Поцелуй неба и земли сух и иссушен жаждой.

Панорама простирается вдаль, распадаясь на бесконечное пространство, насколько хватает взгляда Насрин, – совсем как в тот день, когда семь лет назад она впервые приехала в Сэнд-Лейк, штат Техас.

Матин купил подержанный универсал, уложил в него Насрин и все их пожитки и довёз их из самого Нью-Йорка.

– Это будет новая возможность, новое начало, – сказал он тогда. – Мы станем владельцами гостиницы!

Надо было догадаться, надо было понимать, что, как и все обещания Матина, это тоже окажется сильно приукрашенным и полным недомолвок.

На деле их ждал мотель с облупившейся серой краской и засохшими сорняками, танцующими на ветру. Выцветшая вывеска с гордой надписью «Гранд-мотель» скрипела, раскачиваясь из стороны в сторону, над дверью конторы. Запах серы, напоминающий тухлые яйца, заполнял воздух, недвусмысленно выдавая: это нефтяной край. Магазин кормов Билла и нотариальная контора по обе стороны от мотеля уже закрылись на сегодня.

На Насрин давила пустота – жаркая, тяжёлая, душная. Она стояла на потрескавшемся асфальтовом паркинге в синем хлопковом сари и шлёпанцах – её уступкой техасскому лету. Вокруг не было ни души, только их универсал. И Насрин плакала.

Пока Матин не плюнул прямо ей под ноги.

– Хватит ныть. Помоги мне разгрузить вещи.

Насрин посмотрела на него так, словно он был частью окружавшей её странности. Она судорожно втягивала воздух, перемешанный с рыданиями. Шлёпанцы, сари – всё казалось неправильным.

Насрин дрожит, глядя на землю, столь непохожую на ту, среди которой прошло её детство.

В Западной Бенгалии, особенно в сезон муссонов, всё было зелёным. Деревья, трава, вьющиеся растения – всё переливалось бесчисленными оттенками зелени. Казалось, эта зелень дышала, росла и становилась ярче с каждым ударом её сердца.

Когда-то Насрин воспринимала всё это как нечто само собой разумеющееся.

Теперь же глаза щиплет от того, как техасская жара высасывает влагу из каждой травинки, из каждого комка земли, из самой почвы.

На лестнице раздаются шаги, и Насрин плывёт навстречу, чтобы посмотреть, как Матин и Мария спускаются вниз.

Они держатся за руки.

Насрин задаётся вопросом, как давно длится их связь. Они выглядят непринуждённо, словно давно привыкли друг к другу. Никакой неловкости, никаких неуверенных движений и смущённых попыток сблизиться.

Насрин качает головой, вспоминая собственные первые встречи с Матином – неловкие и скованные, первые шаги в мире близости, физической интимности, в роли жены.

Когда они познакомились, Насрин было девятнадцать, а Матину – тридцать шесть.

Приехав из Америки на каникулы, он посетил Навабпур – родную деревню его матери по отцовской линии. Когда-то дед его матери, Алок Чоудхури, и его предки владели всей деревней. Однако большая часть этого наследственного богатства со временем исчезла. Двоюродные братья Матина занялись торговлей и бизнесом, чтобы свести концы с концами.

Но память о былом величии семьи сохранилась – мерцая, словно фантастический мираж, она завораживала всех вокруг.

Отец Насрин был профессором математики в местном колледже. Государственная служба обеспечила ему небольшой дом и ещё меньшую зарплату – вполне достаточную для вдовца и его единственной дочери.

Однажды вечером Сайид Чоудхури – обеспеченный представитель среднего класса и прямой потомок Алока – привёл в гости своего американского кузена.

Они сказали, что пришли просто поговорить об интеллектуальных вещах.

Насрин подала им чай.

Матин сразу же заинтересовался ею. Позже он признался, что её застенчивость пробудила в нём желание. Её длинные волосы – шёлковая чёрная завеса, спускавшаяся по спине, – питали его фантазии.

