Текст книги "Желтая линия"

Автор книги: Михаил Тырин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Параллельно работали машины по установке проволочных заборов. Они делили город на сектора и зоны, устраивая его примерно таким же образом, как нашу базу. Отдельные локальные сектора сооружались для местных жителей – машина просто объезжала площадку с людьми, и все они оказывались в просторном и очень практичном загоне. Выглядело это здорово, правда, город стал похож на колонию строгого режима.

Наступление сумерек мы встречали на свежеиспеченном посту. Делать было нечего, мы скучали. Конечно, хотелось спать, но великие перемены вокруг никак не настраивали на сон.

Перед наступлением темноты с нами связались по радио и передали, что в город впускают партизан. По тому, как тревожно переглянулись бойцы, я понял – дело нешуточное. А вскоре и сам в этом убедился.

Казалось, на нас напали. Сначала был свист, топот, крики и треск новых заборов. Пропускные пункты немного сдержали ликующую партизанскую орду, поэтому пехотинцы успели разбежаться по постам и укрытиям.

Минута, другая, шум нарастает – и вот уже в проулках показались орущие, счастливые, неудержимые «дети природы», наши доблестные союзники ульдры. Как всегда, драные и лохматые. Их беснующаяся масса расползалась по городу, они ломились в двери, карабкались по уцелевшим лестницам, прыгали в окошки. Это было сравнимо с тотальным прорывом канализации.

Я не знал, зачем их сюда пустили, однако Нуй объяснил: в настоящем цивилизованном городе все нации должны жить дружно, бок о бок. Сейчас здесь утвердятся ульдры, истосковавшиеся в болотах по домашнему уюту. Потом к ним потихоньку начнут подселять ивенков, выпуская их из локальных секторов. Все будет происходить плавно и неторопливо, чтобы не спровоцировать неприятностей, чтобы оба народа смогли естественным образом подружиться и начать вместе добывать свои честные уцим.

Теперь мне стало ясно, почему ульдры так неистово и стремительно разбегаются по домам. Они занимали себе места. После грязных холодных болот квартиры ивенков должны показаться им царскими покоями.

Начался кавардак – примерно такой же, как я перенес в реаплане, только совсем в ином масштабе. Союзники расчищали жизненное пространство – выкидывали в окна все, что им было не нужно. Вниз летели какие-то куски материи, деревянные решетки, посуда, корзины.

Потом мы увидели занятную картину: огромный мохнатый ульдр пробежал мимо поста, волоча на себе ящик с землей и червяками. За ним с криком и визгом неслись четверо собратьев. Ульдр споткнулся, полетел кувырком, и его обезьянья физиономия воткнулась в утоптанную землю. Ящик разбился, червяки раскатились в разные стороны.

На упавшего накинулись сородичи и принялись молотить его ногами, однако он не обращал на это внимания. Он хватал вертких белых червяков и торопливо набивал ими рот.

Чуть позже на пост заглянул Рафин-Е, убедился, что у нас все в порядке, и распорядился, кому отдыхать, а кому глядеть в бойницы. Мне выпал отдых, чему я был страшно рад.

Стояла поздняя ночь, погром в городе стих, но не окончился. Я лежал, укрывшись бушлатом, и слушал безобразные крики с улицы. Мне представлялось, что вот так, наверно, бесчинствовали кочевники в захваченных крепостях.

И все-таки мне не хватало Щербатина. Хотелось услышать – а что он скажет про все это, какое едкое определение подберет? Но след Щербатина потерялся, мне оставалось лишь надеяться, что у него все в порядке.

* * *

Утром город напоминал квартиру, в которой несколько суток беспробудно пьянствовали. Дым, мусор, запах гари. Ульдры еще не научились жить по законам Цивилизации, и глупо было их в этом упрекать.

Еще до завтрака нас сменила на посту другая группа, а мы выстроились перед Рафином-Е.

– Главное дело сделано, но мы остаемся здесь на неопределенный срок, – сказал он. – За участие в боевой операции высшего разряда на каждого будет начислено по полторы сотни уцим.