Не прошло и недели, как он сделал ей предложение.

Насрин вспомнила его тяжёлые отвисшие щёки, покрытую оспинами кожу и выпирающий живот, натягивавший рубашку, – и отказала.

Отец вздохнул.

– Доченька, будь благоразумной, – сказал он. – Я становлюсь старше с каждым днём и никогда себе не прощу, если умру, так и не выдав тебя замуж. После моей смерти муж будет заботиться о тебе.

Профессор сказал, что предложение Матина – лучшее, на что она, бедная дочь учителя, вообще могла рассчитывать. Более того, Матин был даже лучше, чем можно было ожидать: успешный американский бизнесмен, да ещё и из рода Чоудхури.

Отец взял в библиотеке колледжа книгу с картами и показал Насрин Нью-Йорк.

Он казался таким далёким, таким нереальным – маленькое цветное пятнышко на странице, которую можно было перевернуть и забыть.

Матин приходил почти каждый день, принося сладости и книги. Он рассказывал удивительные истории об Америке: о сияющих зданиях, уходящих в небеса; о чистых магазинах с кондиционерами, где было столько невероятных вещей – например, свитера для собак и носки с бубенчиками; о подземных поездах, перевозящих миллионы людей.

Он смеялся и говорил, какой он счастливчик.

В конце концов, именно он выиграл американскую визу в лотерею.

Её подруги завидовали: она уезжала за границу, в край изобилия, где никто не голодал и не носил заношенных до дыр сари. Каждая из них слышала истории об Америке от счастливого родственника, которому удалось добраться до этой далёкой страны.

Одна из подруг заметила её печаль и сказала:

– Э-эх! Не понимаю, зачем ты так убиваешься? Сын двоюродного брата мужа моей сестры говорит, что в Америке возможно всё. Ты только видела бы его машину – помидорно-красная, блестящая, без крыши. Совсем новая! Я фотографию, которую он прислал, видела.

Но когда по щекам Насрин скатились две крупные слезы, девушка смягчилась.

– Не переживай ты так, – сказала она. – Новый муж, новый дом... тебе будет некогда скучать по этому старому месту.

Матин и Насрин поженились меньше чем через месяц. Отец потратил большую часть своих сбережений, чтобы купить ей три комплекта золотых украшений в качестве свадебного подарка.

– Хотелось бы мне сделать для тебя больше, – сказал профессор Насрин. – Но, по крайней мере, теперь Чоудхури будут знать, что получают девушку из достойной семьи.

Насрин парит перед свадебной фотографией в рамке, выставленной на самом видном месте на каминной полке в гостиной.

На Матине длинный белый свадебный наряд с золотой вышивкой и свободные брюки. На голове розовый шёлковый тюрбан, на шее – тяжёлая цветочная гирлянда. На Насрин красно-золотое бенаресское сари, такая же цветочная гирлянда и почти все её золотые украшения. Она стоит рядом с ним.

Вернее, почти скрыта за его массивной фигурой.

Толстые губы Матина растянуты в самодовольной улыбке, он крепко держит её за руку, а она широко распахнутыми от паники глазами смотрит прямо в объектив.

– Мне не нравится эта фотография, – говорит Мария, неожиданно вырывая Насрин из воспоминаний.

Матин смеётся. Смех у него грубый, неприятный.

– Почему? Ревнуешь?

– Нет, – отвечает она, едва сдерживая дрожь. – Но твоя жена словно смотрит на меня. Наблюдает за мной.

Её слова, трепещущие от страха, заставляют Насрин улыбнуться. Внутри вспыхивает маленькая искра мелкого, почти постыдного удовольствия.

Часть её чувствует вину.

Но иногда это была единственная радость, которая ей оставалась.

– Не говори глупостей, – бросает Матин и, тяжело топая, уходит. – Приготовь нам что-нибудь на обед. Я ненадолго в контору.