Он с усмешкой подождал, пока мы погудим и восторженно покиваем друг другу. Потом прошелся вдоль строя, разглядывая каждого. Все уже знали, что в команде не хватает двоих бойцов. Куда и когда они пропали, можно было только гадать, и это были не самые приятные догадки. Но о пропавших не говорили, наверно, так здесь было принято.

Остановившись возле меня, командир глянул на мою подранную жуками куртку.

– Утраченное и испорченное обмундирование можно заменить на новое без вычетов из выслуги, – объявил кавалер-мастер. – Это касается всех.

Я услышал тихий, но отчетливый вздох облегчения. Это был Арах, который ночью каким-то непостижимым образом остался без ранца и без огнемета. Скорее всего это была заслуга вороватых союзничков.

– На сегодня у нас есть специальное задание, – продолжал кавалер-мастер. – Даже не задание, а так, прогулка. Нужно пройтись по лесу вдоль окраин и поискать гражданских ивенков, которые вчера разбежались из города. Их необходимо вернуть в город и поместить в соответствующие их статусу условия, в локальные сектора. Цивилизация не может допустить, чтобы у нее под носом прятались в лесах одичавшие люди.

Искать беженцев отправились не только «крысоловы», но и несколько других команд. Мы шли по улице длинной колонной, а навстречу двигались отряды пополнения – свежие оккупационные команды в необмятой новенькой форме. Они с робким любопытством оглядывались по сторонам, что и понятно: наверняка почти все первый день в наших краях.

На городской окраине колонна разделилась по командам. Вскоре мы уже шагали по лесу, донельзя изгаженному и ободранному. Вчера через него прошла огромная масса техники и отряды цивилизаторов, а затем – орда «детей природы», которые только и умеют, что гадить и портить.

Мы разбились в широкую цепь и пошли прогулочным шагом, изредка перекликаясь. Деревья стояли редко, почти вся команда была на виду. На душе царила радость и облегчение от того, что закончилась большая и опасная операция и теперь каждого достойно за нее вознаградят.

Легкость задания резонировала с легкостью на сердце, даже вечно серое небо не казалось таким уж пасмурным. Вдобавок дорога шла все время под уклон, и весь мир словно лежал у моих ног.

Между тем лес становился тише и как-то глуше. «Крысоловы» перестали болтать и шли молча, настороженно приглядываясь к стене деревьев, которая все плотнее смыкалась вокруг.

Потом вдруг начало хлюпать под ногами, и это здорово подкосило наш благодушный настрой. Во-первых, в условиях задания никакого болота не намечалось, был только лес, во-вторых, ни один не взял с собой гидрокостюм. Наши физиономии из безмятежных стали делаться хмурыми.

Только Рафин-Е был невозмутим. Он лишь однажды остановился, озадаченно почесал затылок и вытащил свою рацию. Связавшись с командирами других групп, он поспрашивал насчет каких-то ориентиров, после чего мы продолжили движение в том же темпе. К всеобщему облегчению, в болото лезть не пришлось – мы шли по самому краю.

Арах, потерявший оружие и снаряжение, шел последним, беззаботно поддавая ногами кусочки земли. Никто не заметил, что он вдруг остановился и приложил ладони к ушам. Через несколько секунд так же застыл на месте и прислушался еще один боец.

– Что еще? – недовольно спросил Рафин-Е.

– Вроде женщина зовет, – неуверенно пробормотал пехотинец.

– Кого, тебя, что ли? – фыркнул Рафин-Е и посмотрел на нас. – Кому еще женщины мерещатся?

Он все же не мог оставить факт без внимания – среди разбежавшихся ивенков должны быть и женщины.

– Это не женщина, – помотал головой Арах. – Это или зверь скулит, или... или ребеночек плачет.

– М-да? – Рафин-Е вдруг стал мрачен и тоже прислушался. Затем пробормотал: – Да ну, какой зверь... Жуки молча плавают, а корова – если заорет, то уж не ошибешься. Не пойму, где...

Теперь уже многие слышали, что из-за стены деревьев доносится слабый писк или плач. Действительно, сразу представлялся брошенный ребенок.

– Это там, – сказал наконец наш командир, указывая в самое сердце болот. – Точно, ребенок. Небось союзнички обронили на радостях, когда в город бежали. – Он вздохнул. – Что ж, надо его забирать.

Мы с кислыми физиономиями переглянулись. Никому, понятное дело, не хотелось без болотных костюмов лезть в грязищу. Впрочем, это и в костюмах сомнительное удовольствие. Тем более какой-то маленький грязный ульдр, заеденный блохами...

– Пошли, пошли... – поторопил кавалер-мастер и по привычке первым вступил в булькающую болотную страну.

Наверно, не стоило идти всей командой. Ребенка могли найти и забрать два, от силы три человека. Я уже принимал участие в спасении «детей», и никакого умиления от этой встречи у меня не осталось.

И все же это был ребенок. Чем ближе мы подходили, тем горьче и жалобнее становился плач. Я даже стал забывать свои обиды и неприязнь. Ну разве виновато это испуганное дитя, что его породил блохастый придурковатый народец?

Мы все невольно поторапливались, хотя болото становилось глубже и холодная вода временами уже щекотала пупки. Каждому хотелось поскорей подобрать крошку и избавить от страданий.

По уши в грязи, мы набрели наконец на небольшой островок, где росло большое разлапистое дерево. Под ним и лежал грязный худой младенец, завернутый в обрывки военной формы цивилизаторов.

Рафин-Е подошел первым, тронул дитя каким-то прутиком, но на руки брать не стал. Это сделал Шилу – он закинул огнемет за спину и запросто подхватил мальца своими ручищами. Тот почти сразу перестал плакать, ощутив себя в надежных руках.

Мы сгрудились вокруг. Невероятно, но все улыбались. Все подбадривали малыша ласковыми словами, каждому хотелось его потрогать, погладить. Когда жизнь сурова, жестока и безрадостна, любой повод побыть сентиментальным принимается с охотой.

– Грязный какой... – проговорил Рафин-Е, впрочем, без неприязни, а скорее с заботой. – А ведь вырастет – будет нормальным гражданином. Будет жить в большом чистом городе, а не тут...

Мы на какую-то минуту примолкли – командир произнес удивительные слова. Никто из нас, я думаю, не испытывал теплых чувств к лохматым и горластым ульдрам, равно как и к их чадам. Но если это невинное существо вынуть из болота и поместить в хорошие условия, оно в самом деле вырастет нормальным разумным человеком. И даже не поверит, если сказать, что его папка с мамкой ночевали под кустами и питались червяками и пиявками.

И не только этот малыш – целое поколение научится бриться, носить чистую одежду, внятно разговаривать и прилично себя вести. И может, не так плохо, что тысячи граждан Цивилизации сейчас месят болото и теряют здоровье, приучая дикарей к простым, в общем-то, правилам бытия?

– Ну, хватит, пошли на маршрут. – Рафин-Е стал серьезен. – Неси его, Шилу, ты ему понравился.

Он уже шагнул в болото и начал засовывать в карман рацию, но вдруг застыл на месте, словно окаменел. И остальные тоже застыли, не смея даже заговорить.

Ветерок сдул с болота легкую дымку, которая всегда витала над водой. Нас окружали несколько довольно крупных островков. И на каждом буйным цветом росла болотная капуста – любимая пища ивенков.

Она была повсюду. Куда ни глянь – везде ее продолговатые мясистые стебли в человеческий рост и заостренные листья с бордовой каемкой.

Мы успели испугаться, но не смогли ничего предпринять. В следующую секунду мир как будто взорвался.

Так, наверно, выглядит пожар на фабрике пиротехники – гул, рассыпчатые хлопки, клубы дыма, подсвеченные разноцветными вспышками, снопы искр... Не знаю, сколько ивенкских ружей было нацелено на нас в тот момент. Наверно, за каждым капустным листиком пряталось не меньше десятка.

Мы почти одновременно упали на землю – большая куча серо-зеленых людей заняла почти весь остров. Кто-то шевелился, но очень немногие. Больше я ничего не успел увидеть, потому что кольцо густого вонючего дыма накрыло нас. Я лишь заметил, что рядом со мной двое или трое «крысоловов» с нечеловеческими воплями колотятся о блеклую траву, брызгая на нее неестественно яркой кровью.