Он оставляет Марию сидеть на бугристом коричневом диване, всё ещё разглядывая фотографию.

Через некоторое время она пожимает мягкими округлыми плечами и с трудом поднимается. Затем начинает ходить из комнаты в комнату, насвистывая какую-то мелодию.

Насрин следует за ней, держась так близко, что, будь она жива и дыши, Мария почувствовала бы на шее тёплые струйки её дыхания.

Она наблюдает, как женщина перерывает шкафы и ящики, заглядывает под матрас и кровать и даже проверяет туфли Матина.

Насрин начинает нервничать.

Мария достаёт из старой мужской туфли, спрятанной в глубине шкафа, деньги, пересчитывает их и осторожно кладёт обратно.

Правая рука Насрин взлетает ко рту.

Почему ей самой никогда не приходило в голову сделать то же самое?

Боже, при жизни она была не больше чем покорной коровой, которую спокойно вели на бойню.

Нетерпение внутри нарастает, словно пар в закипающем чайнике, когда Мария обнаруживает в шкафу спальни запертый сейф Матина, а на верхней полке – его банковскую книжку.

Она открывает шкафчик в ванной и внимательно изучает все лекарства и тоники, которые там хранятся.

Насрин заглядывает через её плечо и смеётся, увидев набор Матина для окрашивания волос.

Столько мало волос – и столько тщеславия.

В полдень Мария торопливо направляется на кухню и достаёт из холодильника помидоры, огурец, сыр и мясную нарезку для обеда.

Насрин бросается вперёд и оказывается прямо перед её лицом.

– Не останавливайся! Здесь ещё столько всего можно найти. Ты ещё не нашла меня!

Мария замирает и склоняет голову набок. Она тяжело и часто дышит, а её взгляд мечется по пустой комнате.

Насрин глубоко вдыхает и пытается снова:

– Я здесь. Я не хотела тебя напугать.

Для верности она осторожно проводит рукой по пухлой щеке Марии.

Никакой реакции.

Глаза Насрин наполняются слезами, и она опускает голову, окончательно признавая поражение.

Даже после смерти она не способна распоряжаться собственной судьбой.

Через мгновение Мария качает головой, и напряжение в её позе спадает. Она торопливо подходит к раковине, шепча молитву.

Поставив продукты на столешницу и произнеся последнее слово, она осеняет себя крестным знамением и принимается за обед.

Взгляд Марии то и дело перескакивает с кухонных часов на дверь конторы, пока она нарезает лук, помидоры и огурцы.

Ужас – холодный и липкий – пропитывает Насрин изнутри.

О Боже, только не это.

Всю свою супружескую жизнь она провела рядом с Матином, словно приклеенная к нему, а теперь и после смерти обречена преследовать его… и всё это без всякого удовлетворения.

Она тяжело опускается на стул у кухонного стола и наблюдает за работой Марии.

Именно здесь она проводила большую часть своего времени, а теперь её место заняла другая женщина.

Всего за один день.

Насрин внимательно смотрит на Марию, невольно сравнивая себя с ней.

Мария невысокая, округлая, с мягкими плавными формами. Она тихонько напевает весёлую мелодию и покачивает полными бёдрами в такт музыке.

Перед смертью стройность Насрин превратилась в болезненную худобу.

Близость между мужем и женой становилась всё реже.

Когда Матин всё же снисходил до неё, он неизменно жаловался на то, какая она сухая и неподатливая.

– Это всё равно что пытаться заниматься любовью с костлявой рыбой, которая уже давно сдохла, – говорил он. – Никакой жизни, одни кости: только впиваются и причиняют боль.

В такие моменты Насрин отворачивалась к стене.

Она никогда не испытывала ни удовольствия, ни желания от физической близости с Матином. Ни разу не чувствовала себя любимой – лишь использованной для удовлетворения его потребностей. Это было его супружеское «право», которого он требовал, а она должна была подчиняться.