Снова грохнуло, дым стал гуще, и я закашлялся. Попытался встать на колени, но тут на меня кто-то бросился с такой силой, что я закричал от боли. Это был Арах, он насел на меня и никак не хотел слезать, а я орал и что есть сил пытался его отпихнуть. Наконец он отцепился, я глянул на него – и ошалел. У Араха в груди зияла здоровенная дыра, и в ней булькала кровь.

Опять грохот, и из-под моих ног взлетел целый фонтан земли, больно хлестнув по глазам. Я на какое-то время ослеп, и тут меня чем-то треснуло по голове. Я покатился под уклон и через мгновение оказался по самую макушку в холодной воде.

Грохот продолжался. Я вынырнул, кашляя и хватая воздух. Кто-то схватил меня за шиворот, не позволяя поднять голову из воды. Я начал орать и извиваться, но тут над самым ухом раздался голос Нуя:

– Замри!

Я послушался, хотя в легких еще булькала вода, а неудержимый кашель рвал грудь пополам. Один глаз наконец стал видеть. Я сразу заметил Ояза – он нелепо скакал под деревом, а из его горла фонтаном била кровь. Адский грохот продолжался, с дерева сыпалась сбитая пулями листва и кусочки коры.

Сквозь дым прорезался алый огненный отблеск – кто-то из наших жарил наугад из огнемета по кустам. Вдруг навалилась тишина, только потрескивало пламя на поверхности болота. Из меня еще рвался кашель, и Нуй крепко сжал мое плечо.

– Тихо... тихо... – повторял он, словно читал заклинание.

Я и сам знал, что надо не подавать признаков жизни. Наверняка ивенки с самострелами все еще пялились на нас из капусты и ждали, когда кто-нибудь недобитый пошевелится.

Все медленно затихало. Тишина становилась гуще, тяжелей и наваливалась, словно глухое одеяло. Вот уже и пламя на воде задохнулось, слышалось только бульканье болотных пузырьков. Дым еще гулял меж кустов и кочек, мы ждали, когда его не станет.

Заплескалась вода, и на островок выполз кто-то из наших. Он выбрался на четвереньках и некоторое время так и стоял без сил. Меня всего колотило, я тоже хотел выбраться, но Нуй еще сильнее сжал мне плечо. Он ждал, не обрушится ли на вылезшего огонь и грохот из зарослей капусты.

Ничего не произошло. Из воды выбрались еще двое. За ними решили показаться и мы с Нуем. Всего – шестеро уцелевших. Выжили только те, кто прыгнул в болото и просидел по уши в грязи и воде до последнего выстрела. Но и болото не всем позволило спастись – несколько продырявленных тел плавало и там.

Островок был весь завален мертвыми. У меня в ушах стоял какой-то свист, в глазах – все мерцало, как в плохом телевизоре. И я никак не мог осознать, что это происходит со мной и по-настоящему, а не в фантазиях.

Я увидел мертвого Шилу, который по-прежнему сжимал ребенка. Их убила, кажется, одна пуля. Из-под Шилу натекло столько крови, что можно было пускать кораблики. Впрочем, ото всех было много крови. Она залила весь островок.

Потом я увидел Ояза – он полулежал, привалившись к дереву. Его голова была неестественно запрокинута набок. Она держалась, как говорят, на одной ниточке. Кровь пропитала форму и продолжала выходить слабой медленной струйкой.

Нуй нашел одного живого. Это был Улса, ему оторвало руку. Мы стояли и не знали, как ему помочь, просто смотрели. А он уставился в небо и не моргал, только губы мелко-мелко дрожали. Потом дрожь перешла на всю челюсть, потом все его тело несколько раз дернулось, спина выгнулась – и он умер.

– Идите, помогайте! – позвали нас.

Наш кавалер-мастер лежал почти весь в болоте, только ноги на сухом берегу. Бойцы ползали вокруг и шарили в болоте, они искали рацию. Мы неохотно присоединились. Вода была перемешана с кровью, меня подташнивало. К счастью, Нуй довольно быстро отыскал черную коробочку с антенной.