Если она и двигалась, то лишь для того, чтобы вонзить какую-нибудь твёрдую часть собственного тела – локоть или колено – в мягкое тело Матина.

Матин был разочарован тем, что их близость не привела к появлению детей. Время от времени он возвращался к этой теме.

– Твой отец подсунул мне бесплодную корову, – говорил он. – Он обманом заставил меня жениться на тебе.

Насрин на горьком опыте научилась молчать во время подобных тирад.

Матин верил в дисциплину.

Только дисциплина эта касалась не времени, еды или самообладания – она касалась его жены.

Всё начиналось с пощёчин и оскорблений, продолжалось тем, что он таскал её за волосы и бил туфлей, а заканчивалось ударами кулаков и ногами.

Каждый день Насрин благодарила Бога за то, что у них не было детей.

В какую жизнь она привела бы их?

После переезда в Сэнд-Лейк Матин занимался делами в конторе мотеля – бумагами и деньгами, – а Насрин была его уборщицей.

Она переходила из номера в номер, пылесосила, застилала кровати, оттирала ванные комнаты и опустошала мусорные корзины. Иногда ей попадалась жвачка, намертво прилипшая к столу, и приходилось буквально отдирать её.

Не раз она находила использованные презервативы, грязные журналы, а однажды – красные кружевные трусики.

Поначалу Матин разрешал ей после обеда сидеть в конторе, пока он спал.

Пока однажды один из постояльцев не спросил о ней позже.

– Ты флиртуешь с этими деревенщинами! – заорал он, брызжа слюной. – Я покажу тебе, что бывает, когда ты перестаёшь меня уважать!

В ту ночь он избил её и навсегда запретил входить в контору.

На её коже расцвели и расползлись багровые и синие синяки, словно шаплы – прекрасные звёздчатые лилии, покрывающие поверхность озера.

А несколько недель назад Матин появился вместе с Марией.

– Она будет помогать тебе с уборкой.

Насрин уставилась на него.

Матин не привык тратить деньги без жалоб и недовольства.

Когда она спросила, зачем он это сделал, он ответил грубо:

– Не переживай из-за денег. Клиенты жалуются, что в номерах недостаточно чисто. Так что теперь уборкой будете заниматься вы обе – Мария и ты.

Мысли Насрин снова возвращаются к Марии.

У обеих длинные волосы, обе работают у Матина горничными.

Что ж, теперь с этим покончено.

По крайней мере, в смерти есть одно преимущество.

Насрин наблюдает, как Матин проскальзывает через дверь, отделяющую контору от жилой части дома.

Он садится за кухонный стол.

Мария ставит перед ними обоими бутерброды.

– А что, риса нет? Я люблю рис.

Мария беспечно пожимает плечами.

– Слишком жарко, – говорит она. – Не хотелось готовить.

В ответ она получает тяжёлый взгляд.

Мария отворачивается.

– Ай, папи! Не дуйся. Вечером приготовлю рис.

Матин принимается за бутерброд, откусывая большими кусками и шумно пережёвывая. Он молчит и не сводит глаз с еды, словно та сбежит, стоит ему отвернуться.

Насрин встаёт и снова подходит к окну. Она рада, что теперь ей не приходится сидеть рядом с ним, быть готовой наполнить его стакан, принести соль или ещё что-нибудь, что ему вдруг понадобится.

– Так когда же твоя жена вернётся? – спрашивает Мария.

– Не вернётся, – отвечает он. – Я же сказал тебе, что она меня бросила.

Мария смеётся – коротко, с циничным фырканьем.

– Они всегда возвращаются, – говорит она. – Такие тихони, как она, не знают, куда им идти и что делать.

Насрин оглядывается на Марию.

Гнев вспыхивает в ней и тут же угасает.

В её словах было немало правды.

Забудь о возвращении – Насрин вообще не могла уйти.

Теперь она жалеет, что так и не научилась водить машину, но Матин отказывался её учить. В деревне она везде ходила пешком или ездила на рикше. А тот год, что она провела в Нью-Йорке, с удовольствием каталась на метро – её толкали со всех сторон, вагон раскачивался, а она была просто одной из множества людей.

Теперь Насрин жалеет, что не заигрывала с кем-нибудь из постояльцев и не сбежала.

Мария ошибается.

Если бы Насрин ушла, она никогда бы не вернулась.

Если бы только она ушла...

Мысли Насрин возвращаются к её приезду в Нью-Йорк – молодой новобрачной, впервые оказавшейся в Америке.

Большой бизнес Матина оказался всего лишь клининговой службой.

Он и ещё трое мужчин убирали офисные здания после окончания рабочего дня. Матин вложил первоначальный капитал и, будучи самым уверенным и пробивным из них, добывал заказы и заключал контракты.

В ответ остальные называли его Боссом.

Помимо работы, мужчины делили между собой крошечную двухкомнатную квартиру в Джексон-Хайтс.

Когда Насрин приехала, трое холостяков перебрались в одну комнату.

Парни – так она их про себя называла – не возражали.

Насрин стала для них кем-то вроде заботливой матери: готовила их любимые блюда, зашивала порванные рубашки и стирала бельё.

В выходные они все вместе выбирались погулять.

Парни обожали быть для Насрин экскурсоводами.

Она знала, что Матину не нравилось внимание, которое ей уделяли, но всё равно удивилась, когда год спустя он продал бизнес одному из партнёров и переехал в Сэнд-Лейк.

Матин проглатывает последний кусок и откидывается на спинку стула.

Мария улыбается ему.

– Значит, вы снова холостяк, мистер Владелец Мотеля.

Матин смеётся – громко, раскатисто, как осёл.

Этот смех напоминает Насрин слово «агада» – «осёл».

– Похоже на то. Но не строй никаких планов. Я пока не спешу жениться снова.

Мария надувает губы, хлопает ресницами и наклоняется вперёд, нарочно открывая больше декольте.

– Не волнуйся, Мария о тебе позаботится.

Он грубо притягивает её к себе и впивается губами в её губы.

Насрин отворачивается.

Матин всегда привык хватать и брать. Не спрашивать, не считаться с желаниями другого.

Мария заканчивает поцелуй, сидя у него на коленях.

– Она забрала с собой все свои вещи? – спрашивает Мария.

– Зачем?

– Ну, если она оставила какую-нибудь одежду, я могла бы посмотреть, – говорит она. – Вдруг найду что-нибудь, что мне пригодится.

Он качает головой.

– Нет. Большая часть её вещей – деши. Сари, шальвар-камизы. То, что ты не носишь.

– А украшения? – спрашивает она. – Их я бы носила.

– Нет, нет, не спрашивай про украшения! – кричит Насрин.

Её охватывает внезапный, леденящий страх.

Она дрожит, переводя взгляд с Марии на Матина и обратно.

Он смотрит на Марию совершенно безучастно – так палетикти́ки, ящерица, смотрит на муху за несколько минут до того, как одним стремительным броском проглотить её.

Насрин не особенно любит Марию, но дело уже не в ней.

Это вопрос другой жизни, другого человека.

Она знает нрав Матина и не хочет, чтобы пострадал ещё кто-нибудь.

Когда Мария только появилась, Насрин пыталась завести разговор на своём ломаном английском, но в ответ получала лишь короткие односложные реплики.

А затем, всего вчера, она застала Марию и Матина за близостью в одном из номеров мотеля.

Мария и Насрин, придерживаясь своего обычного рабочего распорядка, начинали уборку с противоположных концов ряда номеров и постепенно двигались навстречу друг другу.

Когда у Насрин закончился «Лизол», она отправилась искать Марию и её тележку с моющими средствами.

Вместо этого она обнаружила их двоих.

Ошеломлённая, Насрин поспешно скрылась.

Но ещё больше её удивило другое: она не чувствовала ни ревности, ни предательства.