– Только бы пуля не разбила, – проговорил один из бойцов, стряхивая с рации воду. Понажимал на клавиши, прислушался и, наконец, с облегчением кивнул – работает.

Без рации мы не смогли бы выбраться, ведь мы не знали, где находимся и в какой стороне свои.

– Нападение на пехотную группу «Крысолов», – проговорил боец в рацию. – Есть пострадавшие, в том числе командир группы. Всем, кто на связи...

Обязательно нужно говорить, что пострадал командир, – объяснил он чуть позже. – А то никто не почешется. И не надо говорить, что убит, просто пострадал. Так быстрее прилетят.

Потом мы, скользя на окровавленной траве, собирали трупы в одну большую кучу. Четырнадцать пехотинцев и командир, кавалер-мастер Рафин-Е. Последнего мы почему-то не решились класть вместе со всеми, устроили рядышком, отдельно. Наверно, интуитивно – он ведь всегда был как бы отдельно.

Искали живых, щупали пульс, слушали дыхание – но живых не нашлось. Пули ивенков были тяжелыми, тупоносыми и тихоходными. Они не прошивали человека насквозь, они скорее проламывали его, как удар киянкой. Любое ранение становилось смертельно опасным из-за болевого шока и потери крови.

Почему-то я был почти спокоен. Более того, в голове и в теле появилась странная легкость. Не потому, что я уцелел... не знаю, почему. Я складывал мертвецов в кучу, словно это были просто дрова. Я не знал, что шок наваливается позже, гораздо позже.

Наконец донесся такой знакомый и родной свист реактивных двигателей. Два реаплана зависли прямо над островом. Затем один – весь обвешанный пушками и пулеметами – принялся описывать круги над болотом. Второй опустился, окатив нас фонтаном грязи. На островок выбрался незнакомый офицер в новенькой, хорошо подогнанной форме. С ним четыре угрюмых штурмовика-охранника, которые не проявили к нам интереса, принявшись вглядываться в болото.

Мы молча смотрели на офицера, говорить было нечего. Он с задумчивым видом обошел вокруг груды убитых, где-то задержался, разглядывая подробности, удивленно покачал головой. Потом остановился возле Шилу, сжимающего мертвого младенца.

– Ивенок! – с удивлением сказал офицер – то ли нам, то ли сам себе. – Откуда он?

– Здесь был, – хрипло ответил кто-то из наших.

– Точно ивенок. Глядите – и скулы, и глаза... Это что же – они своих детей подкладывают, чтобы вас подманить?

Затем он склонился над телом Рафина-Е, похлопал по его карманам, проверил подсумки, что-то вытащил. Наконец, отошел к воде и, сорвав большой пучок травы, принялся вытирать кровь с обуви.

– Все, жгите тела, – сказал он. – Нет, постойте!

Офицер еще раз подошел к мертвым и задумчиво оглядел их, заложив руки за спину.

– Жгите, – подтвердил он. – Но сначала снимите со всех сапоги. Раздадим союзникам.

Я лично стащил с покойников только две пары сапог. Другие работали шустрей. Мне вовсе не было противно или обидно, я вообще ничего не испытывал. Я просто снимал сапоги – не пропадать же?

Странное открытие мне сегодня выпало сделать. Оказывается – никакой я не воин, не защитник, не цивилизатор. Я всего-то кусочек слизи, кое-как скрепленный ломким скелетом. Меня запросто пробивает безмозглая железка, и ничего от меня не зависит. Даже собственная жизнь.

Полтора десятка опытных бойцов во главе с командиром не смогли себя уберечь. Всех побило тупое железо, и с таким трудом скопленные уцим моментально обратились в прах. Из праха пришли – в прах ушли. Смешно.

Если бы не Нуй, который вовремя столкнул меня в болото, сейчас и с моих ног стаскивали бы сапожки. И носил бы их краснобородый орангутанг с человеческими задатками. А мои жалкие притязания на общественный статус, на хорошую жратву и белые носки два раза в день исчезли бы, просто развеялись в пространстве. Смешно, не верите?

Меня так и подмывало похихикать в кулак. Я-то, дурак, даже страха не испытывал, когда влезал в эту форму. Думал, мир крутится вокруг, а я спокойно на него смотрю. Думал, война – это удобный тир. С одной стороны, я – хитрый, осторожный, хорошо замаскированный. С другой – хорошо освещенная мишень.

Оказалось, совсем не то. Вместо тира я попал в горящий дом с запертыми дверями, где рушатся балки, проваливаются полы, мечутся обезумевшие люди. Попробуй тут прицелься. Сдохнешь, даже пискнуть не успеешь.

В тот же вечер команду «Крысолов» вернули на базу для переукомплектования. Я лежал в казарме, смотрел на пустые кровати и ни о чем не думал. Рядом болталась мокрая одежда, отстиранная от крови.

Потом мне приснился большой банкетный стол, за которым собралась вся наша команда. Шилу держал на руках ребеночка, у которого почему-то было лицо Рафина-Е. И тот все время повторял: «Дяденька, сдохли наши хомячки, дяденька...»

А рядом сидел Арах, ковырялся в пробоине на груди, вытаскивая осколки костей и пуль, и вежливо у всех спрашивал: «Простите, вы не знаете, сколько уцим вычитают за утерю сердечного клапана?»

И Ояз был тут, он все время подпрыгивал, а его наполовину оторванная голова болталась в разные стороны. Потом он расстегнул бушлат, и оказалось, что у него тело женщины. А Улса присыпал перцем собственную отстреленную руку и брезгливо говорил: «Тут совсем не умеют готовить...»

Я спал долго-долго и не слышал утренней сирены. И плевать я хотел на эту сирену.

* * *

Рафин-Е был почти мальчишкой. Новый командир группы «Крысолов» оказался, напротив, солидным дядечкой. У него присутствовали и морщинки вокруг глаз, и складочки на подбородке, имелось также и небольшое брюшко.

Он назвался нам статс-мастером Отон-Лидом. Мы стояли перед ним довольно небрежно – нас было всего шесть человек, и всякий понимал, что это не настоящая команда и не настоящее построение, а одна видимость.

Отон-Лид долго и задумчиво нас оглядывал, хмурился, морщился, почесывал переносицу и поджимал губы.

– Опытные есть? – спросил он.

Трое из шестерых чуть выступили вперед, в том числе и Нуй. Статс-мастер протяжно вздохнул, и это вышло демонстративно. Мол, навязали на мою голову сопляков и неумех...

«Сопляки и неумехи» ничуть не оскорбились. На наших глазах погибла почти вся группа, мы выжили и знали себе цену.

– Пока не дадут пополнение, – проговорил новый командир, – вы не можете считаться боевой группой. Но вы же хотите, чтобы ваше холо росло каждый день?

Хотим. Конечно, хотим. И что?

– В операциях участвовать вы не можете, так что пока побудете внутри базы. Постоите на постах внутреннего периметра или на хозработах. Люди везде нужны. Может быть, я вас поставлю на сопровождение воздушных или наземных рейсов.

А интересно, ваше благородие, как бы вы смотрелись с пробитой башкой, да еще кверху пузом в водавийских болотах? Куда бы вы засунули свое драгоценное холо?

Не знаю, откуда взялось это дурацкое высокомерие и презрение к его чистенькой форме. Я ничего не мог с собой поделать. Видимо, подошла очередная стадия дегенерации – превращения человека в придаток к собственной доблести. Хотя вроде и доблести особой пока нет...

– ...Выслуга сохраняется в прежнем объеме, пока вы находитесь на этой службе, – продолжал Отон-Лид. – Так что не волнуйтесь, на любой временной работе ваше холо будет расти в прежнем темпе...

Я ничего не имел против статс-мастера, однако какие-то пакостные мыслишки то и дело просились наружу. Я пережил смерть своего командира, и это, видимо, наложило отпечаток. Командиры, опытные да умелые, гибнут. А сопляки и неумехи выживают...

– ...Так что построения проводятся в обычном порядке, после каждого приема пищи. В любой момент для вас может найтись дело. Вы, конечно, имеете право отдохнуть, но вы же заинтересованы, чтобы ваше холо росло непрерывно?