Гнев и печаль, которые она испытывала, почти не имели отношения к Матину и Марии.

Они целиком были связаны с ней самой.

Ей не хватало настоящих разговоров – возможности делиться мыслями и идеями, смеяться над чужими шутками и заставлять кого-то смеяться над её собственными.

Ей не хватало знакомых деревенских дорог, петлявших между зелёными полями, сверкающей глади реки Хугли, по которой во всех направлениях сновали рыбацкие лодки и переполненные паромы.

Она скучала по прохладным муссонным дождям, по запаху мокрой земли и свежей травы, по терпкой кислинке зелёных манго, которые собирали после грозы.

И ради чего она от всего этого отказалась?

Ради этого пустого брака?

Её сердце тосковало по человеку, говорящему на бенгали. По тому, кто мог бы её понять. По подруге. По кому угодно, только не по Матину.

Она хотела домой.

Насрин собрала всё: одежду, украшения, несколько потрёпанных бенгальских книг, которые перечитывала снова и снова, и драгоценные письма отца, которые уже бесчисленное количество раз разворачивались и складывались обратно.

Матин застал её с чемоданом на лестничной площадке.

Он взбежал по ступенькам и вырвал чемодан у неё из рук.

– И куда это ты собралась?

– Я хочу домой, – ответила она. – Просто отправь меня домой, а сам можешь жить с этой... с этой шлюхой.

Он ударил её по лицу.

Кольцо рассекло ей губу. Она до сих пор помнила вкус тёплой солёной крови.

Матин раскрыл чемодан и принялся перебирать наскоро сложенные вещи. Сари, блузки и нижние юбки – выцветшие и ставшие мягкими от долгой носки – полетели в воздух и падали на пол печальными кучками.

Наконец он вытащил мешочек с её украшениями.

– Ты ещё и воруешь у меня?

– Они мои, – сказала она.

Его кулак обрушился на неё, и Насрин пошатнулась, ударившись о стену.

– Это единственное, что имеет хоть какую-то ценность из того, что твой отец дал тебе с собой, – сказал он.

– Они мои, – повторила она. – Это последние подарки, которые отец сделал мне. Они мои.

Она попыталась выхватить украшения обратно.

Они сцепились, и, когда Матин толкнул её, Насрин потеряла равновесие.

Её тело ударялось о ступени одна за другой, голова с силой врезалась в перила.

Волна боли обрушилась на неё, а затем наступила тьма.

Насрин помнит, как Матин стоял наверху лестницы и смотрел на неё.

Помнит, как он провёл ладонями по лицу.

Помнит пронзительный, полный паники вопль, вырвавшийся из его искривлённых губ.

Помнит его медленный, дрожащий спуск по лестнице, то, как он вытянул правую ногу и несколько раз без особого усилия пнул её.

Когда она не отреагировала, он опустился рядом и проверил пульс.

Насрин помнит, как его лицо исказилось от отвращения, когда его руки коснулись её кожи.

Помнит, как он тряс её, требуя проснуться.

Всё это Насрин наблюдала сверху.

Резкий смех Марии вырывает её из воспоминаний.

Насрин моргает, прогоняя слёзы, и возвращается мыслями в настоящее.

– Да ну, она же женщина. Спорим, всё с собой забрала, – говорит Мария, обхватывая себя руками. Она потирает руки, словно ей холодно.

Её страх словно наэлектризовывает воздух вокруг.

Мария бросает взгляд на свадебный портрет, а затем на часы на стене.

– Ай-яй-яй! Мне пора.

По спине Насрин пробегает надежда.

Неужели другая женщина почувствовала её присутствие?

Чем сильнее становились эмоции Насрин, тем отчётливее окружающие, казалось, ощущали её существование.

Она бросается к Марии.

Промахивается примерно на фут.

Уф!

Насрин заставляет себя успокоиться и медленно приближается.

– Куда? – спрашивает Матин.

– На мою другую работу, глупенький! – смеётся Мария и, кружась, ускользает от него.