Рафин-Е тоже был уверенным в себе, несгибаемым и нержавеющим. А теперь он – кучка пепла на неведомом островке. А его сапожки достались человекообразному существу, не умеющему завязывать шнурки. Тоже, наверно, мечтал о быстром холо...

Откуда же это дурацкое высокомерие?

– Вы свободны! – объявил наконец статс-мастер Отон-Лид.

– Как он тебе? – спросил Нуй, когда мы уже шли в казарму.

– Ничего особенного. – Я равнодушно пожал плечами.

– Я мог быть командиром «Крысолова», – сообщил Нуй, понизив голос.

– Да ты что! – сразу оживился я. – Как это?

– У меня же второе холо. Могу стать сразу кавалер-мастером.

– Ну и?..

– Да не хочу. – Он махнул рукой. – Чего хорошего?

– Много чего! Еда хорошая, ночевка тоже небось получше, чем наша казарма.

– А что ночевка? Тут триста человек, а там будет тридцать... Не такая уж разница.

– Ну, знаешь ли...

– Нет, мне тут веселей. Что будешь сейчас делать?

– Не знаю, не хочу ничего. Спать, наверно.

И тут мне захотелось поговорить о том, что не давало мне покоя последнее время, что обжигало внутренним холодом или, наоборот, согревало.

– Нуй, – сказал я, остановившись. – А ведь это ты спас меня.

– Ну да. – Он пожал плечами.

– Я мог погибнуть.

– Конечно, мог!

– Нуй, ты не понимаешь... Я ведь мог подохнуть, а ты меня спас. Я не знаю, как тебе отплатить, нет такой цены...

– Тебе и не надо платить, – очень серьезно произнес он. – Помнишь, ты мне брызги от жуков дал? Я тебе тоже не платил, только выпить принес. Зачем платить?

– Ну, да... – пробормотал я, малость опешив. Кажется, в языке Цивилизации слово «платить» имело только один смысл.

– Все нормально, – сказал Нуй. – Теперь всегда будем друг другу помогать, только давай не будем считать, кто сколько раз кому помог?

– Да, – пробормотал я. – Конечно, не будем.

Я тем не менее невольно начал считать. Сухая куртка, стопка носков, выпивка... А от меня что? Кроме средства от жуков, ничего. Может, поделиться секретом, как бесплатно ходить к девочкам? О-ох, ну я и дожил!

Стоило мне улечься в казарме, как в глаза полезли пустые кровати. Спать уже не хотелось, но и шататься по базе желания не было. Я начал раздумывать о том, что гибель «Крысолова» – серьезная тема для большого пронзительного произведения. Я мог бы читать его молодым бойцам по вечерам. Они бы слушали и грустили. Погибшие люди достойны того, чтобы о них хоть кто-то грустил. Даже если погибли не за идею, а за холо. Они же не виноваты, что нет идеи?

Как бы там ни было, а произведение нужно сначала сочинить, а потом все остальное. Как раз с этим у меня сразу возникли проблемы. Прямо с первых строк.

Серьезные вещи следует начинать с какой-то коренной мысли. Нужно задавать тему, мелодию, ритм. А мелодия в этой истории была слишком уж простецкая: ребята хотели заработать, да не вышло – погибли.

Таким образом, всякая патетика и героика исключались. Существовал такой вариант, как реквием. Дескать, люди, чтобы прокормить себя, ввязались в войну, которую не они начали. И сложили головы, не вкусив ни славы, ни богатства.

Реквием получался аполитичным. Выходило, что Цивилизация бросает своих граждан на смерть ради каких-то маловразумительных принципов, а на самом деле – ради белого угля. За это меня по головке не погладили бы. А вставать в ряды идейной оппозиции с моим нулевым холо опасно. Да и ради чего, собственно?

Нет, поэзией здесь и не пахнет. И потом, кто заставлял этих парней ввязываться в войну? Могли бы тихонько работать на каких-нибудь рисовых полях или угольных копях, добывать ресурсы для Цивилизации и уцим для себя.

Одним словом, куда ни глянь – сплошная дрянь. «Ладно, обождем, – подумал я. – Вот заработаю побольше холо, обеспечу будущее – сяду за книгу воспоминаний. Нет, воспоминания и мемуары – плохие слова. От них тянет стариковщиной, лекарствами, пыльными углами и облупленными комодами. Может, дневники? Дневники пишут ботаники и географы, а не литераторы. Ладно, придумаю что-нибудь...»

В этот самый момент ко мне нерешительно приблизился незнакомый боец в голубом комбинезоне комендантской команды.

– Пехотинец Беня? – почтительно спросил он.

– Да. – От удивления я даже привстал на кровати.

– У меня поручение от помощника коменданта альт-мастера Щербы.

– От кого?! – У меня отвалилась челюсть.

– Альт-мастер Щерба приглашает вас на свой день рождения, – сказал тыловик и вежливо улыбнулся. – Мне поручено проводить вас.

* * *

– А что такое день рождения? – спросил меня тыловик, когда мы свернули с желтой линии и зашагали по синей.

– Это день, когда человек родился, – рассеянно ответил я.

– Да-а?! – изумился он. – А разве альт-мастер Щерба родился только сегодня? Такого не может быть!

– Может, – сказал я, не особенно вдумываясь в смысл.

Я вошел, провожающий остался за дверью. В первые секунды у меня голова пошла кругом – я такого давно уже не видел.

Стоял длинный стол, за ним – десятка три людей. В основном серая и голубая одежда, но попадалась и наша болотная униформа. Все, судя по глуповатым ухмылкам, приняли уже не по одной бутылочке веселящего напитка.

Во главе стола – большой, круглый и теплый, как солнышко, Щербатин.

– Давай-давай, проходи! – Он поманил меня рукой. Затем небрежным шлепком согнал какого-то парня, освобождая мне место рядом с собой.

Я упал на скамейку, оторопело глядя вокруг себя. Стол был весь заставлен картонными тарелочками и бутылочками. Пей, ешь, веселись...

– Пробуй, – сказал Щербатин, двигая мне одну из тарелочек.

– Я только с обеда, уже напробовался.

– Ты пробуй, а потом говори!

– Щербатин, я не знал, что ты помощник коменданта. Да еще день рождения...

– Беня, я понятия не имею, когда у меня день рождения. Вообще-то первого октября. Но, представляешь, тут нет никакого октября. Ни первого, ни второго, ни третьего.

Он, похоже, уже здорово налакался из бутылочек.

– Раз так, извини, что без подарка.

– Оставь, Беня, что с тебя взять? Попробуй еду наконец, а потом будешь извиняться!

Я попробовал. Это был комбикорм, однако не простой. У этого имелся вкус, не знаю, какой, но приятный.

– Вкусно. Что это такое?

– То же самое, – самодовольно улыбнулся Щербатин. – Но с добавками. Вкусовые добавки полагаются после первого холо.

– У тебя уже холо? – Я удивился, хотя удивляться, наверно, не стоило.

– Нет, нет, нет! Пока я такой же оборванец, как ты. Ноль в квадрате. Ноль целых, ноль десятых. Теперь выпей. Ну пей, неужели заставлять!

Заставлять ни к чему, я, конечно, выпил. Веселья почему-то не прибавилось, только закружилась голова.

– А теперь вот этим закуси, – радушный Щербатин придвинул очередную тарелочку с небольшими лепешками бело-розового цвета.

– Ну и что это? – Я надкусил лепешку, похожую чем-то на рыбную котлету.

– Ни за что не угадаешь! Натуральный продукт, результат переработки червячной пульпы. Той, которую мы с тобой имели счастье добывать, Беня!

Я переменился в лице и положил лепешку обратно.

– Зря брезгуешь, – тут же прореагировал Щербатин. – Натуральная еда, как и наркосодержащие напитки, доступны тебе только здесь, голь ты перекатная. Насладись же яствами аристократии!

Я никак не мог расслабиться и насладиться всем в полной мере. Слишком уж все непривычно и дерзко как-то. Мне так и казалось, что сейчас зайдет наш новый командир, глянет исподлобья и скажет: та-а-ак!

А впрочем, что с того? Пусть заходит. Я – свободный гражданин Цивилизации, мне об этом сто раз напоминали. Впрочем, еще не гражданин, но это не важно. Вон, другие сидят, пьют – и ничего...