Насрин шепчет молитву облегчения.

И Матин, и Мария дышат совершенно нормально, разговаривают непринуждённо.

Матин чешет лицо.

– Тебе ведь не обязательно продолжать работать в том магазинчике, знаешь, – говорит он. – Я буду о тебе заботиться.

– Ой, как мило, – отвечает она. – Но мне нужно как следует предупредить менеджера. Если я сегодня не выйду, он так разозлится, что потом будет доставать меня из-за зарплаты.

– Ладно, но поговори с ним.

Мария улыбается и кивает.

– О, по дороге обратно я ещё куплю продукты, – говорит она. – У тебя почти закончились молоко и яйца.

Матин выглядит ошеломлённым.

Он всегда сам занимался покупками, всеми делами вне дома, всеми контактами с внешним миром.

Он медленно кивает.

– Хорошо. Это будет кстати.

Мария берёт ключи и сумочку, но тут же останавливается и снова надувает губы.

– Только мне понадобятся деньги.

Матин медленно достаёт свой потёртый бумажник и отсчитывает двадцать долларов разными купюрами.

Мария засовывает деньги в сумочку и торопливо выходит.

Насрин смотрит ей вслед.

Спокойно. Сосредоточься.

Она знает, что Матин достанет её тело с чердака и избавится от него. Не знает только как и где. Да ей и не хочется знать.

Мёртвое тело больше не её забота.

К тому же она уже привыкла к этой новой свободе, к этой лёгкости – к состоянию, в котором она одновременно существует и не существует.

А теперь она начинает кое-что контролировать.

Насрин плывёт вслед за Марией, словно лёгкий ветерок.

Она устраивается на пассажирском сиденье пикапа Марии и разглядывает молитвенную карточку с изображением Мадонны и розарий, свисающие с зеркала заднего вида.

Мария мчится по дороге, подпевая испанским поп-песням. Насрин не понимает слов, но ей нравится эта весёлая музыка.

Мария с визгом тормозит за магазином.

У стены стоит мужчина в чёрной шляпе, низко надвинутой на лицо. Он отталкивается от стены и неспешно направляется к ним, но Мария нетерпеливо выскакивает из машины и бежит ему навстречу.

Они целуются.

Насрин краснеет, но не отводит взгляда.

Поцелуй словно из фильма – полный драматизма, страсти и красок.

Наконец они отстраняются и начинают разговаривать.

Мария рассказывает ему обо всём, что успела обнаружить в доме иностранца.

Мужчина говорит, что в конторе наверняка есть ещё что-нибудь ценное.

Они договариваются встретиться в мотеле поздно вечером. Мария оставит незапертой заднюю дверь жилой части.

Насрин понимает: Матин попал в серьёзную беду. Его удача закончилась.

Возможно, они просто всё украдут. Возможно, изобьют Матина.

А может, и убьют.

Она ничего не может сделать.

Или всё-таки может?

По её телу пробегает дрожь.

Когда она плакала, они услышали что-то. А когда она испугалась за Марию, женщина почувствовала её присутствие.

Насрин всё лучше понимает свою новую природу и всё лучше учится управлять ею.

Возможно, она сможет предупредить Матина.

Насрин машинально направляется обратно к мотелю, но тут в её сознании возникает одна-единственная, непрошеная мысль:

Зачем?

И она понимает: она не хочет предупреждать Матина.

Как и её тело, сама она больше не связана с ним.

Насрин смеётся и наслаждается тем, как легко парит в воздухе.

Она плывёт сквозь облака, словно серебряная рыбка, каких когда-то видела резвящимися в водах Хугли.

Свобода струится по её венам, питает её душу.

Какой прекрасный день.

Она оседлает ветер.

Она найдёт дорогу обратно в ту маленькую деревушку, спрятанную в самом сердце Бенгалии, обратно, на эту пышную зелёную землю, омываемую муссонными дождями.

Домой.

Она знает, что сможет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю